Текст книги "Родники рождаются в горах"
Автор книги: Фазу Алиева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 46 страниц)
– Здесь нет никаких слов. Какие-то черточки, и все, отец!
– Черточка к черточке – получаются слова, сын мой. Их выбили много лет назад. По-арабски.
– Прочти их вслух, отец!
– Прочесть их очень трудно, их стерло время, но я знаю эти слова наизусть. Уж этот-то камень – живая история. Не могу понять, почему ваше поколение так плохо знает о важных вещах. До войны ни один мужчина не проходил мимо, не поклонившись камню и не сняв шапку. Присаживайся. Рассказ будет длинный, но знать все это тебе надо. Нельзя забывать о прошлом, мой сын, без этого не поймешь и настоящего. Случай, о котором я тебе расскажу, произошел во время нашествия на наши края Надиршаха. Однажды ночью он со своим огромным войском напал на небольшой аул, неподалеку отсюда. Враги не дали опомниться мирным людям. Все зрелые мужчины, едва очнувшиеся от сна, бросились защищать родные места, но были перебиты: у противника сил во много раз больше! Надиршах задумал покорить и разрушить этот аул – он мешал завоевателю идти дальше, закрывал дорогу к высокогорным аулам… Я сказал тебе, что мужчины, способные носить оружие, были перебиты, но оставшиеся в живых старики, подростки так отчаянно сопротивлялись, что Надиршаху еще пришлось драться. Целые сутки гремели пушки, как гром. Горы стояли в тумане от порохового дыма. Только ночью ликующие голоса кошаров[21]21
Кошары – так называли в горах воинов Надиршаха.
[Закрыть] возвестили о взятии аула. Победители хотели было двигаться дальше, как вдруг им дорогу преградило войско. Вел его молодой безусый еще джигит. Он и его войско не знали, что такое страх. Юный воин будто перелетал с одного конца поля сражения на другой. Врагов его как косой косило. Его же не брала пуля, не трогала сабля. Надиршах приказал захватить этого юного храбреца живым! Во что бы то ни стало! Но молодого героя взять в плен не удалось. Его войско выгнало кошар из аула. И не было у наших горцев настоящего оружия. Только острые камни, комки земли, топоры, косы… Золу бросали они в лицо врагу. Побежденных преследовали до ущелья. Когда стало ясно, что кошарам уже не поднять головы, молодой воин снял шапку и засвистел вслед врагам. На его плечи, как проворные горные речки, хлынули длинные тяжелые черные косы.
У Хаджимурада перехватило дыхание. Он вспомнил косы, светлые косы, сбегающие вниз по одежде джигита. – Все войско вслед за своим предводителем обнажило головы… И тогда увидели кошары, что среди победителей нет ни одного мужчины. Это были женщины, решившие отомстить за своих мужей, отцов, братьев.; В тот день у кошаров и родилась поговорка: «В горах женщины – львы». Женщины, перед которыми целые сутки дрожало войско кошар, вернувшись вечером домой с победой, стали теми же слабыми женщинами. Они поплакали над убитыми, вырыли своими руками могилы… И храбрая предводительница, собравшая воинов и водившая их в бой, смелая Жамилат, рыдая над трупами отца и братьев, поклялась убить столько кошаров, сколько волос на голове убитых. Девушка надела папаху отца, его чуха-гужгат, взяла саблю и снова пошла в бой. В боях ее называли именем убитого брата – Жамалудина. После боя, возвращаясь к ослепшей от слез матери, Жамилат плакала, вспоминая отца и братьев.
Жамалудин помолчал, глядя куда-то вдаль.
– Так шли дни, – продолжал он. – Жамилат воевала, мстила за отца и братьев. Но однажды шальная пуля ее ранила. Девушка потеряла сознание. Кошары ее поймали и, вылечив, требовали, чтобы она тайными тропинками повела их в горы и открыла секрет мужества этих «диких горцев». Тогда Жамилат им ответила: «Горные тропинки – кривые сабли против врагов. А перед желанными друзьями они распрямляются. Открою вам и секрет мужества горцев: они мирные люди, но защищают свою землю, честь и свободу».
Кошары пытали ее, но Жамилат не вымолвила больше ни одного слова. Кошары выкопали яму, бросили туда Жамилат, прикрыли этим камнем. Утром и вечером они поднимали его и спрашивали: «Есть хочешь, горянка?» Она отвечала: «Нет!» – «Пить хочешь, горянка?» – «Нет!» – «Боишься, горянка?» – «Нет!» Когда Жамилат почувствовала, что ее покидают последние силы, она крикнула: «Хочу грызть ваше мясо, жажду вашей крови, боюсь умереть, не успев отомстить!» Так она и погибла. Когда горцы очистили родину от полчищ кошар, чья-то рука на камне, прикрывавшем могилу заживо похороненной Жамилат, начертала слова:
«Залог мужества и храбрости:
– Голоден? – Нет!
– Жаждешь? – Нет!
– Боишься? – Нет!»
– Отец! Неужели все это правда? – Хаджимурад готов был разрыдаться – так потрясла его история отважной девушки.
– Это святая правда! Закаленные в боях старики, призывая молодежь к стойкости и мужеству, говорят им эти слова. И если джигит на эти вопросы отвечал иначе, даже Шамиль не принимал его в свое войско. Вот, сын мой, такова история этого камня.
Хаджимурад гладил камень руками.
– Так это правда? Девушка отомстила за мужчин, сражалась, как воин?.. Что ж! Девушка и должна быть такой.
– Я-то уж, сын мой, повидал храбрых, отважных женщин на войне: врачей, санитарок, медицинских сестер. И у нас в горах женщины в нужный момент, не моргнув глазом, отдадут жизнь за брата, за сына, за отца. Говорят же старики: «Сестра взваливает на спину мешок грехов брата…»
– Как хорошо, что я посоветовался с тобой, отец. А я ведь хотел тайно от тебя сделать памятник матери. Такой удивительный камень, почему же учителя нам о нем не говорили?
– Скорее всего, они сами не знают его истории. Большинство учителей – молодые, только что окончили вузы…
– Историю родного края надо всем знать, отец! Собирать, записывать, помнить, расспрашивать стариков! – горячился Хаджимурад.
– Я ведь с тобой и не спорю, – сказал Жамалудин спокойно. – Но теперь многое забыто. Когда-то в наших горах не смолкали бои. Врагам скала как бельмо в глазу. Любая может скрыть джигита. Горы непроходимы для чужеземцев – аулы, как орлиные гнезда, вырастали высоко на неприступных утесах. Сейчас и аулы заброшены и забыта слава наших предков.
Хаджимурад чувствовал, что отец очень взволнован.
– В ваших музеях старинная посуда, – продолжал Жамалудин, – заржавленные ружья хранятся, а о судьбах героев-горцев только ветер поет…
– Хорошо бы, – размечтался Хаджимурад, – этот камень поставить у школы. Тогда каждый ученик, кроме правил грамматики, помнил бы повесть о храброй горянке.
– Это – не единственная повесть, которую надо бы помнить. Сколько можно отыскать немых свидетелей человеческих подвигов в наших горах. – Жамалудин помолчал. – Ученые ищут, стараются прочитать надписи, – добавил он горько.
Оба – отец размеренно, сын, прыгая с камня на камень, подошли к реке. Здесь они расстались. Жамалудин зашагал к аулу, а Хаджимурад, радуясь свободному дню, погожему утру, переходил от камня к камню, выбирая подходящий. Но вдруг перед ним, отодвигая все в сторону, возникло видение: Жамилат – отважная девушка в мужской одежде. В его воображении она походила на Шарифат – такая же строгая, стройная. Только косы у Шарифат были светлые.
«Если понадобится, то и Шарифат встанет на защиту горского намуса. Шарифат! За этой горой – ее аул. А что если подняться на гору! Сегодня! Сейчас. Что делает Шарифат? Читает, склонившись над книгой, или сидит за станком? Какие узоры сплетает она на ковре? А Ибрагим? Ибрагим, может быть, стоит рядом, смотрит на нее и улыбается».
Вспомнил об Ибрагиме, и волна боли на минуту захлестнула сердце.
«Надо было спросить, кто для нее Ибрагим. Если он ей больше, чем друг, зачем я буду мучить себя? Сразу надо захлопнуть двери перед мечтами, которым не суждено сбыться. А Багжат… Почему, вспоминая о Шарифат, тут же вижу перед собой Багжат? То она, то Шарифат… Не могу сам ни в чем разобраться. Безвольный я какой-то».
Поглощенный своими думами, Хаджимурад не заметил, как очутился у самой подошвы горы. Притворяясь перед самим собой, что не знает, куда идет, не оглядываясь, Хаджимурад быстро поднимался вверх.
Вот взобравшись на обломок скалы, чтобы передохнуть, Хаджимурад оглянулся. Напрямик путь был нелегкий – приходилось перескакивать через родники, прыгать по камням.
Вон он, аул Горчок! Намного меньше Цибилкула.
Под солнцем блестели шиферные крыши, резала глаза снежная белизна двухэтажного здания школы.
«Что я скажу, если спросят, зачем пришел?» – мелькнула мысль. «Но возвратиться обратно, не повидав Шарифат? Я придумаю, что угодно: скажу, из табуна убежала колхозная лошадь, и я ее разыскиваю. Конечно, Ибрагим не поверит. Ну и пусть не поверит!» – махнул он рукой, поднимаясь все выше, все быстрее. С каждым шагом уверенность сменялась робостью.
Подойдя совсем близко к аулу, Хаджимурад сел на небольшой камень. Неподалеку, как прижавшиеся друг к другу гуси, расположились дома. Крыша одного служила верандой другому. К аулу со всех сторон сбегались узкие тропинки. На ярко-зеленой лужайке они казались коричневыми лентами, оброненными длиннокосой, поспешно бежавшей девочкой. Одни тропинки вели к самой вершине горы, другие уводили в глубь ущелья, третьи вниз – к реке, к родникам, в поле… «Здесь она ходит. Какой же ее дом? Не тот ли, где на веранде развесили белье, или тот, где на крыше сушат траву?»
Глаза Хаджимурада перебегали с одного дома на другой. «Красивый аул. И название интересное – Горчок. Наверное, и легенда существует о его рождении».
Хаджимурад уперся локтями в колено, положил на ладонь подбородок. Ему хотелось придумать какую-то необыкновенную легенду про этот аул, который неожиданно стал таким близким.
«Горчок, откуда произошло само название? Ведь не само по себе… Когда сюда пришли люди в поисках удобного места для жилья, может быть, спорили. Одни говорили: «Здесь построим!» Другие: «Нет, поищем еще». Потом они, чтобы разрешить спор, поднялись на самую вершину горы и пустили оттуда горчо[22]22
Горчо – глыба.
[Закрыть]. И там, где оно остановилось, решено было построить аул. Вот и назвали этот аул Горчок». Хаджимурад поднялся с камня и, будто желая увидеть следы ног людей, спустивших горчо, внимательно осмотрел гору, возвышавшуюся за аулом Шарифат. С вершины, словно положив на крылья хурджины, полные мечтами Хаджимурада, поднялся орел. Уверенно, величественно взмывал он в небо. По мере того как орел отдалялся, растворялся в небе, сердце Хаджимурада окутывалось печалью.
«Это гордая птица. Она не терпит к себе жалости», – вспомнил Хаджимурад слова Ибрагима. Глубоко вздохнув, он быстрым шагом направился к аулу.
Ему встретились женщины, гурьбой идущие в поле. Увидев Хаджимурада, они пошептались между собой. Хаджимурад свернул в переулок и столкнулся с идущей ему навстречу Супайнат. За спиной она несла кувшин воды. С того самого дня, когда Хаджимурад помогал строить стену дома старушки Издаг, он запомнил мать Шарифат.
Супайнат остановилась, узнав Хаджимурада.
– Где у вас контора сельсовета? – спросил Хаджимурад, не зная, что сказать и перебирая в памяти вопросы, задаваемые людьми, приезжавшими в Цибилкул в командировку.
– Контора недалеко, сейчас покажу, – охотно отозвалась женщина. – А ты не тот ли джигит, что пел однажды вечером у нас в клубе? – Супайнат приветливо улыбнулась. Эта улыбка проникла в его сердце, как теплый луч, но и смутила. Улыбаясь, Супайнат стала очень похожей на Шарифат.
– Да, я у вас пел…
– Зачем тебе надо в контору? Там никого нет. Председателя я с утра видела в поле.
– Конь из колхозного табуна убежал! – выпалил Хаджимурад, краснея от своей лжи.
– Конь найдется. – Супайнат снова блеснула улыбкой. – Сперва, сынок, пойдем к нам завтракать! И отдохнуть тебе нужно немного. Шарифат нам без конца только и говорит, как вы хорошо их принимали. Хвалит за красоту весь аул. Вы королевой ее, что ли, выбрали на байраме?
Супайнат шла по тропинке впереди. Хаджимурад – за ней. Ему чудилось – ноги его не касаются земли. Он даже для приличия не мог найти силы, чтобы сказать Супайнат: «Спешу, не могу сейчас к вам зайти», боясь, что мать Шарифат не повторит приглашения.
Хаджимурад и радовался, что так получилось – он идет к Шарифат, и огорчался: «Ну что я ей скажу? Зачем придумал пропажу колхозного коня? Вдруг она поймет, что это все неправда, подумает, что я лжец и проходимец!»
– Вот она, как наседка над цыпленком, сидит над своим ковром. – Супайнат распахнула зеленые ворота: – Дочка, я привела гостя, принимай! – крикнула она со двора.
– Ты же знаешь: сегодня мне некогда! – не особенно вежливо отозвалась Шарифат.
Девушка встала. Хаджимурад видел: в одной руке она держала моток зеленых ниток, в другой – небольшой куры́[23]23
Куры́ – щетка, которой пользуются при тканье ковров.
[Закрыть]. Узнав Хаджимурада, девушка изумленно вскрикнула. В ее возгласе Хаджимурад различил и радость и испуг. Шарифат смущенно одергивала выгоревшее ситцевое платьице.
– Когда в дом приходит гость, нужно отложить все дела, – сказала Супайнат, как будто не замечая растерянности дочери. – Поднимайся, поднимайся, сынок! – добавила она, повернувшись к Хаджимураду, в нерешительности стоявшему на ступеньке. – Шарифат, отец еще не приходил?
– Нет, отец… ушел, ушел! – Шарифат взяла со станка цветастый шелковый платок.
– Не знал, Шарифат, что ты такая нерадушная. – Хаджимурад наконец обрел дар речи.
– Ты появился так неожиданно, я растерялась. С приездом. Садись, пожалуйста!
Шарифат подвинула Хаджимураду табуретку на трех ножках.
– Сейчас и Алиасхаб придет, – сказала Супайнат. – Я сбегаю к бригадиру, мне надо напомнить ему о машине, вы поговорите. А ты, Шарифат, приготовь хинкал! – Супайнат, почему-то бросив на дочь суровый взгляд, пошла по дорожке к воротам.
– Ты сегодня очень рано встал, Хаджимурад?
Хаджимурад растерянно молчал и следил глазами за девушкой: она налила воду из только что принесенного матерью кувшина в небольшой гулгум[24]24
Гулгум – маленький медный кувшин.
[Закрыть], передала гостю.
Хаджимурад намылил руки.
– Не ругай меня, Шарифат! Пришел я сегодня случайно… И твоей матери зачем-то сказал неправду, будто разыскиваю пропавшего коня. Меня самого обманула горная тропинка, она привела меня к тебе.
– Подумать только, какая коварная тропинка! – Шарифат засмеялась, подавая Хаджимураду полотенце.
– Я не знал, что ты будешь подшучивать надо мной…
– По правде говоря, следует тебя наградить значком альпиниста. Ты так быстро и легко одолел эту гору! – Шарифат снова засмеялась. – Подожди меня на веранде – мама велела готовить хинкал. Скоро придет отец.
Девушка побежала в комнату. Хлопоча у очага, через открытое окно она то и дело посматривала на веранду – наблюдала за нежданным гостем. В темноватой комнате со светлой веранды сама она была не видна.
Хаджимурад вытер лицо полотенцем, провел рукой по волосам. Коротко остриженные, мягкие, они покорно легли, открыв лоб. По-прежнему не замечая взглядов Шарифат, Хаджимурад провел пальцами по сросшимся бровям, улыбаясь, посмотрел на солнце.
Шарифат увидела светло-голубые, как утреннее небо, глаза. Нос с небольшой горбинкой придавал молодому лицу серьезность взрослого мужчины. Легкий пушок над верхней губой – беззаботность мальчишки…
Хаджимурад подошел к станку. Нагнулся, стал внимательно всматриваться в неоконченный узор.
– Что, нравится? – спросила Шарифат, прыгнув через окно на веранду.
– О, и у тебя эта привычка, – заметил Хаджимурад, радуясь чему-то.
– Какая привычка?!
– Не входить в дверь, а врываться через окно. Отец меня за это вечно ругает. «Сквозь окно смотрят, в дверь входят», – постоянно говорит он.
– Не только мне, но и моему отцу за это попадает. Однажды мы маму еле отговорили: она хотела забить дверь. Почему-то и взрослый мужчина – мой отец пренебрегает дверью. А мама сердится. «Я вспоминаю детство, когда прыгаю через окно», – объясняет он матери. Но ты-то хорош – ничего не говоришь о моем ковре.
– Мне нравится, но мысли я еще не понял!
– Вот эта зелень, видишь, – гора, которая разделяет наши аулы. А вот это голубое небо.
– Ты хочешь, чтобы ковер стал картиной нашей жизни! Хоть здесь, Шарифат, пусть гора будет поменьше. А?
– Почему? – удивилась Шарифат.
– Чтобы легче и проще было приходить к тебе. – Хаджимурад покраснел – эти слова вырвались у него невольно. Он сразу перевел разговор: – Я тоже думаю над орнаментами… Хочу на могиле матери поставить памятник. Сам… Мне нужно придумать красивый узор…
– Разве у тебя нет матери? – перебила его Шарифат.
– Я ее не помню. Отец говорит, мне было три дня, когда она умерла. Она завещала: когда я вырасту, должен своими руками поставить ей надгробный камень.
– Она тебя очень любила!
– У нее только и были я да отец. После ее смерти отец так и не женился. Для меня он был и отцом и матерью.
Шарифат вздохнула.
– И у меня нет ни сестры, ни брата.
– Но у тебя есть мать! Она такая добрая и молодая! Я завидую всем, у кого есть мама… Ну-ка, дай мне, пожалуйста, листок бумаги и карандаш…
Хаджимурад приладил бумажку на стене, набросал несколько штрихов.
– Здесь будет ветка цветущей яблони, а на ней птичье гнездо, – он водил карандашом по бумаге. – Видишь, птенец еле покрыт пухом. Он голоден – у него открыт клюв. А у гнезда умирает птица с разбитым крылом. Это его мать…
– Хаджимурад, ты сам придумал это? Тебе никто не помогал? Да все плакать будут над таким памятником… если ты сумеешь. Но еще нужно что-то прибавить… Чтобы стало ясно: птенчик вырастет, станет сильным. А еще сочинить надпись. Ты об этом не забыл?
– Правильно, Шарифат. Как ты все хорошо поняла. Я о надписи и не подумал. Ты – сама художница, помогла мне сразу…
– Не называй меня художницей, – оборвала его Шарифат. – Люди будут смеяться! Я никогда не смогла бы придумать так красиво. Вот уже три месяца я бьюсь над узорами для ковра, но ничего не выходит такого, чтобы мне нравилось.
– Если все это ты соткала сама, то назови мне мастерицу более умелую…
– Таких слов мне еще не говорили. А если скажут, я не поверю. Мне много надо учиться, работать, искать. Еще экзамены на носу… А надо закончить в срок…
– Что, это срочно?
– Да, надо спешить.
Хаджимурад никогда не видел Шарифат такой: глаза ее горели, на щеках играл густой румянец.
«Сейчас она чем-то похожа на Багжат!» – подумал он, удивляясь, что снова вспомнил о Багжат.
– Если не успеешь в срок, можешь в первую очередь винить меня… Сегодня я помешал тебе…
– Что ты, Хаджимурад! После твоей похвалы я с новыми силами примусь за работу.
– Осталось, по-моему, немного!
– Самое трудное – впереди. Вот здесь будет наша школа, а слева под деревом – девочка и мальчик, склонившиеся над раскрытой книгой.
– Я должен, Шарифат, посмотреть ковер готовым. Ты пошли мне весточку – я сразу приду.
– Преодолев ту высоту? – Шарифат показала на гору, поднимавшуюся за аулом, как небесная подпорка.
– Нет, эту! Гору, сотканную тобою на ковре. Вот такой маленькой становится гора, разделяющая наши аулы, когда я иду к тебе.
– Ну, если так, я вытку еще и ракету. Она облегчит тебе путь.
– У меня есть крылья, что несут меня быстрее ракеты.
– Что это еще за крылья?
– Мечты, Шарифат! На этих крыльях человек летит быстрее, чем на самом сложном аппарате. А машина, что носит имя Надежда, – разрушает все преграды…
– Мечты! И ты, Хаджимурад, тоже любишь мечтать?! Мать и отец даже дразнят меня «мечтательницей»…
– Очень люблю! Люблю один бродить по полю… Сколько мыслей тогда приходит! Окрыленный мечтой, ты летишь, куда зовет тебя сердце. Мечты и привели меня сегодня к тебе, Шарифат!
Ворота скрипнули, распахнулись настежь. Шарифат с испугом взглянула на Хаджимурада, бросилась через дверь в комнату:
– Отец идет! Хинкал мой давно закипел!
Хаджимурад старался побороть робость. Он смотрел на идущего по дорожке к дому Алиасхаба и успел заметить, что отец Шарифат высок, худощав, бледен. Голова его была непокрыта, под носом чернели аккуратно подстриженные усы.
«Первый раз он показался моложе, может быть, из-за шапки и очков», – промелькнула мысль.
Алиасхаб легко поднялся по лестнице, издали протянул Хаджимураду большую руку.
– Ассалам алейкум!
– Валейкум салам! – ответил Хаджимурад. В дружеском пожатии слились две руки: молодая и старая. Алиасхаба – жесткая, с мозолями и трещинами, закаленная, как кусок железа в кузнице. И полудетская, еще не огрубевшая ладонь Хаджимурада.
Шарифат из окна следила за отцом и гостем. Хаджимурад представился ей маленьким горным ручейком рядом с могучей рекой, преодолевшей все преграды по пути к морю.
Ясные глаза Алиасхаба внимательно смотрели на гостя. Хаджимурад улыбался – широко и открыто.
– Садись, Хаджимурад. Садись! – сказал Алиасхаб. – Шарифат, – крикнул он дочери, – я купил у нас на почте цветной снимок Гагарина! Ты долго его искала! – Он развернул газету, вынул открытку, протянул подбежавшей Шарифат. – Ну, как, Хаджимурад, в Цибилкуле фрукты уродились?
Хаджимурад только сейчас заметил, как необычно одет Алиасхаб: хромовые сапоги с длинными голенищами, галифе и выгоревшая на солнце зеленовато-серая гимнастерка.
– Да, в этом году урожай фруктов богатый, но мой отец не устает говорить: «Цыплят по осени считают». Сумеем ли собрать! А у вас как? – Хаджимурад не сводил с хозяина глаз.
– На нижнем поле все хорошо, особенно озимые, а наверху влаги не хватает. Вот два дня не было дождей, и все начинает желтеть. У нас комбайны на ремонте, никак этот ремонт не закончится. Сегодня с утра бегал, узнавал. Обещают каждый день, а все стоит на месте. – Он вздохнул, похлопал себя по карманам гимнастерки. – Ну, что ты будешь делать! Очки на почте забыл.
– Отец, Хаджимураду понравился мой ковер… – сказала Шарифат.
Алиасхаб улыбнулся.
– Верблюдица рожает, сосед не знает, а курица снесет яйцо, весь мир слышит! Ковер еще не готов, а в другом ауле уже о нем оповещены!
– Я ничего не говорила, он сам увидел, – начала оправдываться Шарифат.
– Ты же решила, пока не закончишь, никому не показывать.
– Шарифат здесь ни при чем. Я сам посмотрел, не знал, что она держит работу в секрете, – заступился Хаджимурад.
Алиасхаб покачал головой:
– У нашей Шарифат всегда есть метла, чтобы замести грехи. Однако разговорами сыт не будешь. Гость, наверное, проголодался. Накрой на стол.
– Я не голоден… Мне надо идти.
– Хинкал готов. Осталось почистить чеснок, – выпалила Шарифат, боясь, что Хаджимурад уйдет.
– Что это за слова: «Я не голоден». В гостях так не говорят, надо садиться за стол, коли предлагают. А если заставляют ждать долго, как наша Шарифат, тогда надо сказать напрямик: «Дайте поесть».
– У нас вечерние занятия в школе. Мне надо успеть, – смущенно проговорил Хаджимурад.
– Коли так – поешь и пойдешь, – упрямилась Шарифат. – До реки можно на машине, а оттуда рукой подать! По горе!
Она быстро принесла из комнаты миску с хинкалом.
Девушка хлопотала у стола. Хаджимурад, смущаясь присутствием Алиасхаба, не осмеливался поднять на нее глаз, но видел каждое ее движение. Цибилкулец замечал взгляды, которые бросала на него Шарифат, с трудом удерживал вилку в руке – волновался.
Алиасхаб с аппетитом ел, шутил. Еще тогда, у дома старушки Издаг, Алиасхабу стало ясно, что дочь его нравится Хаджимураду. Заметил он также, как сейчас сияла Шарифат. Это его не радовало. «Неужели единственная дочь выберет себе друга в чужом далеком ауле?! «Негодный камень катится в чужой аул, красное золото остается в своем гнезде», – говорила бабушка, когда к ним из далеких мест приходили сватать девушек. – Так скажут и про мою дочь».
О раздумьях Алиасхаба никто не подозревал, он вежливо угощал гостя, посмеивался над Супайнат, которая запыхавшись вернулась домой в самый разгар завтрака.
Хаджимураду предстоял долгий путь и пора было уходить, но ему хотелось еще поговорить с Шарифат, он чувствовал себя иглой между двумя магнитами. Шарифат боялась: Хаджимурад вот-вот со словами «до свиданья» поднимется. Она рассказала сначала отцу, а потом и матери о том, что Хаджимурад собирается ставить покойной матери памятник. Девушка надеялась: Хаджимурад увлечется разговором и посидит еще немного.
– Род Хаджимурада славится мастерами – каменщиками. И Хаджимурад – мастер, – повторяла Шарифат, забыв, что и отец и мать видели его работу, когда цибилкулцы и горчоковцы дружно восстанавливали стену дома старушки Издаг.
Рассказ о памятнике тронул сердце Супайнат. Обращаясь к Хаджимураду, она ласково называла его «сын мой», «мой хороший». Забота и сочувствие, исходившие от Супайнат, западали в душу Хаджимурада, ведь к нему внимательна мать Шарифат! Слова нежности, как зерна, упавшие в благодатную почву, прорастали, тянулись колосьями уважения к доброй, приветливой женщине.
– Шарифат, боюсь, что гостю не до разговоров! Не удерживай его, он опоздает на занятия, – сказал Алиасхаб, прекрасно понимавший все происходящее.
– Почему ты больше не приезжаешь к нам петь? – спросила Супайнат. – Может, спел бы сегодня? Ах да, этот конь. Ты отыскал коня, сын мой?
– Коня… Коня… – повторил Хаджимурад, заливаясь краской до ушей. «И зачем я придумал такую глупость. Вот влип-то».
– О каком коне вы говорите? – спросил Алиасхаб.
«Опозорился – ничего не скажешь». – Хаджимурад не смел поднять глаза от стыда, но на помощь ему пришла Шарифат:
– Колхозный конь у них пропал. Хаджимурад хотел узнать, не пристал ли он к нашему табуну. Я провожу Хаджимурада.
– Если коня не найдете, попросите Османа, чтобы тебя на мотоцикле подбросил, – сказал Алиасхаб, вставая.
– Нет-нет, я буду беспокоиться! В прошлом году этот Осман чуть не попал в аварию, – возразила Супайнат. – Лучше немного опоздать, чем рисковать жизнью. Никто тебя не будет спрашивать, сколько времени ехали, а будут спрашивать, как доехали.
– Тебя на свадьбу Худайхат доставил Осман на мотоцикле, – засмеялся Алиасхаб.
– Ты не дал мне опомниться, посадил на мотоцикл. Всю дорогу сердце стучало в пятках. Если поедешь все-таки, сын мой, будь осторожен. Осман слова «осторожность» не признает. Только повторяет: «Чем вы лучше меня, в крайнем случае погибнем вместе!»
Они вышли втроем: Алиасхаб, Шарифат и Хаджимурад.
Супайнат с веранды долго смотрела им вслед.
«Как жалко, что у такого хорошего, умного мальчика нет матери… Сам хочет поставить ей памятник на могилу… Как бы рано ребенок ни потерял мать, любовь к покойной всегда сохраняется в его сердце. А я? Ведь когда болею, о себе совсем не думаю, только о Шарифат. Боюсь, чтобы она не осталась сиротой». – Супайнат смахнула набежавшие слезы и пошла в комнату – хлопотать по хозяйству.
– Доброй дороги, Хаджимурад! Мне направо, опаздываю на работу. Шарифат тебя проводит, а Осман подвезет.
Алиасхаб оставил молодых людей вдвоем и зашагал к конторе колхоза, ни разу не оглянувшись.
– Шарифат, я вру редко, – сказал Хаджимурад. – Это чуть ли не первая ложь в моей жизни. Она могла уронить меня в глазах твоих родных!
– Ложь к добру не приводит, – согласилась Шарифат. – А вот мы уже и пришли – налево дом Османа. Осман – брат Багжат.
– Они живут близко от вас, – заметил Хаджимурад растерянно.
Он не знал об этом родстве.
– Багжат! Багжат! – позвала Шарифат, входя во двор.
– Я здесь, слышу! – Багжат вышла из сарая с грязными, промасленными тряпками в руках. Коротко остриженные волосы торчали в беспорядке. На вздернутом носике, на щеках чернели пятна – отпечатались пальцы. Увидев Хаджимурада, девушка принялась поспешно вытирать лицо.
– Щеки у тебя, как стены небеленые. – Шарифат шуткой старалась подбодрить растерявшуюся подругу.
– Я возилась с мотоциклом, заходите… – пролепетала Багжат. «Пришел прямо к ней, – мелькнуло ревнивое подозрение. – Она ждала, а мне сказала: «Буду ткать весь день ковер».
Багжат, подняв брови, с упреком посмотрела на Шарифат.
– Времени нет заходить! Хаджимурад спешит в школу, – объясняла Шарифат, не замечая, что Багжат рассержена. – Хотели попросить Османа, чтобы подбросил в Цибилкул.
– Осман со вчерашнего дня на совещании в Махачкале. – Багжат, все еще стараясь стереть грязь с лица, искоса посмотрела на Хаджимурада. – Если большая спешка, твоего гостя могу подвезти я.
– Можно ли так шутить над гостем, Багжат? – удивился Хаджимурад.
– Я не шучу. Сейчас я должна поехать за почтой, оттуда через нижнюю долину до Цибилкула совсем близко!
– Ты что, сама водишь мотоцикл?
Шарифат подняла брови.
– А разве ты не знаешь? Багжат водит мотоцикл лучше брата.
– Тебе, Хаджимурад, со мною страшно? – насмешливо спросила Багжат.
– Ничуть, – возразил Хаджимурад. – Просто мне странно представить тебя за рулем.
– Брат Багжат почтальон, ему каждый день приходится ездить за письмами, – пояснила Шарифат. – Иногда Багжат вместо него управляется. Она и меня берет с собой. Я надеваю брюки. – Она засмеялась. – Помнишь, как мы вместе ездили на базар…
Багжат кивком головы подозвала подругу.
– Одна я с ним не поеду, – зашептала она. – Ты знаешь наших людей! Разговоров не оберешься! Поедем вместе!
– Зачем это? Пусть люди что угодно говорят, если у них чешутся языки!
– Ну не только из-за сплетен, – призналась Багжат. – Мне самой как-то неловко. И сейчас еще коленки дрожат – вы так неожиданно появились, – донес ветер до ушей Хаджимурада слова Багжат.
Эти слова доставили Хаджимураду странное удовольствие.
– Мне же надо ковер ткать, – отказалась Шарифат. – Что я скажу маме?
– Поедем! – уговаривала Багжат. – Я помогу тебе вечером. Ты сама говоришь, что я делаю большие успехи.
Последний довод убедил Шарифат. Хаджимурада обрадовало, что сопровождать его будут обе подруги. Он не знал, как благодарить Багжат.
«Какие смелые девушки! А наши еще и не видели женщину на мотоцикле!»
Хаджимурад задумчиво смотрел вслед Шарифат и Багжат – они, оставив его во дворе, прошли в сарай. Услышав сзади четкие шаги, Хаджимурад обернулся.
– Ибрагим! – крикнул он приветливо.
– А, цибилкулец. – Ибрагим так сильно пожал руку Хаджимурада, что у того чуть не вырвался крик от боли.
«Пусть запомнит раз и навсегда, что я могу только подумать, и он, как сухой осенний лист, полетит в воздух, – злорадствовал Ибрагим. – Пусть понимает, с кем связывается! Пусть знает, кто такой Ибрагим!»
Торжествовал он не долго. Услышав нежный возглас Шарифат: «Хаджимурад!», Ибрагим сам, как осенний лист при порыве ветра, подпрыгнул на месте. Лицо его посерело.
– Что с тобой, Ибрагим? – зло спросил Хаджимурад. – На тебе лица нет. Не заболело ли у тебя сердце?
– Если бы болело сердце, я бы не стал, как ты, дважды за лекарством переваливать через гору, искать его там, где не найти.
К ним от сарая бежала сияющая Шарифат:
– Ибрагим, как хорошо, что ты пришел! Багжат хочет отвезти Хаджимурада на мотоцикле, а что-то испортилось. Помоги!
Слова «Багжат хочет отвезти Хаджимурада» сразу успокоили Ибрагима. Он бросил на гостя холодный взгляд и вместе с Шарифат пошел к ожидающей у мотоцикла Багжат.
– Направляясь сюда со своим Камилом Баширом[25]25
Камил Башир – легендарный красавец и донжуан.
[Закрыть], ты обо мне совсем не думала, – упрекнул Ибрагим Шарифат.
– И теперь ты мне нужен только для того, чтобы починить мотоцикл, – сказала Шарифат резко и побежала во двор к Хаджимураду. – Сейчас они найдут поломку, и ты поедешь!
