Текст книги "Родники рождаются в горах"

Автор книги: Фазу Алиева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 46 страниц)

– Что вы смотрите! – крикнул Ибрагим братьям и бросился помогать.

– Издаг, не голоси. Солнце не успеет пройти путь, равный вершку, как здесь вырастет стена. – Подошедший Алиасхаб, прищуриваясь, осматривал место обвала. – Погляди, – обратился он к старику, стоявшему рядом, – фундамент, по-моему, прочный. Спокойно можно возводить стену. Как ты думаешь?

Старик тоже прищурил глаза.

– Сейчас решим. Гляди: посередине стена треснула, а дождь размыл, – он прищурил другой глаз, долго смотрел на фундамент.

– На косом фундаменте прямую стену не выложишь! – вмешался Хаджимурад. – Где здесь фундамент? Это – просто камни. Ничем не скрепленные.

Горчоковцы неодобрительно переглянулись.

– Яйца курицу не учат, – ехидно улыбнулся старик в усы. – Это, сын мой, тебе не песни петь в клубе! У стен дома свои повадки и законы. Их надо знать.

Хаджимурад нахмурился.

– Не знал бы этих законов, не стал бы вмешиваться. Вы говорите – прочный фундамент! Стоит подуть на эти камни, они, как куча осенних листьев, разлетятся в стороны. Видно, в растворе извести было маловато. – Хаджимурад ударил ногой по уродливо покосившемуся обломку стены.

К дому старушки Издаг вместе с Шарифат бежали цибилкулские школьницы.

– Хаджимурад, конечно, уже здесь!

– Ты, наверное, хочешь, чтобы родители взяли нас из кружка?

– Если мы задержимся еще, нам запретят выступать!

– У старушки дом развалился. – Хаджимурад бросил пиджак на ступеньку. – Сегодня воскресенье, свободный день! А дома спокойны, знают, что мы у друзей.

– Этот человек везде найдет себе работу! – пожала плечами Хузайпат. – Теперь хоть цепями его оттаскивай, – не поможет!

– Нет такой силы, что оторвала бы его от камней! – подхватила ее подружка. – Не зря же люди говорят, что весь их тухум не может равнодушно смотреть на камни! И надо же было этой стене именно сегодня рухнуть!

– А что, он действительно умеет держать в руках мастерок? – обратился Алиасхаб к Хузайпат.

– Да ведь Хаджимурад – сын Жамалудина. – Девушка удивленно посмотрела на Алиасхаба. – Неужели вы не слыхали о прославленном каменщике Жамалудине?

Кто-то притащил кирки и лопаты, мастерки, ведра… Кто-то уже носил щебень. Месили раствор для кладки.

Хаджимурад и Ибрагим с братьями разбирали фундамент. Постепенно все цибилкулцы принялись за работу.

– Здесь нет ни одного годного! – Хаджимурад распрямился. – Ибрагим, нужно привезти! Одной машины крупного камня будет достаточно!

– Не только в Цибилкуле мастера, – прервал его каменщик Кайтмаз. – Мы не заставляем гостей работать. – Он засучил рукава и взял в руки кирку.

– А у нас, цибилкулцев, есть пословица: «Если застанешь друзей за работой – работай! А если за едой – ешь!» Мы не бросаем кунаков, когда надо помочь! – Хаджимурад вытер пот со лба.

– Ибрагим, пригони машину камня от колхозной постройки, – распорядился Алиасхаб.

– Возьми нашу машину! – крикнул Хасан.

– Машину-то мы возьмем нашу, колхозную.

Ибрагим махнул братьям рукой и помчался выполнять распоряжение. Мальчики гуськом побежали за ним.

– Иногда я плачу, что у меня нет детей. У кого же их так много, как не у меня? – причитала Издаг с веранды. – Дай бог всем здоровья и долголетия! Недаром, видно, я слыхала – все за одного, один за всех!

Кайтмаз и Хаджимурад работали споро: стена росла быстро. Вокруг дома старушки Издаг собиралось все больше народа. Было воскресенье, торопиться некуда! Жители аула Горчок, те, которые не знали о происшествии, проходя мимо, невольно замедляли шаг.

– Не этот ли парень пел вчера в клубе?

– На все руки мастер: и дома строить, и песни петь!

– И как это не боятся его родители дурного глаза! – удивлялась бабушка Патимат. – Отпустили такого джигита в чужой аул.

На нее оглядывались – она обиженно поджала губы.

– Смотрите, как ловко работает.

– Да он сын знаменитого каменщика, – вмешалась Супайнат. – Отец-то, наверное, с малых лет его учил.

– Этакий молодец еще в утробе матери был удалым, в люльке – умелым, – восхищенно сказала соседка старушки Издаг.

Алиасхаб подавал Хаджимураду раствор. Все утро он не сводил глаз с цибилкулца.

– Смотрите, какого джигита отец воспитал! Малый чуть старше моей дочери, а как ловко работает!

– Если сын такой мастер, каков же его отец!

«Был бы у меня сын, что бы я смог ему передать?» – раздумывал Алиасхаб. Но тут он услышал нежный голос Шарифат:

– Папа, куда вылить воду – на глину или в бочку? – В руках девушка держала доверху наполненный кувшин.

Мысли Алиасхаба стали веселее: «Может, и моя Шарифат будет великой мастерицей. Бабка учит ткать ковры!» Алиасхаб улыбнулся. Он по-прежнему следил за руками Хаджимурада – тот ловко укладывал камень за камнем. Вдруг Алиасхаб представил себе руки дочери в работе. Зеленые, красные, синие, желтые нити замелькали перед ним. Алиасхаб тряхнул головой, прогнал наваждение.

– Полей глину! – И, не скрывая от людей нежности к дочери, взял кувшин из ее рук.

– Все хорошо! – сказал Кайтмаз, посматривающий на Алиасхаба и его красавицу дочь. – Работа кипит! Помощников много! Не хватает только песни! А под песню работа еще лучше спорится. – Он подмигнул Хаджимураду.

Цибилкулец как будто только и ждал этого. Он несколько мгновений перебрасывал камень в руках, прикидывая – где его место в кладке. Пристроил, разогнул спину, потянулся. И над горами полетели слова песни:

 
По небесам высоким и поздним
Звезды мысли мои повели.
Но я не завидую звездам —
Звезды не знают земли!
Звезды не знают земной весны,
Осени, лета, зимы.
Звездам не снятся земные сны
И непонятны им.
 

– Какой же он славный! Будто всю жизнь жил в нашем ауле, – шептала соседка жене Алиасхаба. – Ведь певцы часто задаются – петь не упросишь! Я про себя уж своих ребят ругаю – не похожи они на этого цибилкулца. – Тут она улыбнулась краешком рта. – Была бы у меня дочь, отдала бы за такого не задумываясь.

– Парень-то он хороший! Ничего не скажешь, – согласилась Супайнат. – И все-таки если бы у тебя была дочь, ты бы прежде подумала, а потом уж отдала…

Под песни Хаджимурада работа пошла еще веселее. Старушка Издаг сияла.

Время близилось к обеду. Женщины – одна за другой – исчезали, потом появлялись вновь. В руках они несли миски, покрытые белыми или пестрыми кусками полотна и ситца. Подходя, выставляли содержимое мисок напоказ – тут были и оладьи, и чуду, и каша из кураги.

– Видно, у нас о гостях особая забота, – шутил Кайтмаз. – Работаешь с утра до ночи – никто не думает, что товарища Кайтмаза надо побаловать!

– Правило «гостю лучшее блюдо и самая мягкая постель» не мы, Кайтмаз, выдумали, – сказала Супайнат. – Его наши предки нам завещали! А чем кормит тебя твоя Патима, мы сейчас узнаем. Вон она идет… Посмотрим, что у нее в миске!

– Сюда неси, своему орлу неси, моя орлица, – зачастил Кайтмаз. – Своими ногтями собственную спину чесать сподручнее. Кому, кроме тебя, знать нрав моего желудка? Нежные блюда: чуду, оладьи – не по мне. А вот лепешка, которой можно убить льва, и кусок мяса, от которого тень падает на всю грудь, – как раз моя пища.

– Если тебя кормят другие, мне всегда кажется, что ты ешь не досыта! – Патима подняла крышку с миски – острый запах чеснока разнесся по воздуху.

– Сразу чуешь, что моя жена принесла мне еду. Этот запах притягивает меня, как магнит железо! – Кайтмаз засмеялся, потер руки. – Пора обедать! Без горючего и машина останавливается на полпути! Еда хороша вовремя!

Добровольные строители расположились на веранде дома старушки Издаг. Горчоковцы наперебой потчевали друзей. С шутками и смехом уничтожали цибилкулцы угощение, принесенное женщинами аула.

Хозяйка дома подсела к гостям.

– На меня работают, а не я угощаю! – сокрушалась старушка. – Виданное ли дело! Какими глазами мне на всех смотреть!

…Солнце клонилось к западу, когда работа была окончена. Цибилкулцы все, кроме Хаджимурада, собрались у грузовика. Шофер не раз нажимал рукой на сигнал – Хаджимурад и бровью не повел. Он стоял у только что возведенной стены. Все видели, как молодой джигит поискал что-то на земле, схватил напильник и острым его концом принялся водить по непросохшей глине.

– Что ты рисуешь? – подбежав, спросила Шарифат.

– Это молоток, наш родовой герб, – с гордостью ответил Хаджимурад. – А ты, прошу тебя, не забывай обещанного, – он кинул на девушку ласковый взгляд.

– Я-то свои обещания всегда выполняю. А вот почему ты сомневаешься в этом – понять не могу! Все мне кажется, что тебя частенько обманывали. – Шарифат тихонько засмеялась.

«Каких это обещаний она ему надавала? – размышлял Ибрагим, прислушиваясь к разговору. – Недаром, видно, Хаджимурад не пожелал спать в комнате – отправился на веранду».

Ибрагим сразу представил себе свидание Хаджимурада и Шарифат под дождем. «Со мной так только о собраниях говорит, об уроках, о своих коврах».

Шофер непрерывно сигналил.

– Дошло дело до родового герба! – кричали ребята с грузовика. – Давно домой пора!

Напильник Хаджимурада чиркнул по камню. Джигит быстро достал из кармана красный карандаш и дорисовал на твердой поверхности рукоятку молотка.

– Будет время, приеду, выбью здесь на стене наш родовой герб! – Он побежал к грузовику и мигом очутился в кузове.

– Это их родовой герб, – мечтательно проговорила Шарифат, водя пальцем по изображению молота.

– Родовой герб! Родовой герб, – пробормотал Алиасхаб.

Машина покатила по каменистой дороге.

– Счастливого пути! – кричали горчоковцы. Хаджимурад стащил шапку с головы, дважды подбросил ее кверху и поймал.

Снова полилась песня:

 
О, какое красивое небо!
О, какое просторное небо!
Таким голубым небо
Еще никогда не было.
Цветы, которые прежде
Не замечал я столько лет, —
Какой у вас нежный, какой у вас нежный
Запах и цвет!
 

Вместе с удаляющимся шумом колес долетал и задорный, полюбившийся горчоковцам, голос Хаджимурада. Шарифат застыла на дороге, руки остались поднятыми, как будто девушка хотела поймать песню.

Багжат весь день держалась в стороне от молодежи. Всем своим видом она старалась показать, как безразличен ей Хаджимурад и его отъезд из аула. Она с кувшином, полным воды, издали наблюдала за ним. А когда грузовик тронулся, Багжат, вдруг ахнув, уронила кувшин на землю.

II

Солнце бросало последние лучи на маленький аул, притаившийся у горы. Если бы не печные трубы, домики можно было бы принять за большие темные камни.

Солнце оглядывалось, как друг, которому не хочется уходить: «Спокойной ночи! Я скоро вернусь!»

На зеленой лужайке замерли ягнята – подняв мордочки, они глядели вслед солнцу.

Брызги сверкали – ребятишки выскакивали из речки, – они не прочь были бултыхнуться обратно, но ущелье уже дышало прохладой.

Старики и старухи прикладывали к глазам ладони козырьком – потухшими глазами смотрели на запад.

Скоро наступит ночь! Отары овец, днем бродившие по горам, спускались к аулу – чабаны шли передохнуть домой.

Женщины, замешкавшиеся у родника, торопились домой.

Мужчины возвращались из районного городка со службы.

Шли с полей земледельцы.

Откладывали до утра инструмент рабочие новой колхозной стройки.

Солнце прячется за горы! Каждое утро оно будит аул: улицы оживают после тихой ночи. По дорогам и тропинкам растекаются труженики в разные стороны – на работу.

На закате улицы оживают снова – люди, закончив дневные дела, спешат к родным домам, к теплому очагу.

Издали могло показаться: Жамалудину безразлично, что солнце завершило свой путь. По-прежнему мастер прищуривал один глаз, брал в руки камень, осматривал со всех сторон и пристраивал рядом с другим на стене будущего дома.

Если камень был неровным, Жамалудин молотком отбивал лишнее. Разлетались осколки, взвивалась мелкая пыль. Она покрывала седеющую бороду Жамалудина, углубляла морщины на лбу и вокруг глаз, оседала на старую войлочную шляпу – надежную защиту от солнца.

Жамалудин не смотрел вокруг. Его не отвлекало мычание коров, спешивших по дворам с переполненным молоком выменем. Не слышал каменщик и радостного блеяния ягнят, встречающих отару. Казалось, нет силы, способной оторвать мастера от работы. Но знающие Жамалудина люди могли бы заметить, что жилистые загорелые руки каменщика стали двигаться чуть быстрее обычного…

На шум мчавшейся по дороге машины Жамалудин вздрогнул и оглянулся. Он всматривался чуть выпуклыми зеленоватыми глазами в приближавшийся грузовик. Каменщик замер, но можно было подумать, что он вот-вот, как птица, полетит навстречу: Жамалудину показалось, что грузовик поворачивает к аулу.

Каменщик вытер рукавом пот со лба. Грузовик на полном ходу промчался мимо по дороге и скоро скрылся из виду.

Мастер вздохнул, взял очередной камень и принялся его обтесывать. Как ни вертел этот камень Жамалудин, как ни прилаживал – не получалось, как нужно.

Эту ночь Жамалудин неспокойно спал, все ждал – когда же вернется Хаджимурад. И вот снова вечер – сына нет как нет. Он отпускал Хаджимурада не впервые, но каждый раз в сердце жила тревога, пока сын с шутками и смехом не врывался в комнату.

Хорошо еще, что Жамалудин не знал о вчерашней грозе в Горчоке, а то он еще утром помчался бы туда.

День одиночества казался потерянным. Но отец решил твердо: Хаджимурад не должен замечать его волнений.

«Пусть развлекается! Пусть веселится с одноклассниками. Если отец будет мешать, кто порадует?!» – успокаивал себя Жамалудин.

– Нет, не идет сегодня работа! – проговорил он вполголоса, тщательно запрятал молоток и мастерок между камнями, чтобы не попадался чужим на глаза. Постоял, снова посмотрел на дорогу – в который раз за день! – накинул на одно плечо куртку, всю в брызгах раствора, и медленно поплелся домой.

Есть не хотелось. Он присел на тахту в углу веранды. Без сына в доме все немило. Земляки Жамалудина издали узнавали, когда он был не в духе. Мастер сидел, опустив голову, и время от времени потирал колени. Тогда к Жамалудину, обычно-то неприветливому, вовсе никто не подходил – слово клещами не вытянешь.

Жамалудин сел, потер колени, но тревога не отступала. Он вскочил, быстро прошел в комнату, постоял, огляделся. Четыре холодных стены, слепой очаг, полный золы. Что и говорить – неуютно!

«Если бы не окно, распахнутое навстречу небу, чем бы эта комната отличалась от могилы? – мрачно подумал он. – Нет у меня на свете никого, кроме Хаджимурада. А что, если с ним что-нибудь стряслось? Когда Хаджимурад здесь, мне кажется, что в доме весь мир, сердце переполнено, а стоит сыну уйти, оно пусто, как мешок без зерна. Неужели всегда будет так? Хаджимурад-то растет, не вечно же ему оставаться рядом со мною! Вот школу окончит, поедет дальше учиться. Потом у него будет своя семья. А я?»

Жамалудин наломал хворосту, положил в очаг, смял старую газету, засунул под дрова, зажег спичку. Сухое дерево мгновенно занялось – в комнате сразу стало светлее.

Засучив рукава, Жамалудин поставил на огонь кастрюлю с водой, вымыл мясо, разрубил двумя ударами топора и бросил в кастрюлю. Больше делать было нечего. По-прежнему оставалось только одно – ждать. Жамалудин подошел к столу Хаджимурада. Взгляд упал на снимок, висевший рядом с зеркалом над столом. Сын был снят в Махачкале, когда ездил туда на смотр республиканской самодеятельности. В зеркале мелькнуло лицо Жамалудина. Каменщик с неудовольствием стал себя рассматривать. Худое, длинное лицо, нос, как кривая картошка, толстая нижняя губа, разделенная пополам глубокой впадиной.

«Каменный Магомед! Урод!» – услышал Жамалудин голос как бы из глубины лет.

…Жамалудин вышел на веранду. Отсюда гора была видна во всем своем величии. По склонам карабкалась зелень, а на самой вершине, как белая папаха, лежал снег. Из ущелья доносился гул бешено мчавшейся реки… «Снег… И в душе моей снег. Его растопить может только Хаджимурад. Горе нелегко нести ледяной груз. Гора молчит, но и она заговорила бы, если бы у нее была тайна, которую я столько лет скрываю в душе».

Жамалудин снял с гвоздя бурку, бросил ее на тахту, лег на спину, положив руки под голову. На потолочном бревне виднелись цифры – год рождения Жамалудина.

«Жизнь, сколько раз она меняет лицо и цвет… Мир крутится, как мельничный жернов, а люди подобны зернам. Сколько этот дом видел смертей. Но как и в других домах, здесь раздавался смех и плач детей. Последние годы – лишь одного ребенка».

Что и говорить, с семьей ему не повезло. Он дрожал над Хаджимурадом, как птица над единственным птенцом, нес его через жизнь, словно в гололед стеклянную посуду. Не было покоя, не было уверенности…

Вместе с вечерней темнотой, поднимавшейся из ущелья, перед Жамалудином, как тени, возникли оставленные позади годы. Дом строится с фундамента, воспоминания плетутся с детства.

…Хамзат – отец Жамалудина – был уважаемым человеком в ауле. К нему обращались за советами, он никому не причинял зла даже величиною с пшеничное зернышко. Если ему удавалось в беде помочь кому-то хоть немного, – радовался. Если ненароком у него вырывалось грубое слово, – места себе не находил, мучился: обидел человека. Он строил дома, цены за работу не назначал – довольствовался тем, что давали.

«Ты за «спасибо» и за «дай бог здоровья» работаешь», – упрекала мастера жена – Калимат.

«Что может быть дороже и ценнее, чем сердечное спасибо, Калимат? Ты меня не ругай за то, что я людям делаю добро. Отец, пусть бог простит ему грехи, говорил: чтобы сотворить добро с орех, нужен намус с огромную гору. Две головы, что лежат на одной подушке, не могут друг друга не слушать. Прошу тебя, ты меня не втягивай в болото зла и зависти», – ласково возражал он жене.

Хамзат никогда не повышал голоса, никогда не злился. Отец брал Жамалудина, еще совсем маленького, с собой на работу. Жамалудин наблюдал, как отец умело обтесывал камни. Хамзат сам рос без брата, поэтому был особенно близок с Жамалудином. Сколько легенд, преданий, сказаний поведал он сыну! В его рассказах оживало каждое число на могильниках. Стена каждого дома рассказывала свою историю. И эти рассказы запечатлялись в памяти ребенка, как глубокая и искусная резьба на камне.

Дома за ужином, под открытым небом за работой Хамзат не уставал повторять сыну полубыль-полусказку о родном ауле.

Сын, зорко следивший за взмахами молотка, боялся пропустить слово.

– Много лет назад долина, прижавшаяся к подолу горы, где теперь раскинулся наш аул, пустовала. Видишь, Цибилкул, подобно часовым, с трех сторон защищают высокие горы. А там, где они расступились, – словно окно в мир. Какой простор! А родники, что бегут с гор, – целебные. Верь мне! У нас и тепло, и воздуха много, хорошо растут яблоки, груши, виноград. А раньше… В траве пестрели цветы, жужжали дикие пчелы. Ни один человек не разжигал здесь костра, в горах не отдавался стук молотка или кирки. Только река шумела. Порою – раз во много лет – сюда долетал цокот копыт, – это какой-нибудь всадник мчался между скал без пути и дороги. В небе спокойно парили орлы, ночами в утесах злобно гукали совы. Так бы и было до сих пор, говорят старые люди, если бы далеко-далеко, за семью горами, не заболел у богатого купца сын – наследник, первенец. Худел, бледнел, не хотел смотреть на вкусные яства, не прикасался к заморским фруктам. Отец созвал самых лучших знахарей, самых опытных лекарей. Ни настои из трав, ни заговоры, ни снадобья не помогали. Не помогали и молитвы. Отец не знал что делать. Сын угасал на его глазах. Тогда знаменитый лекарь посоветовал безутешному отцу повезти больного сына повыше в горы. «Сыну твоему вреден наш край. Поищи райскую долину в горах. Только солнце, дыхание трав, целебные воды излечат больного. Тут ему, наверное, сыро».

По приказу купца снарядили арбу, на нее положили совсем ослабевшего юношу. Вся семья в окружении огромной свиты двинулась в путь. Перевалят через гору, остановятся, поживут несколько дней… Одна гора, вторая, третья.

Знахари пожимали плечами: сын купца медленно угасал, отказывался от еды. Перевалив через седьмую гору, добрались купец и его свита до наших мест, расположились на ночлег. Под утро больной подозвал отца и прошептал: «Цибил ке»[15]15
  Цибил ке – дай винограду!


[Закрыть]. Он попытался поднять голову и сказал погромче: «Какие прекрасные звезды! Я никогда не видел таких!» Купец чуть не заплакал от счастья: «Эта долина исцелила сына!» Наутро видит – с трех сторон горы, на груди у каждой клокочут родники ясные, как козьи глаза. Попробовал воду из одного – будто помолодел. Как рукой сняло усталость и горе. «Вот я и нашел ту райскую долину, о которой говорил лекарь, – крикнул он. – Здесь много солнца, высокая трава. Недалеко шумит речка, а совсем не сыро!» Он поил сына водой из родников. Наследник поправлялся. Сперва он медленно дошел до реки, потом до родников, а после совсем здоровый – поднялся высоко в горы. Он сидел на уступе скалы, и ему казалось, что он может летать наперегонки с орлами. «Нет, даже в небе хуже, чем в райской долине», – сказал он, спустившись вниз.

Время шло. Слава о райской долине гремела. Со всех сторон съезжались сюда люди, разводили сады, виноград. И аул, который вырос в долине, назвали «Цибилкул». С тех пор много раз снег падал на каменистую голову горы. Солнечные лучи каждую весну, растопив снега, посылают к реке бурные потоки. Каждое лето созревают на деревьях плоды. Растет аул. Люди живут, радуются. Рождаются дети, умирают старики. Меняется жизнь, а аул называется по-прежнему – Цибилкул. Ведь первый человек, понявший красоту нашего края, произнес здесь слова: «Цибил ке!» И разве мы живем не в райской, изобильной долине?!

Хамзат, рассказывая, молодел. Глаза у него блестели, разглаживались морщины. Он откладывал молоток, брал сына на руки:

– Пойдем, сынок, к родникам. Они ведь целебные. Ты уже знаешь вкус этой воды – она из самого сердца земли.

…Дома сына и мужа ждала с обедом Калимат.

Хамзат, как никто, понимал язык камней, а Калимат владела секретом без спешки и шума управляться с делами по дому.

Жамалудин был первенцем Калимат и Хамзата – его любили даже больше, чем младшего сына – Наби. Говорили, что в ауле Цибилкул нет второй такой дружной семьи. Такого чистого дома, теплого очага. И действительно это было так! Муж и жена любили друг друга. Оба сына радовали родителей. В ауле считали, что Хамзат трудолюбивыми руками умеет оживлять мертвые камни. Все шло хорошо в семье Хамзата. Но, как говорят, в народе: «И в солнечный день гроза не за горами».

Вдруг отец перестал брать с собой на работу Жамалудина, если мальчик бежал следом, отец прогонял его. И возвращался Хамзат угрюмым, едва войдя в дом, начинал придираться к жене. В доме воцарилось молчание, печаль. В глазах Калимат погас веселый огонек. Щеки поблекли. Жамалудин понимал, что для их семьи настало печальное время. Но почему так случилось, конечно, не мог понять. Он старался помочь матери – сам гонял корову в стадо, умывал, одевал младшего брата, забавлял его.

Однажды отец вернулся особенно поздно. На коленях Калимат, которая у очага ждала мужа, спал Наби. Жамалудин сидел рядом, положив голову на плечо матери.

Калимат, услышав, что Хамзат открывает ворота, поспешно встала, отнесла сына в колыбель и принялась согревать ужин. Когда Хамзат вошел в комнату, Калимат, не поднимая глаз, несла к столу миску.

– Надоел мне твой хинкал! – Отец отшвырнул миску. Она полетела к стене, хинкал шлепнулся на пол, кислое молоко с чесноком разбрызгалось. Жамалудин, прижавшись к стене, боялся пошевелиться. Наби проснулся, заплакал.

Калимат, сохраняя полное спокойствие подняла миску, вытерла пол. Она, поглядела на мужа и тихо сказала:

– Когда одно колесо повисает над пропастью, другое продолжает тянуть арбу, пока не сломается ось. Если оба колеса сошли с колеи, арба сорвется со скалы. Не нравится тебе хинкал, приготовлю чуду!

Как-то раз отец забыл дома завтрак, Калимат попросила сына отнести еду Хамзату. Отец работал у подножья горы – заготовлял камень. Жамалудин мчался, подпрыгивая от радости. Он надеялся, как раньше, погулять с отцом у целебных родников. Еще издали он услышал незнакомый женский смех, хохот отца. Мальчик взобрался на выступ скалы и замер. Его отец и чужая женщина Нупайсат завтракали, сидя между камнями.

Мальчик замер, не зная, как поступить.

– Как ты мог, такой красавец и прославленный мастер, жить столько лет с Калимат?! У нее ведь один глаз смотрит в землю, а другой – в небо! Кинешь ей в лицо горсть гороха, ни одна горошина не упадет! Все застрянут в оспинах!

Нупайсат, первая красавица аула, сбросила цветастую шаль – показала длинные черные косы.

– Кому не достался абрикос, довольствуется косточкой. – Хамзат гладил Нупайсат по волосам. – Я ведь тебя узнал совсем недавно!

– Ты просто принял горькую косточку за абрикос! Не было в ауле женщины, которая не пошла бы за тебя! Ты великий мастер!

Хамзат поднялся, принялся за работу. Видно было, лесть Нупайсат пришлась ему по сердцу. Казалось, в руках он держал не камень, а мягкий воск – так точны и рассчитаны были его движения. Лицо Хамзата сияло, и осколки камня сверкали на солнце.

«У отца, и правда, золотые руки. Я никогда не смогу так покорять камин!» – Жамалудин, любуясь работой отца, на миг забыл о Нупайсат.

– Ты с неба сбрасываешь мне звезды, – говорила женщина. – Или нет! Ты трясешь небо, как дерево со зрелыми плодами. А я здесь, под горой, их ловлю!

– Прикажешь мне, – Хамзат отбросил молоток и подошел к Нупайсат, – я поднимусь на небо и принесу тебе звезду. – Он долго и нежно смотрел на женщину.

Жамалудин забыл обо всем. Первым его желанием было швырнуть в Нупайсат сверток с завтраком, обрушить глыбу со скалы им на головы. Но не хватило ни смелости, ни силы. Он сполз с уступа, забрался в пещеру. Наплакавшись вволю, мальчик вернулся домой. Матери он сказал всего несколько слов:

– Не нашел, где работает отец. Искал целый день. Видно, я заблудился.

Мальчик обнял мать, долго всматривался в знакомые черты. Материнское лицо, над которым так посмеялась Нупайсат, казалось сыну самым прекрасным на земле. Такое, как есть, – с неяркими глазами, неровной кожей.

В этот вечер отец совсем не пришел домой. Жамалудин сам уложил в постель Наби.

Мать до рассвета сидела у окна, глядя в темноту.

Мальчик не прилег ни на минуту, был рядом с матерью. Она как будто не замечала, что сын тоже всю ночь не сомкнул глаз.

Жамалудин пытался понять, что случилось. «Почему нет отца? Что с мамой? Если даже корова не приходила в хлев вечером из стада, мама ее разыскивала, а меня отправляла спать. Почему же она не идет искать отца, почему не велит мне ложиться?»

Задавать вопросы матери Жамалудин не решался.

Утром Калимат заставила себя проглотить кусок, чтобы сын позавтракал.

Отец пришел домой только на третий день. Мать молча взяла у него гужгат, повесила на гвоздь пододвинула табуретку.

– Ты, наверное, думаешь: бык падет – мясо, арба развалится – дрова! Тебе все равно, пришел я домой или нет! Ты даже не спрашиваешь, что со мной! – кричал отец, мечась по комнате.

– Я видела, Хамзат, от кого ты каждый день ходишь на работу и к кому возвращаешься. Зачем же я буду поднимать на ноги весь аул? Ты жив и здоров, я ждала… Ты лучше меня знаешь, когда время вернуться домой. – Говоря это, Калимат глядела в сторону.

– Хватит! – крикнул Хамзат. – У тебя одна забота, – мое здоровье. А я хочу, чтобы ты не лежала мертвым камнем на моей дороге. Ударь тебя – не вздрогнешь, погладь тебя – не шевельнешься! Ты, как черная занавеска, заслоняешь мне весь свет! Что с тобой делать?

Калимат внешне оставалась спокойной.

– Я молчу, Хамзат, не оттого, что мне не больно от камней, которые ты бросаешь в мое сердце! Мне же легче проглотить гору соли и запить ее морем, чем показать людям разлад в нашем доме. Не хочу, чтобы люди видели мое несчастье. Мне моя честь, мой горский намус велят: пусть не судят меня люди, пусть не знают про мой остывший очаг, про беду моих детей. После смерти мамы и в нашу семью пришла мачеха. Я испытала эту жизнь. Не хочу чужой матери для своих детей. Холодность мачехи – лезвие кинжала. По моей вине семья не разрушится, я согласна все перенести. Не хочу, чтобы мои сыновья испытали горечь сиротства.

– Не трогай детей! Где бы я ни был, я останусь для них отцом.

– А мне от тебя больше ничего и не надо. Оставайся их отцом, дай бог тебе здоровья! – сказала Калимат, не повышая голоса. – Но не плюй в колодец, Хамзат.

Жамалудин восхищался матерью: по ночам она вздыхала, не спала, а когда приходил отец, держалась спокойно и ровно. Но как Калимат ни старалась – наладить мир в семье не удалось. Чем больше оскорблений она сносила, тем грубее становился Хамзат. Домой он приходил редко и, казалось, только для того, чтобы изругать и обидеть жену. Он вел себя так, будто ему тесно в доме вместе с Калимат. Настал день, когда он сказал жене и детям, чтобы они перебрались в каморку, пристроенную к хлеву. Калимат молча повиновалась.

В ту же ночь в верхних комнатах поселилась Нупайсат.

Утром Жамалудин видел, как Нупайсат провожала отца до ворот, громко кричала ему вслед, чтобы все знали: она теперь хозяйка в доме. Она гордо выступала, будто под ее ногами не камешки, а драгоценные ковры, а в руках – ключ от ворот мира. Высокомерно вздернув голову, шла она через двор к дому.

Калимат вышла ей навстречу.

«Заводи речь с врагом, когда ты спокойна», – повторила она про себя любимую поговорку.

– Нупайсат, – Калимат преградила сопернице дорогу. – Зачем ты отняла отца у детей? Ты молода и красива. Могла бы найти себе подходящего, неженатого джигита. В голове у Хамзата гуляет ветер – это пройдет. Как бы ты поступила на моем месте, если бы я поселилась в твоем доме? Старики говорят: «Не призывай огонь на других, сгоришь сам!»

Нупайсат еще выше вздернула голову.

– Что же поделаешь, Калимат! От любви разрывается сердце! Суровый человек добреет. Умная голова дуреет. А мне просто жаль стало Хамзата. Все ходил вокруг меня да приговаривал, что от тебя тепла, как от нерастопленного очага. Вот я и пожалела. – Нупайсат засмеялась. – Надо же было согреть джигита!

Калимат выслушала все спокойно.

– Мало ли кого можно было пожалеть и согреть! Оставила бы в покое мужа и отца… Мужчин в ауле много…

– Это не настоящая любовь, если тебя любит мужчина, который ищет себе жену! – заносчиво заговорила Нупайсат. – Вот когда чужой муж, разрушив семью, женится на тебе, это любовь! Слаще и сильнее нету!

– Как ты можешь так думать? – удивилась Калимат.

– Тебе такая любовь не угрожает! Из-за твоего изъеденного оспой лица никто семьи не разрушит! – Нупайсат медленно поднялась по лестнице. – Не желаю с тобой говорить, – сказала она уже у двери, – фарфоровая посуда не должна ссориться с глиной!

– С железа ржавчину можно снять песком, – глядя на закрытую дверь, проговорила Калимат, – а у этой с сердца ничем ржавчину не отчистить! Видно, весь мир для нее не шире миски!