Текст книги "Родники рождаются в горах"

Автор книги: Фазу Алиева

 
Спасибо вам, мои односельчане!
Всю жизнь обязана я вашей доброте,
Улыбкам вашим, и веселым и печальным,
И вашей умудренной простоте…
И с возрастом я понимаю лучше,
О люди добрые, все чудо доброты!
В душе моей не выращу колючек —
Вы с детства в ней посеяли цветы.
 
 
* * *
 
 
Бусинка держится только на нити.
 

(Пословица)

До поздней ночи мама готовила еду мне в дорогу: пекла хлеб, варила халву. Она была еще добрее и ласковее, чем всегда, и не сводила с меня печального и нежного взгляда.

После обеда к нам стали приходить женщины. Одни несли сыр, сушеную колбасу, другие – пироги, сладости.

– Ты решилась, Парихан, так далеко отпустить дочку. Вот ей гостинцы на дорогу…

– Не знаю, как я буду без Патимат, – говорила мама. – Она ведь самая старшая. Я всегда ее считала скорее сестрой, чем дочкой. Земля у меня под ногами дрожит. А вы, дорогие, спасибо, не забываете мою Патимат. Мне даже неудобно, у всех руки заняты, ногами двери открываете. – Мама не успевала принимать от гостей свертки, миски, узелки с угощением.

– А как Омардада, одобряет отъезд Патимат в город? – спрашивали некоторые.

– Да они вместе все это и затеяли. Неужели я решилась бы на такой шаг без совета Омардады и Халун? Что ж! Если цыпленка с неокрепшими крыльями посадить на насест, он упадет. Пусть же у Патимат окрепнут крылья. Ахмед всегда хотел, чтобы она училась…

Односельчане понимающе кивали головами.

– Да, теперь не те времена! Нас не могли учить, а нашим детям нужно учиться!

…Мы с мамой уложили вещи в деревянный чемодан, привинтили петли, повесили замок величиной в кулак. Сестры уснули, и я слышала, что мама не спит – все ворочается с боку на бок.

Она тихонько окликнула меня.

– Ты уже взрослая, Патимат, – заговорила она, приподнимаясь на постели. При свете луны я видела ее немолодое, исстрадавшееся, но сейчас такое счастливое лицо. – Выслушай меня. У нас, горцев, есть сокровище. Оно острее лезвия кинжала, выше самой недосягаемой горы, глубже бездонного моря. Название ему – намус. Я не заговорила бы с тобой об этом, если бы ты не уезжала. Слово «намус» мы произносим редко, но помнить должны всегда. Оно тысячелетиями выковывалось смелыми горцами, подобно железу в кузнице, его веками ткали, как ковер, гордые дочери гор. Прекрасны наши девушки – дочери, и намус надо беречь, как их красоту. Дороги нам наши сыновья – джигиты, и намус мы, горцы, должны сохранять, как от бед ограждаем первенца. Ты далеко уезжаешь, но запомни, что я каждый день, каждый час буду думать о тебе. Спокойствие ко мне вернется только вместе с тобой.

– Мама, – говорила я, обнимая ее, – не волнуйся. Я запомню на всю жизнь все, что ты мне сказала.

Мама гладила мне лицо, волосы, и я чувствовала мозоли на ее руках…

С восходом солнца я была уже в поле. На меже у моей родной делянки в клевере искала веточку с четырьмя листиками. Мама, отдыхая, всегда искала ее; утверждала, что эти четыре сросшихся листика приносят счастье.

– Если найду, выдержу экзамены! – приговаривала я, роясь в прохладном клевере и искренне веря, что маленький колдун, попавшись мне в руки, поможет исполниться моему желанию.

Долго не давалось мне счастье! Наконец я спрятала находку на груди и хотела было бежать к маме, обрадовать ее. Но вдруг, посмотрев в сторону кладбища, я помчалась туда, к могиле отца. Ничем не выделялась среди других могила, как и все, заросла полевыми цветами. Желтоглазые ромашки не мигая смотрели на меня, будто о чем-то спрашивали. Листья деревца, разросшегося над могилой отца, казалось, шептали мне:

«Счастливого пути!»

Я вернулась домой. Мама сказала, прижав мою голову к груди:

– Я не напоминала тебе, чтобы ты сходила на кладбище. Была уверена, что ты и сама не забудешь.

Голос ее дрожал, и я отвернулась, чтобы она не увидела моих слез.

Если бы вы побывали в нашем ауле и хоть раз увидели, как провожают у нас в дорогу, не забыли бы никогда этой картины. Я выхожу из дому, мой чемодан несут Нажабат и Асият. У ворот с полным кувшином родниковой воды меня ждет мама. Мы идем вчетвером по нашей улице, к нам пока никто не подходит – таков обычай. У своего дома стоит Халун, тоже с полным кувшином воды. Мажид спускается с лестницы с чемоданом. Он едет со мной. Омардада распахивает перед сыном ворота – старик, увидев меня, прячет глаза. Халун тоже чувствует себя неловко – оба они уверены до сих пор, что Мажид отказался от меня.

Вот мы поравнялись с их домом. Халун кивнула моей матери:

– Иди вперед, Парихан!

– Нет, нет! Иди ты, Халун! – возразила мама.

Теперь Халун, Омардада и мама шли впереди. Я и Мажид – следом. Мажид был очень печален, я не стала с ним заговаривать – не хотелось тревожить.

Вдруг Омардада нагнулся, лицо его просияло. Он поднял подкову.

– Удачным будет твой путь! – воскликнул он. Старик передал мне находку, я трл раза подула на нее и протянула Мажиду. Он улыбнулся чуть-чуть насмешливо и повторил мои действия.

Пока мы шли к шоссейной дороге, к нам присоединилось больше половины аула. И взрослые и дети вышли проводить нас, ребятишки смотрели на меня восторженно и снизу вверх, как смотрят на высокую вершину.

Омардада взял меня за руку. Мы отстали.

– Знай, Патимат, что я уважаю ученых, но я бы тебя не послал в далекий город, если бы это не было желанием твоего отца. А раз уж ты едешь, то должна знать, как вести себя. Говорят, что «и одного дня много, чтобы научиться плохому, и тысячи дней мало, чтобы научиться хорошему». Платье надо беречь, пока оно новое. Там, в Москве, с младшим будь как старшая, к советам старших прислушивайся. Вставай раньше всех, ложись позже всех. Дружи с теми, кто может тебя научить хорошему. Дружбу береги. Если тебя хорошей назвали – это на всю жизнь, если плохой – тоже навсегда. Мой отец, дай аллах омовения всем его грехам, говорил: «Первую часть ночи размышляй о своих недостатках, вторую – о недостатках других. Увидел недостатки у человека, не говори о них вслух, хорошо подумай, не найдешь ли ты их у себя». И главное запомни – ты едешь в Москву, там по тебе будут судить обо всех нас.

– Я все запомню, Омардада.

– Я знаю, что ты не забудешь, поэтому и говорю, – Омардада вложил мне в руку десятирублевую бумажку. – Пригодится тебе, доченька!

Я старалась держаться как можно солиднее. Еще бы! Ведь на меня обращено столько взглядов. Но стоило мне самой посмотреть на кого-нибудь из соседей, сердце мое таяло, как сливочное масло на солнце, а глаза наполнялись слезами. Мне хотелось всех обнять и каждому сказать «спасибо». Всю жизнь меня окружали ваши заботы, ваша доброта, любимые мои соседи. Спасибо тебе, дорогая Унайзат, в день кончины моего отца ты согрела меня и сестер своей добротой. Не раз я, дорогая Хандулай, сидела у твоего домашнего очага, пока мама не вернется с поля. Поклон тебе, седобородый Гаджи, за то, что ты забавлял меня, сироту, раскачивая на молотильных досках. А ты, знаменитый лудильщик аула! Помнишь, как ты заботливо запаял да еще и украсил рисунком разбитый мною у родника кувшин? Мама до сих пор не знает, что этот кувшин составлен из нескольких кусков. Смогу ли я забыть нашего пастуха – в печальные, горестные дни он развлекал меня игрой на зурне. А бабушка Издан, ты ведь не раз вытирала мне нос зимой своим мягким, пушистым платком…

Я уношу с собой взгляд ваших глаз, доброту ваших сердец, они всегда будут согревать меня в морозной Москве.

Мажид остановил попутную машину. Я старалась больше ни на кого не смотреть, чтобы не заплакать. Нажабат и Асият вытирали слезы. Мама старалась казаться веселой. Халун плакала не таясь.

Я села в кабину, Мажид – в кузов. Мама снизу подала руку Мажиду.

– На тебя я надеюсь… Только на тебя… Помни, у нее нет брата.

– Не беспокойся, Парихан. До свидания!

– Счастливого пути…

Так и вошла в мою память мама с кувшином родниковой воды в руке, другую руку она приложила к глазам, как козырек… Солнце отражалось в медном кувшине. Я уезжала и увозила в своем сердце суровые, справедливые и величественные законы наших гор.

Если в очаге одного аварца сохранилась искра огня, он передаст ее соседу, и от этой искры во всех очагах аула дружно запылают огни. Если лишь у одного горца в ауле осталась пригоршня муки, он поровну разделит ее с соседями, чтобы в каждой семье была похлебка на обед. Заболел кто-нибудь, покой нарушен в сердце каждого. Коль в чьем-то доме играют свадьбу, ты не увидишь дыма над трубами других домов. Но, если уроженец села совершил поступок, запятнавший честь горца, все жители судят провинившегося. Прославился кто-нибудь, весь аул гордится героем. Не за пиршественным столом горцы угадывают друга, его узнают, когда в доме беда.

Законы гор – это не толстые книги… Это последняя искорка огня, которую одна мозолистая рука передаст другой. Это свадьба, на которую приглашается весь аул… И это, наконец, похороны, на которые собираются все жители горевать вместе с родными покойного. Вот они – простые законы гор. Они записаны в сердце каждого горца.

 
И зовет меня к себе Москва…
Моя Родина необозрима,
Все дела ей мои,
Все слова!
Я веселая дочь Дагестана.
Дар гортанный с рожденья мне дан.
Я звеню, я пою неустанно.
Я вливаюсь в страну – океан.
 
 
* * *
 
 
Вода для мельницы не бывает лишней.
 

(Пословица)

Вот она, Москва! Город, который еще так недавно жил для меня только в мечтах…

Вот мы вышли с вокзала, спустились в метро. Люди! Куда все они так спешат, словно горные потоки весною?

– Мажид! Что-то, наверное, случилось! Как много народу! Куда бегут?

– Привыкай, дорогая, к городской жизни. Это тебе не горный аул. Ты и представить пока не можешь, сколько здесь людей.

На улицах – машины, словно отары овец без чабана, идут куда попало – влево, вправо, вперед. Я боялась отпустить руку Мажида.

– Смотри, Патимат, все на тебя смотрят! – сказал Мажид.

Действительно, многие обращали на меня внимание – даже из машин высовывались, улыбались. Я приосанилась.

Я старалась заглянуть в стекла больших окон, мимо которых мы проходили. В одном из них я увидела свое отражение и даже остановилась. Платье из пестрого сатина мама сшила мне так, как было принято у нас в ауле. Оно совершенно скрывало мою худую фигуру. Белая мамина шаль, которую я впервые повязала на голову, кистями касалась моих пяток. На ногах у меня были парчовые чувяки – подарок Халун. «Так вот почему все на меня смотрят! Я очень нарядная», – решила я. По-прежнему не выпуская руки Мажида, шла рядом. Я так была довольна собой, что даже забыла про свой курносый и широковатый нос – постоянное мое огорчение. Я поправила волосы на лбу, чуть приподняла на плече шаль – пусть москвичи любуются моими длинными черными косами! Мы шли довольно быстро, я оглянулась – никто на меня уже больше не смотрел, только Мажид поглядывал да слегка улыбался.

Особенно трудно приходилось ему со мной переходить через улицы. Я пугалась машин, цеплялась за руки моего спутника, дрожала, как лист на ветру, и долго не решалась ступить на мостовую.

– Ты смотри, Патимат, на зеленый огонек! – уговаривал Мажид, но я могла смотреть только на машины, то бестолково бросаясь бежать, то испуганно топчась на месте.

…К вечеру я уже устроилась в общежитии, и Мажид повел меня к Тимирязевской академии. Дома, дома, деревья, зелень, цветы… Лес!

– Где же академия? – спрашивала я.

– Вот все вокруг и есть академия, Патимат.

По правде говоря, я мало что понимала – я все время была какая-то оглоушенная и безмерно счастливая. Восторги мои, правда, порой охлаждала мысль: «А вдруг я не выдержу экзаменов, не попаду», – но я старалась об этом не думать; Впрочем, Мажид был довольно строг со мной.

– Пока ты не сдашь экзамены, мы никуда с тобой ходить не будем, – заявил он. – Будешь заниматься…

Я взялась за книги.

Вот по этой аллее еще утром я шла в неизвестность. Сердце подпрыгивало, щеки горели. Моей жертвой стала первая попавшаяся мне на пути полевая ромашка! «Сдам, не сдам, сдам», – обрывала я лепестки. Первый экзамен!

В свое время я была уверена, что ни у одного полководца ни перед одной самой ответственной битвой не было в душе столько вдохновения и энтузиазма, как у меня перед первым экзаменом.

Экзаменаторов я представляла необычными людьми… все вокруг таким торжественным, ни на что не похожим…

И что же! Я бегу по той же аллее, подпрыгиваю, готова обнять всех. Какой сегодня прекрасный день! Первый экзамен сдан. А преподаватель такой же человек, как и все. Тот, кто задал мне первый вопрос: «Какие основные культуры выращивают в горах?» – был похож на Омардаду. Такие же ласковые глаза, такая же седая борода. И мягкая улыбка. Только у Омардады руки большие и шершавые, а у экзаменатора – белые, тонкие, худые. Мне не приходилось видеть таких рук у мужчин-горцев.

– По твоим глазам вижу, что сдала! – сказал Мажид, вставая со скамейки.

– Да! Все боюсь, что это мне приснилось!

– Сегодня ты свободна. Куда пойдем?

– Ты же обещал после первого экзамена – на Красную площадь.

– Идет!

…Прошло еще десять дней, полных волнений и надежд. И вот я студентка Сельскохозяйственной академии имени Тимирязева. Отыскав свою фамилию в списке зачисленных, я выбежала на улицу и, прижавшись к первому попавшемуся мне дереву, заплакала. Мне хотелось кого-то благодарить за радость, выпавшую на мою долю. Но кому, собственно, сейчас сказать «спасибо», я не знала. Если бы очутиться рядом с Омардадой, увидеть маму, сестер, Халун! Встретить любого из наших соседей! Но я была далеко от родных мне людей… Передо мной возникли наша маленькая делянка и лицо моей матери, склонившейся над созревающими колосьями…

Мажид подбадривал меня:

– Теперь-то уж тебе нечего плакать, Патимат. Скорее на почту. Пошлем телеграмму в аул.

– Мажид, милый Мажид! Если бы не ты…

– Хорошо, Патимат, хорошо! Куда мы пойдем сегодня?

– Пойдем побродим по Москве, сходим в Третьяковскую галерею.

…Я проводила Мажида на вокзал и первый раз совершенно одна возвращалась обратно. И добралась бы вполне благополучно, если бы не последний переход через улицу. Неподалеку от общежития я забыла обо всех правилах, проскальзывая между останавливающимися машинами, и побежала через дорогу. Дважды прозвучал свисток. Я не знала, что означают эти свистки. И вдруг передо мною появился милиционер.

– Штраф! – сказал он, открывая сумку.

– Что? – удивилась я.

– Вы перебежали улицу в неположенном месте.

– Но мне надо в общежитие…

Теперь уже настало время удивляться милиционеру. Он внимательно на меня посмотрел, чему-то улыбнулся.

– Ну, ладно, гражданка. Идите в свое общежитие. Учитесь соблюдать правила уличного движения…

Я тихо пошла. Он, по-прежнему улыбаясь, смотрел мне вслед…

В общежитии было пусто. Соседок по комнате не было. Около их кроватей стояли чемоданы. Один был полуоткрыт, – видимо, хозяйка его перед уходом торопилась. И вдруг мне стало стыдно за мой запертый огромным замком чемодан. Я вынула ключ, завязанный в уголок носового платка, положила на шкаф свой огромный замок. Теперь и мой чемодан был отперт… Замок нам в дальнейшем очень пригодился – мы им кололи орехи, которые присылали в посылках.

– Ну, Клава, что у нас есть, кроме сырой картошки? По кастрюлям гуляет семибалльный ветер! – засмеялась Люба, входя после лекции в комнату.

– Как-нибудь дотянем до завтрашней стипендии, – отозвалась Клава. – Устроим пир горой.

– Придется вывернуть кошельки, – предложила я, кладя на стол медные монеты…

Когда я с селедкой и хлебом вернулась из магазина, Люба чистила картошку, Клава собирала со стола книги.

– Хлеб, картошка и селедка – вот банкет студенческий.

Мы весело ужинали, как вдруг Клава спохватилась?

– Девочки, мне ведь на свидание!

– Ну, подумаешь, свидание! Не ходи сегодня! Алеша еще больше тебя будет любить, – сказала Люба.

– Что вы, девочки! Он такой обидчивый!

– Во избежание кровопролития на почве ревности соберем Клаву на свидание! – выкрикнула я.

– Это тебе не Кавказ! – засмеялась Люба. – Тут все обойдется мирно.

За полчаса мы общими усилиями «собрали» Клаву. Кто-то из девушек принес новую жакетку, другая надела Клаве на шею бусы, третья проявила незаурядные способности в качестве парикмахера. Клава казалась очень нарядной и довольной. Вдруг она сморщилась:

– Девочки, стрелка!

– Что за стрелка? – спросила я.

– Чулок! Чулок! – Клава подпрыгивала на одной ноге.

– Это беда уже непоправимая, – мрачно изрекла Света.

– Может быть, поищем? – Несколько рук рылись в связке старых чулок. Наконец подходящий нашли. Он был, правда, чуточку светлее.

– Алеша не заметит! – решили мы, и Клава вихрем вылетела из комнаты.

Не успела за ней захлопнуться дверь, как снова распахнулась. Сережа, наш однокурсник, протянул мне сложенную бумажку:

– Патимат! Тебе телеграмма.

Я с волнением прочитала вслух:

– «Поезд 93, вагон 7, встречай двадцатого Омардаду. Мажид».

Я бегала от одного вагона к другому, пока не очутилась у седьмого. Пыталась ворваться в тамбур, чтобы поскорее обнять Омардаду, но мне помешал встречный поток пассажиров. Наконец в серой папахе, в праздничном гужгате появился Омардада. Даже сквозь шум, царивший вокруг, был слышен серебряный перезвон на его нарядном поясе. Кинжала я не увидела… зато под мышкой он держал аккуратно сложенную андийскую бурку. Сойдя на платформу, старик выпрямился, приложил, по всегдашней привычке, козырьком руку ко лбу и осмотрелся. За ним с хурджинами Омардады на плечах стоял известный мне по фотографии на Доске почета наш тракторист Селим. Я подбежала к Омардаде, но на шею к нему не бросилась – столько в старике было величественной степенности и подтянутости, что я постеснялась.

– О Патимат, Патимат! – Омардада положил мне руку на плечо. – Тебя и не узнать.

– Скажи, дорогой, как мама, Халун? Здоровы ли? Говори скорей!

– Все хорошо. Приветы от всех, соскучились по тебе.

– А вы приехали неожиданно! Почему?

– У нас в горах, дочка, так гостя не встречают. У него три дня даже имени не спрашивают, ведут с ним разговоры… Хоть ты и в Москве, но нельзя забывать обычаи гор… А ты сразу вопросы задаешь.

– Мы приехали на выставку, Патимат, – объяснил тракторист.

Я, как хозяйка, шла немного впереди и показывала гостям город. Омардада был сдержан, ничему не удивлялся, пока не очутился на эскалаторе в метро. Он вытаращил глаза, седые брови его дергались.

– Машаллах! Машаллах![10]10
  Машаллах – удивление, восхищение.


[Закрыть] Какое чудо! Вот так подниматься бы на наши горы, – бормотал он в полном восторге.

Поднявшись, он выразил желание спуститься таким же образом. Я его охотно проводила, гордясь, что сумела удивить невозмутимого старика.

В гостинице Омардада перетрогал все руками, несколько раз открывал краны с холодной и горячей водой, пощупал кровати, постучал по батареям.

– Машаллах! Машаллах! Это, наверное, и есть рай! В твоем доме тоже есть горячая и холодная вода?

– Есть, Омардада.

– Жаль, что я не взял с собой Халун, она ведь ни одному слову моему не поверит.

– Я буду свидетелем, – засмеялся Селим.

Вечером Омардада поехал ко мне в общежитие. Он обязательно хотел увидеть «мой дом». Студенты с удивлением оглядывались на седого горца, в мою комнату набилось много народу. Старик сначала ничего не замечал, внимательно осматривал скромную обстановку, кое-что опять трогал руками и задавал мне всякие вопросы.

– Как у вас много земли даром пропадает! Почему, Патимат, вы не посеете здесь пшеницу? Только трава, цветы да деревья.

– У нас на опытном участке пшеница, Омардада.

– Земля пропадает. Жаль, жаль!

Потом Омардада обратил внимание на моих подруг.

– Скажи им, Патимат, что я говорю. Хорошие, красивые девушки… – Он охотно давал им примерить свою папаху, позволял любоваться старинным поясом. Наконец он взялся за свои хурджины.

– Вот это послала тебе, доченька, Халун. – Он подал мне красный узелок. – А вот это от Парихан. – Старик вынул сверток, обернутый белым платком.

– Клава! – крикнула я. – Пока я здесь все разложу, позови девочек.

Чего только не прислали мне мама и Халун! Мед, грецкие орехи, чуду, сушеное мясо, брынзу, хлеб! Хлеб, выращенный мамиными руками и ею же испеченный. На минуту я закрываю глаза и вижу ее руки, обнаженные до локтей. На доске две горки пышного теста, они догоняют друг друга, поднимаются, увеличиваются. Мамины руки окунаются в тесто, как в пену, отрывают от него кусок. Она ловко перебрасывает его из руки в руку, чтобы оно округлилось. Кладет на дощечку, чуть придавливает ладонью, проводит вилкой по краям… Готово! Мама осторожно собирает с пальцев прилипшие комочки, как ювелир песчинки золота.

А хлеб поднимается в духовке, корка его румянится, запах разносится по комнате. Вот мама вынула его и перебрасывает в руках – теперь трудно отличить цвет хлебной корки от ее пылающих щек.

– Готов! – она ударяет испеченным хлебом о колено, пар, будто вулкан, пышет ей в лицо. Мы, дети, стоим вокруг, чтобы получить из маминых рук горячие ароматные ломти.

А я передаю сейчас подругам пышные куски не успевшего зачерстветь в дороге хлеба…

Когда я пошла в кухню поставить чайник, Омардада последовал за мной. Он долго не мог понять, как можно готовить без кизяка и дров, любовался газовой плитой, проводил ладонью по кафельным плиткам. Я сбегала в комнату, а когда вернулась, Омардада стоял, опершись спиной о кухонный шкаф, и держал в руке кусок черствого хлеба.

– Патимат! – заговорил он возмущенно. – Как это вы бросаете недоеденным хлеб! Что, здесь вас не научили ценить его? Или в городе не понимают, что значит труд пахаря? Если бы понимали, не валялись бы эти раскрошенные сухие куски!

– Иногда хлеб остается, Омардада…

– Надо кормить кур или отдавать коровам…

– Нет у нас, Омардада, ни кур, ни коров.

– Плохо, дочка, плохо! – качая головой, вздыхал Омардада.

Клава и Люба пошли спать к подругам, Омардада остался ночевать в общежитии. Мы долго говорили о наших близких; Омардада рассказал мне все новости аула, а ложась спать, сообщил, что собирается утром идти в Мавзолей. Я решила пойти с ним вместе, тем более что завтра воскресенье и лекций у нас не будет.

Я проснулась рано, но Омардада был уже одет и ходил из угла в угол. Он не мог понять, как это можно не встать вместе с солнцем!

– Подожди, Омардада, надо позавтракать!

– Я боюсь, что опоздаем, дочка. Говорят, что в Мавзолей всегда большие очереди…

Все-таки поесть я его уговорила, но никак не могла упросить, чтобы он не брал с собою бурки.

– Не помешает она, доченька. Бурка в пути – это шалаш.

Так и шагал он по Москве, несмотря на жару, в высокой лохматой папахе, с тяжелой буркой под мышкой. Время от времени он взмахивал свободной рукой и восклицал:

– Машаллах! Если бы я умер, не увидев всего этого, считай, зря бы жил на земле, доченька!

– А куда ты денешь свою бурку, Омардада? Ведь тебя с нею в Мавзолей не пустят.

– Оставлю здесь! – И Омардада положил свою ношу прямо на ступеньки. К счастью, никто из окружающих нас людей не выразил удивления по поводу этого необычного поступка.

Задумчиво спускаясь по ступенькам, Омардада снял папаху. Губы его что-то шептали. Он был взволнован и, как всегда в таких случаях, часто моргал.

Поклонившись гробу, Омардада остановился как вкопанный.

Я тихонько потянула его за руку. Омардада резко выдернул руку и так и стоял, широко расставив ноги. Женщина, стоявшая за ним, легонько подтолкнула старика в спину… Омардада с явной неохотой тронулся с места. Подойдя к своей бурке, он молча сел на нее, вытащил из кармана кисет, насыпал табаку на бумажку.

– Что же вы мне и постоять не дали? Не насмотрелся я вволю, – сказал он обиженно.

– Все хотят, Омардада. Ты же сам видел, сколько народу и перед нами и позади нас.

– А ты ведь сюда каждый день можешь ходить, – сказал он завистливо.

Не успела я ему ответить, как раздался бой кремлевских курантов. Омардада оглянулся вокруг.

– Это часы, – сказала я, показав на башню.

Омардада, широко расставив ноги, приложил козырьком ко лбу ладонь.

– Машаллах! Машаллах! Как жаль, что я не взял с собой Халун, – повторил он несколько раз. Потом снова сел, взял меня за руку. – Знаешь, Патимат, тебя тогда еще не было, один год мы очень бедствовали. Нечего было есть, нечего на себя надеть. До того доходило, что, когда женщины шли за водой, глашатай с крыши объявлял, чтобы мужчины не выходили из домов – такие на бедняжках были лохмотья… И по приказу Ленина нам в аул привезли и еду и одежду. А иначе бы погибли. С тех пор я все мечтал увидеть его…

– Мы еще раз придем сюда!

– Конечно, доченька!

– А теперь, Омардада, поедем на выставку. Селим, наверное, давно уже нас ждет.

– Лахавлавала! – Омардада встал и взял под мышку бурку.

Восторгам Омардады не было предела. Еще у входа, прищурив один глаз, он долго смотрел на женщину, держащую над головой сноп пшеницы.

Вот здесь ценят труд пахаря! Хлеб – основа жизни, здесь понимают это.

Целый день ходили мы по выставке от одного павильона к другому. И прежде всего Омардада подходил к пшенице, брал зерна в ладонь, пробовал зубами. Он заставлял меня задавать вопросы тем, кто показывал плоды своего труда. «Какая у них земля? Когда они сеют? Чем молотят?»

Когда мы дошли до уголка нашей республики, Омардада сам начал все объяснять посетителям… Я еле успевала переводить.

…Он пробыл в Москве десять дней. Уезжал очень довольный, увозя множество подарков Халун, Нажабат, Асият, маме. На прощание сказал:

– Если мне суждено еще жить, я приеду снова вместе с Халун, пусть и она посмотрит все эти чудеса.