Текст книги "Родники рождаются в горах"
Автор книги: Фазу Алиева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 44 (всего у книги 46 страниц)
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
Был конец лета. Сразу же за больницей начинался луг – там желтели скирды еще свежего сена. Кое-где мелькали белые косынки женщин – нужно было спешить, чтобы убрать сено до дождей. Хорошая погода обманчива. Сегодня небо ясное, горы чистые, кажется, никогда оттуда не выползут предательские тучи. А завтра, глядишь, все небо заволокло ими, и покажется тогда, что солнца здесь и не было вовсе.
«А я, наверное, и косу держать в руках разучилась, – с грустью подумала Сидрат, глядя в окно. – Бедная Рахимат, все на нее взвалила и по дому и в поле. Вот сбегу сегодня пораньше и сразу же в поле, помогу Рахимат убирать сено».
Сидрат любила эту пору лета, когда волнами ходит созревающий хлеб, а на лугу, еще зеленом, там и тут сохнет скошенная трава, и нет на свете слаще запаха. Солнце греет нежно, и воздух нежно касается лица, и так тихо вокруг, словно все остановилось, боясь спугнуть лето.
С легким сердцем, предвкушая встречу с полем, вышла Сидрат из больницы, но со скамейки поднялся какой-то мужчина.
– Ко мне? – спросила она, стараясь скрыть недовольство.
– Да вот, просили, чтобы пришли.
Сидрат, приглядевшись, узнала в нем шофера председателя из соседнего колхоза.
– Кто просил?
– Да вот, сам председатель, – сказал он, замявшись.
Сидрат молча пошла к «газику», стоявшему у ворот.
Аул этот был недалеко: можно и пешком дойти. Ей часто приходилось бывать там по вызову. Каждому она кланялась на улице, и каждый здоровался с ней.
«Наверное, что-нибудь серьезное, раз машину прислали в такое время. Может, придется больного везти, – подумала она, зная, что осенью в пору уборки каждая машина на счету. – Да и председательская занята. Его то и дело вызывают в район».
Когда шофер остановился у знакомых ворот, заново покрашенных синей краской, и Сидрат увидела на веранде много людей, она испугалась: «Неужели ребенок?» Ведь не прошло и месяца, как она обрадовала этот дом счастливой вестью – «сын!». Как долго они ждали этого слова: у председателя было четыре дочки.
На шум машины на крыльцо вышли председатель и Садык.
– Ну вот, что я вам говорил, друзья! – заявил Садык торжествующе.
А председатель, широко улыбаясь и расставив руки, словно собираясь обнять ее, уже спускался с лестницы.
– Дорогая Сидрат, – пробасил он, – ты, конечно, хотела увидеть меня в постели.
– Я-то не хотела, а вы, видно, хотели, раз позвали меня, – сказала Сидрат, растерянно оглядывая людей, высыпавших на крыльцо. По веселым лицам собравшихся она поняла, что опасности здесь нет, и теперь недоумевала: зачем ее пригласили? «Это, конечно, проделки Садыка», – рассердилась она, решив, что над ней подшутили.
– Это Садык подсказал, дай ему аллах здоровья, – и председатель хлопнул по плечу довольного Садыка. – Мы бы ни за что не догадались.
И, видя, что Сидрат все еще недоумевает, пояснил:
– Просто нам очень хотелось, чтобы ты выпила с нами хоть один рог бузы за здоровье нашего сына. Если бы мы тебя пригласили на чествование сына, ты бы обязательно отказалась. Сказала бы, что некогда. Уж мы тебя знаем, – и председатель весело подмигнул гостям. – Что, неправду я говорю? – Лицо его так и сияло улыбкой. Он радовался, что все так хорошо сложилось: и сын, здоровый и невредимый, спит себе в люльке, и гостей полон дом, и дождей нет, и в районе им довольны, и шутка с Сидрат удалась: вот она стоит на его веранде и растерянно улыбается. Председатель знал жизнь и понимал, что редко, когда все дары текут в один дом и все улыбки обращены к одному лицу. А понимая, умел ценить это и радоваться моменту.
Сидрат перевела глаза на Садыка и покачала головой.
– Можем же мы пригласить тебя хоть раз и на торжество, – сказал он, оправдываясь.
– И хорошо сделали, – вдруг сказала Сидрат. – Спасибо за приглашение. Пусть в вашем доме никогда не будет дня, печальнее этого. – Говоря так, Сидрат пошла в комнаты, а женщины двинулись за нею.
…Посреди большой комнаты стояла высокая люлька. Она была покрашена тремя цветами, как радуга. И покрыта одеялом цвета неба. Около люльки сидела бабушка и тихонько покачивала ее. А вдоль стен на стульях, тахте и просто на полу сидели гости. При виде Сидрат все встали, даже те, кому почтенный возраст позволял не делать этого.
– Доктор, как хорошо, что ты пришла, а мы так боялись… – сказали они почти хором.
– Садитесь, садитесь, – замахала руками Сидрат. Она всегда смущалась, когда ее встречали слишком уважительно. – Я посмотрю на сына. Хорошо ли он подрос за эти дни. – Сидрат подошла к люльке, наклонилась над нею низко-низко. Детский запах напомнил ей маленькую Розу. Сразу стало тепло и грустно одновременно. А бабушка уже вытаскивала из-под кровати херч, до краев наполненный техом: на нем были отпечатки десятков рук.
– Шамиль, – сказала бабушка, протягивая ей херч.
– Шамиль, – повторила Сидрат. – Отважное имя. Пусть он будет достоин его. Пусть вместит в сердце бесстрашие, силу и справедливость Шамиля, – говоря так, Сидрат сильно взмахнула рукой и ударила по толокну: белый дым взметнулся, застлал ей глаза.
– О, ты будто по камню била, – засмеялись женщины, обступая ее. – Смотрите, как глубоко вошла рука, глубже всех. Наверное, и правда, исполнится то, что ты сказала.
– Аминь! Аминь! Да сбудется то, что она сказала. – Три женщины подняли херч и три раза пронесли его над люлькой.
– Ну, кажется, теперь все, – сказала бабушка, принимая из их рук херч. – Пойду теперь готовить тех, чтобы открыть рты гостям.
Женщины снова окружили люльку, а бабушка вышла на веранду и, положив херч на стол, что-то бормоча себе под нос, стала мешать толокно, освобождая в середине пустой круг. Тут же кто-то принес чайник с кипящей водой и налил воды в круг. Бабушка быстро перемешивала тех, время от времени махая руками в воздухе, чтобы охладить их. Сладкий запах теха распространился вокруг, заполнил дом, проникая во все его закоулки. И гости, предвкушая скорое угощение, еще больше оживились.
А бабушка продолжала колдовать над херчем. Когда тех, перемешанный ее руками, стал рассыпчатым тестом, она крикнула в дом:
– Принесите мед!
И тут же, словно только и ждал это, вышел Садык с кувшином, который он держал обеими руками. Сняв крышку, поставил кувшин на стол.
– Ты, Садык, будешь подавать мужчинам, а я женщинам, – сказала бабушка, делая маленькие куски праздничного яства.
– Лучше ты мужчинам, а я женщинам. Уж больно я слаб к ним, – засмеялся Садык. – Пожалуй, начну с доктора.
Он обмакнул приготовленный кусок теха в мед и поднес ко рту Сидрат, приговаривая: чтобы наш Шамиль таким же сладким вошел в сердца людей.
– Аминь! – закричали гости.
Сидрат откусила кусочек и зажмурилась. Женщины вокруг закричали:
– Нельзя надкусывать. Нужно сразу съесть, а то у него только половина сердца будет открыта людям.
– Вы посмотрите на него, заставляет меня кормить мужчин, – сказала бабушка, обходя гостей и протягивая каждому кусочек теха, с которого струился мед.
Когда каждый получил свою порцию и теперь, по обычаю, можно было приступить к другому угощению, гости пошли в комнату, где большой ковер был уставлен разными блюдами.
Старейшины рода сели первыми. Когда они заняли почетные места, мужчины посторонились, пропуская женщин.
– Вы только подумайте, какие времена настали: мужчины стоят, женщины сидят. Что будет дальше? Уверен, скоро они превратят нас в рабов и, чего доброго, заставят работать на себя! – выкрикнул Садык.
– Уж конечно. На людях вы вежливые, а вот дома… – отпарировала Халимат. Она была сегодня особенно весела: наконец-то у ее золовки родился сын.
Председатель решил вмешаться.
– Не конституцию же обсуждать мы сюда собрались. Недаром говорят, что «хабардаи хинкал яхши»[48]48
Хинкал слаще беседы.
[Закрыть], – провозгласил он, перекрывая общий гул. – Наливайте в бокалы бузу.
– Подожди, подожди, – остановил его Садык, – сначала я должен сделать вот это – И, натянув тетиву, он пустил стрелу. Сразу все стихли. Слышно было, как стрела со свистом разрезала воздух и вонзилась в балку прямо над кроватью председателя.
– Пусть Шамиль набирает столько сил, чтобы руками вытащить эту стрелу из балки, – сказал он торжественно.
– Молодец, Садык, не забываешь старинных обычаев, – зашумели гости.
– Да-а, он ничего не забывает, когда речь идет о его племяннике. А вот когда чествовали моего сына, ты почему-то этого не сделал, – обиделся кто-то из гостей.
– Сравнил тоже. У тебя же родился седьмой сын. А у меня первый, – вступился за Садыка председатель.
– Дайте мне слово, – вдруг сказал Гусейн, до этого молчавший.
«Он, оказывается, тоже здесь. Как же я раньше его не видела?» – подумала Сидрат.
– Прошу, Гусейн. Только сначала давайте наполним бокалы, – сказал отец новорожденного, передавая ему рог.
Гусейн поднялся, заправил за ремень рубаху, потом взял рог и, глядя почему-то на Сидрат, сказал:
– Я хочу вам сказать, что я очень рад за моего друга. Долгожданный сын – это особенно большое счастье. Пусть сердце у него будет тверже скал и нежнее цветка. Пусть он станет опорой и гордостью семьи. Я прошу понять меня правильно. Теперь для горцев наступили иные времена: и сын или дочь – какая разница! Прошло то время, когда носили траур, если рождалась дочка. Теперь нет нужды отбивать набеги соседей, защищать свой род. А наши девушки не хуже мужчин (он посмотрел на Сидрат), да, не хуже мужчин умеют постоять за свою родину и свою честь.
– Именем аллаха клянусь, ты прав! – крикнула Халимат, появляясь в дверях с полным херчем плова.
– Что же ты хочешь сказать? Что ты не хуже меня? – повернулся к ней Садык. – Все-таки слово «мужчина» состоит из двух слов: «муж» и «чин», – и Садык подмигнул мужчинам.
Но женщины не собирались сдаваться.
– Вот и Сидрат воевала с вами вместе, – сказала Халимат, – а говорят, ее отец, Омар, дай аллах ему райский уголок на том свете, месяц не разговаривал с женой за то, что она родила ему не сына, а дочь.
– Зачем вспоминать о войне, когда сегодня так хорошо, – вмешалась Сидрат.
– Да, действительно, выпьем, – поддержал ее хозяин дома.
Один за другим поднялись бокалы. Снова желали здоровья сыну, и родителям, и родне. Но вот, заглушая все, зазвенела песня. Ударяя о бубен пальцами, вышла женщина с глазами, горящими, как угольки:
Чашу, полную вина,
Пить положено до дна.
Если чаша не полна,
Пусть расколется она.
И пускай вовек слеза
Не туманит нам глаза.
Пусть от крепкого вина
Запоет душа, хмельна.
Может быть, это песня разбудила Шамиля. А может быть, пришел ею час проснуться, но только он раскричался что было мочи.
– Слышите, друзья, Шамиль буйствует. Протестует против песни. Сразу видно, что в нем бурлит кровь его тезки, – сказал кто-то.
– А что, Шамиль не любил песен? – удивилась Сидрат.
– Ты разве не знаешь? Он запретил петь не только женщинам, но даже мужчинам.
– Неужели?
– Он приказал бить палками того человека, который осмелится запеть. Сколько строчек в песне, пропетой им, столько и ударов, – пояснил белобородый старик, прадед новорожденного Шамиля.
– Так то были годы горя. Лучшие сыны Дагестана гибли за свободу и независимость своей страны, – вставил другой старик.
И Сидрат услышала одну из тех легенд, которыми так богата ее горная страна. Эти истории не умирают. Деды рассказывают их сыновьям, сыновья – внукам. Может быть, те почтенные старцы, что собрались сегодня за этим столом, может быть, именно они – хранители старины. Хорошо, что они живут долго и много помнят.
– Как-то раз после неудачного боя, – негромко начал один из старцев, – Шамиль возвращался домой со своим мюридом. Было уже далеко за полночь, и, чтобы не тревожить сон матери, он хотел переночевать в мечети. Как вдруг, проезжая мимо своего дома, услышал пение. Печальное пение. Шамиль задрожал от негодования: кто посмел ослушаться его? «Пиши, – приказал он мюриду, – сколько строк в песне». Так и стоял он в темноте, пока не смолкла песня. Потом вошел в дом и увидел женщин, одетых в траур. Среди них была его мать. Шамиль опустился на колени перед матерью и, склонив голову, простоял так минуту, а потом поднялся и, окинув всех грозным взглядом, спросил:
– Кто из вас пел?
Женщины молчали.
– Кто пел в моем доме? – еще раз повторил Шамиль.
И тогда мать Шамиля, выйдя вперед и вытирая слезы кончиками черного платка, сказала: «Я».
– Разве ты не знала, мать моя, что я запретил петь? – спросил ее Шамиль.
– Знала, о бесстрашный сын мой, – отвечала мать. – Но если бы не песня, ты бы хоронил меня сейчас. Песня помогла мне выжить. Твоя сестра, моя дочь, со своими детьми прыгнула со скалы в кипящую реку, чтобы не достаться врагу. Сына твоего враг взял в залог. На твоем теле двенадцать ран, забитых тряпками.
– Сколько строк в песне? – спросил Шамиль, повернувшись к мюриду.
– Пятьдесят, – ответил мюрид и опустил глаза.
Шамиль отнял у него бумагу и подсчитал сам.
– Восемьдесят три! Ты, мать, не плачь. Одни погибнут – другие вырастут. Но свободы у нас не отнимет никто. – Он подал палку своему мюриду и, сняв с себя оружие, вышел на веранду. – У меня нет права бить свою мать. Ее кару должен нести я. Бей восемьдесят три раза.
Рука мюрида дрожала. Он не мог как следует ударить по телу, на котором двенадцать ран сочились кровью.
Разъяренный Шамиль поднялся и, крикнув мюриду «ложись», два раза ударил его палкой. На спине мюрида сразу же вспухли красные полосы.
– Вот так надо бить, – сказал Шамиль и снова лег, подставив спину под удары.
– И это я слышал, – сказал второй старец. – Но я и другую легенду знаю. Когда я еще был мальчишкой, дед рассказывал мне ее. На чужбине у Шамиля умерла его любимая дочь, и он ушел из дому ночью, чтобы никто его не видел. Но жена потихоньку пошла за ним следом. Он дошел до гор, поднялся на большой камень и запел песню. Это была песня об орле, у которого отрезали крылья и он больше не мог летать. И не струны пандура сопровождали его пение, а слезы. Они текли по его глубоким морщинам и утопали в белой, как сугроб, бороде. И, спрятавшись за другим камнем, беззвучно плакала жена. Вдруг она увидела, как уменьшается камень, на котором стоял Шамиль. Это от его горячих слез камень расплавился, как металл на огне. – Старик замолчал, и гости молчали, подавленные величием людей, которые жили когда-то, смеялись и плакали, любили и давали жизнь детям, воевали и пили бузу. А теперь от них остались только легенды.
– Ну вот, теперь мы видим, что Шамиль не совсем отрекся от песни, – нарушил молчание Садык и кивнул девушке: «Пой!»
Снова звенел бубен и лилась песня, и хозяйка обходила гостей с полными блюдами, и звучали тосты.
Только на рассвете гости спохватились и стали расходиться. А Садык остался там: он так опьянел, что Халимат не могла его увести.
Сидрат и Гусейн возвращались из гостей вместе.
– Прости меня, Сидрат, – говорил Гусейн, – я немного пьян. А когда человек пьян, он открывает то, что у него на сердце. Поэтому я лучше помолчу.
– Самокритика, Гусейн, вещь хорошая, – засмеялась Сидрат, поддерживая его за локоть, – но сегодня особый случай, я не буду тебя осуждать.
И вдруг Гусейн шагнул вперед, загородил ей дорогу. В лице его появилось что-то такое, от чего Сидрат отступила в испуге.
– Да что с тобой сегодня?
– Трудно мне, Сидрат, очень трудно, – проговорил он хрипло. И сник. Глаза его, только что полные решимости, потускнели, рука безвольно опустилась, вялая прядка волос упала на мокрый лоб.
– Председателю сельсовета, который руководит тремя аулами… – сказала Сидрат бодро. – Не думаю, чтобы он не мог справиться со своими слабостями. – И тут же перевела разговор на другую тему: – Как дети?
Но Гусейн не поддержал ее бодрого тона.
– Что дети? – сказал он уныло. – Как может быть детям без матери? – И добавил: – Они-то вырастут, каждый слепит свое гнездо. А я? – почти закричал он, и снова в его глазах Сидрат увидела ту решимость, которая напугала ее. – Я чувствую себя так, будто стою среди моря на цыпочках на клочке земли, а вода все прибывает. Когда у меня была радость или горе, я бежал домой, чтобы поделиться с ними. А теперь и дома пустота, и на улице пустота, везде пустота.
«Сказать ему: родной мой, мне тоже надоела эта одинокая жизнь. Так трудно вечером возвращаться с работы. Другие спешат, чуть не бегут домой, а я нарочно иду медленно… Как мне хочется прислониться к твоему плечу, закрыть глаза, ни о чем не думать, ничего не помнить…» Но вместо этого она сказала поучительно:
– Время, Гусейн, самое лучшее лекарство. Только оно излечивает раны. Положись на него.
И тут же подумала с ужасом: «Что я такое говорю? Он раскрывает передо мной душу, не таясь, отбросив стыд. Каково это мужчине, тем более горцу. А я в ответ произношу мертвые слова, которые говорят всегда в таких случаях. Да еще так назидательно, словно учительница ученику».
– Когда умерла Чакар, – продолжал он глухо, – мне казалось, я буду жить только для детей. И никто мне больше не нужен. Но жизнь, она хитрая штука, она все равно возьмет свое.
Сидрат молчала. Она вспомнила Константина Александровича и Зою. Как она ненавидела его тогда, как осуждала за то, что он забыл Ольгу. А ведь он не забыл. Просто там, в этом пекле, без человеческого участия, без женского тепла нельзя было выжить. Это был инстинкт, инстинкт самосохранения. Как он сказал тогда: «Ты еще ребенок, Соня». И ничего не стал объяснять. И правильно, что не стал. Разве слова помогают что-нибудь понять. Только сейчас она поняла его.
Что-то странное происходило в ней: испуг боролся с радостью. Она боялась отвечать Гусейну: вдруг слова опять будут не те. А те, единственные слова… Почему их не могли произнести ее губы?
Гусейн понял ее молчание по-своему.
– Так я и знал, что ты даже говорить со мной не захочешь, – сказал он, и голос его прозвучал почти спокойно, будто он уже примирился со своей участью.
– Вот я и дома, – сказала Сидрат, берясь рукой за калитку. И снова, уже безнадежно, подумала: «Что я говорю? Ведь сейчас он уйдет – и все кончится. Больше он не начнет этого разговора – гордость не позволит».
– Я тебя понял, – усмехнулся Гусейн. – Спокойной ночи. – И пошел, не оглядываясь.
Сидрат хотелось броситься за ним, крикнуть: «Гусейн, подожди!» И побежать к нему по этой мокрой утренней траве. И тогда, может быть…
Но вместо этого она толкнула калитку и вошла в свой двор, темный от деревьев. Гусейн, дойдя до поворота, оглянулся, но никого уже не увидел. Взгляд его упал на свою тень с пустым рукавом. «Дурак я, дурак, – сказал он себе с досадой, – зачем я ей нужен, такой. Калека, да еще с четырьмя детьми», – и он невесело усмехнулся.
Сидрат, поднявшись на веранду, тоже оглянулась и тоже никого не увидела. Тогда она закрыла дверь и прислонилась к ней лбом. Не могла она разобраться в себе: может быть, жалость толкает ее к Гусейну? Но жалость ему не нужна – он гордый. Может, это одиночество? А как же любовь? «Я должна разобраться в себе, – думала она, – обмануть его я не могу, не имею права. Ведь он меня любит, давно любит».
Гусейн вырос в семье кузнеца. Его отец Наби́ пользовался большим уважением в ауле. Нет, не был он ни председателем колхоза, ни даже дальним родственником председателя. И мяса от своих овец хватало ему только на ползимы. И песен он петь не умел. А когда запевал в сильном хмелю, то все затыкали уши. И речистым не слыл, потому всегда терялся в споре.
Однако не было в ауле семьи, которая, справляя домашнее торжество, обошла бы вниманием Наби́.
За праздничным столом его сажали на достойное место и, если не первому, то и не последнему, наливали рог бузы.
Наби́ молча выпивал бузу, молча ел баранину, не торопясь, заводил степенный разговор с соседом: о сенокосе, о пастбище, об урожае.
И люди знали: пусть не речист Наби́, зато и пустыми словами не сыплет, как зерном из рваного мешка.
Люди, привыкшие к труду, умели ценить труд. А кузнец Наби́ не представлял себе жизни без своего ремесла. Со света и дотемна был он в кузнице. Его руки стали тяжелыми и черными, как уголь, а спина согнулась, как тот лист железа, который он выгибал в руках. Люди, проходя по аулу, неизменно слышали стук его молотка. И этот звук был таким привычным, что, если бы его вдруг не стало, все бы застыли в удивлении, как если бы перестал дуть ветер или журчать родник.
Конечно, в ауле никто не мог обойтись без Наби́. Для того, чтобы вспахать землю, нужен плуг. Чтобы скосить траву – серп. Чтобы окопать яблоню в саду – лопата. Вот и шли к нему люди – то за плугом, то за киркой, кто за новым, а кто починить старое. Бывает, в самую страду вдруг источится серп, сломается плуг. И снова к Наби́: выручай. Никому не отказывал кузнец. Если надо – в три ночи встанет, а к пяти плуг готов. Умел он ценить чужое время и чужой труд. За то и уважали его люди.
Порой жена ругала его: «Зачем берешь мелкую работу? Гнешь спину за пустое спасибо». А Наби́ отвечал: «Ничего. В каждую кирку – по молотку, в каждое сердце – по искорке».
Жена его Гварша была совсем не похожа на своего мужа. Редко когда мелькал в поле ее платок. Не любила она держать в руках серп или лопату. Зато любила кашеварить. Никто лучше ее не мог приготовить любимых сладостей горцев: махух, натух и халву. А какой же праздник без этих лакомств! За то и прощалось ей многое. Порой между женщинами происходил такой разговор:
– Пришла к тебе за помощью, Гварша. Дочка из города приезжает. На каникулы. А побаловать ее нечем, – заводила издалека соседка.
– Так надо халву приготовить, – отвечала Гварша, погружая руки в тесто, – она всегда что-нибудь стряпала. – Небось любит халву-то?
– Любит, еще как любит, – радовалась соседка. – Даже письмо писала, просила в посылке выслать.
– Занята я. Не видишь разве, – отвечала Гварша.
– Но ведь ты же только что…
– Не обещала я, – прерывала Гварша, яростно мешая тесто.
Соседка уныло молчала.
– Я бы помогла, – уже мягче продолжала Гварша. – Разве для хорошего человека жалко? Да ведь мне еще траву косить. Вчера председатель опять срамил, что на работу не вышла.
– Что ты, Гварша, да я за тебя скошу. Ты об этом и не печалься, – уговаривала соседка.
– Ну разве так… – соглашалась Гварша как бы нехотя.
На том и кончался разговор.
Гварша была хозяйкой в доме, а Наби́ – в кузнице. Он хотел, чтобы и сын занялся кузнечным ремеслом. «Нет ничего на свете важнее этого дела, – часто повторял он сыну. – Без плуга и земля не родит». Гусейну нравилось смотреть, как в сильных руках отца железо становилось похожим на раскаленный уголь и от этого отсвета лицо отца, и молоток, и руки, и стены кузницы – все становилось ослепительно красным. Отец брал молоток, ударял по раскаленному железу, и золотые искры, как звездная россыпь, озаряли бедную кузницу. Потом он мял кусок железа, словно это был воск, и придавал ему любую форму. А иногда Наби́ давал сыну молоток. Тогда Гусейн изо всех сил бил по железу, но не мог высечь ни одной искры. «Ничего, – утешал его отец. – Сила придет. Была бы охота к работе».
Когда же пришла эта сила, отправился Гусейн сражаться с фашистами, а вернулся обратно без руки. Так и не пришлось ему продолжить отцовское дело. Но в ауле все знали Гусейна как сына кузнеца. Так и говорили: «Это тот, который кузнеца сын».
То ли красный отсвет кузницы, то ли звездные искры от раскаленного металла так поразили его воображение, но только с детства любил Гусейн смотреть, как солнце выходит из-за гор, а заходит за речку, как на закате вдруг запылает чье-то окно, словно в доме пожар, как потом зажгутся в небе крупные живые звезды…
Однажды вечером вышел Гусейн на поляну, где, не заслоненное горами, чернело небо. Ему хотелось хорошенько разглядеть ковш Большой Медведицы: ведь только сегодня учитель так увлекательно рассказывал о звездах.
Гусейн нашел удобное место и уже приготовился искать Большую Медведицу, как вдруг услышал за спиной шорох. В страхе он оглянулся: по полянке, шурша высокой травой, убегала длинноногая девчонка. Гусейн узнал в ней Сидрат. «Что она делала здесь? Может, тоже наблюдала звезды? А может, плакала? Говорят, отец прогнал ее мать. Странная девчонка. Как-то непохожа на всех остальных». С этого дня, сам не зная почему, он стал замечать Сидрат. Она, как и все, прыгала через веревочку, бросала об стенку мяч и, случалось, ходила с ободранными коленями. Но глаза ее, такие большие на тонком лице, таили в себе печаль. И еще что-то было в этих глазах, когда они смотрели на деревья, на гусеницу, ползущую по ветке, на горы… мечтательность, что ли?
Гусейн всячески старался обратить на себя внимание Сидрат. То перекрутится колесом под самым ее носом, то сделает стойку и стоит так долго, пока голубое небо перед глазами не станет черным от прилившей к голове крови. То, задрав высоко ноги, лихо пройдется на руках по школьному двору. Но все напрасно: девочка его не замечала. Тогда Гусейн разозлился: ну и пусть! А потом приуныл. А потом увидел, как она входила во двор школы вместе с Рашидом. Если бы с кем другим, Гусейн сумел бы расправиться с ним. Но ведь это был не другой, а Рашид. Закадычный друг. И Гусейн отступил. Он перестал замечать Сидрат. Даже когда они собирали в полз колоски и Сидрат оказалась рядом с ним, он ни разу не взглянул на нее. Ну, почти ни разу. И только однажды, когда весь аул праздновал первый день зимы и на самой высокой горе разожгли большой костер, он схватил ее на руки и перепрыгнул через этот костер. Как посмотрел на него Рашид! Гусейн сразу струсил и поспешил поставить Сидрат рядом с ним.
И еще один раз «сорвался» Гусейн. Чем больше он старался не думать о Сидрат, тем сильнее ему думалось. И вот надумал он написать ей записку. Десять дней носил в кармане, пока она вся не обтрепалась. А отдать не решался. «Незаметно подложить в учебник? – соображал он. – Но учебник может попасть к ее подруге, и тогда вся школа поднимет его на смех. В тетрадку? Но вдруг учительница как раз возьмет ее на проверку, и тогда в школу вызовут родителей. Просто подойти и отдать». Но от этой мысли у Гусейна начинали гореть уши.
Случай сам пришел ему на помощь. Как-то он шел по школьному двору и увидел, что класс, в котором училась Сидрат, занимается физкультурой. А в стороне на бревнышке лежат девчоночьи косынки. Вот и платочек Сидрат, черный с желтыми цветочками. Гусейн на всякий случай сделал вид, что он просто присел отдохнуть, а сам, косясь по сторонам, привязал записку к кончику платка. Отошел он, вполне довольный собой, словно совершил подвиг.
Бедный Гусейн! Где ему было знать, что судьба всегда подстерегает влюбленных!
Нужно же было случиться, чтобы накануне бабушка Сидрат как нарочно затеяла стирку, и чтобы как назло тут же крутилась Сидрат в своем платочке, и чтобы взгляд бабушки упал на этот платочек, и чтобы она сказала: «Дай-ка, золотко, я простирну его. А ты пока беленький надень». Нужно же было случиться, чтобы как раз накануне вечером из города приехал отец Чакар и привез жене в подарок платок – черный с желтыми цветочками и чтобы Чакар, вертевшаяся тут же, увидела его и, сказав: «Какой красивенький платочек», – стала примерять. А примерив, и снять не захотела.
Бывают же такие совпадения! Вот всегда так: для одного радость – для другого горе.
Когда запыхавшиеся девчонки прибежали к этому злополучному бревну, Чакар, конечно, сразу же нашла записку. И узелок не развязался, и ветер ее не унес! В сердце Чакар вспыхнуло любопытство.
– Ой, девочки, – закричала она, – кто-то мне записку подбросил. – И тут же вслух прочла ее.
Девчонки не умеют хранить секретов, даже своих, не то что чужих. Не прошло и дня, как весь аул знал о том, что Гусейн влюблен.
И лишь одного не знали люди, пожалуй, самого главного, что записка-то была адресована Сидрат.
Гусейн не назвал имени, и все решили, что влюблен он в Чакар.
Теперь, встречаясь с ним, Чакар, хихикнув, убегала. Потом она почему-то стала часто попадаться ему на глаза. Гусейн заметил, что у нее красивые косы: даже лучше, чем у Сидрат, длиннее и толще. А глаза хоть и не мечтательные, но задорные да горячие: насквозь прожигают, и никуда от них не укроешься. И скоро Гусейну стало казаться, что ему всегда нравилась Чакар, только она и никто другой.
Однако признаться в своем чувстве он не смел. Так, наверное, и не решился бы никогда, если бы не один случай…
В ту весну, как обычно, весь аул собрался у подножия горы на праздник цветов. Юноши, ставшие в этот год совершеннолетними, готовились к состязанию. Застенчивый Гусейн не думал участвовать в них. И вдруг сосед его ехидно бросил: «Эх, хорошо, что Гусейна не будет с нами. А то бы он нас обязательно опередил», – и, расхохотавшись, похлопал его по плечу, как младшего.
Гусейн смолчал. Так бы он и остался в толпе зрителей, если бы другой юноша не подхватил шутку: «Смотри, Гусейн, как бы мой букет не попал к твоей любимой».
Что-то встрепенулось в сердце Гусейна. Он растерянно огляделся вокруг и в толпе девушек увидел два горящих глаза. И Гусейн прочитал в них упрек. «Вот и Чакар считает меня трусом, – подумалось ему. – Хорошо хоть, Сидрат здесь нет».
Словно какая-го сила толкнула его вперед. Гусейн подошел и встал в один ряд с юношами, готовыми к состязанию.
Громадная отвесная скала перед ними упиралась в небо. Казалось, человеку невозможно на нее взобраться. Где-то там, в скалах, притаились первые весенние цветы. И юноши, выстроившиеся сейчас у подножия горы, должны были принести их и бросить к ногам своих любимых. Это было признанием в любви. Девушка, получившая цветы, с этого момента становилась невестой. Побеждал в состязании тот, кто первым бросит букет.
Строй юношей, как натянутая тетива, напряженно ждал сигнала к состязанию. И вот, сотрясая воздух, грянул выстрел. Горное эхо протяжно повторило его. Строй юношей дрогнул, распался. Вот они достигли скалы, вот схватились за ее уступы, вот уже взбираются вверх, все дальше, все выше. Вот они уже стали точками среди скал.
А люди, закинув головы до ломоты в шеях, всматриваясь в эти точки, замерли у подножия. Никто из зрителей уже не думает о первенстве: лишь бы не оступился, не сорвался. Внизу, под скалой, разинула волчью пасть пропасть.
А юноши поднимались все выше. Там, недалеко от вершин, они уже казались орлами. Вот один поднялся, распрямил плечи, затерялся в голубизне, за ним второй, третий… Горные выступы скрыли их, скала опустела.
Казалось, ожидание длится невозможно долго.
И вот толпа вздохнула, зашелестела, и вдруг рванулось к небу дружное: «О-о-о!»
Это юноши, один за другим, стали показываться на скале. Теперь они спешили обратно, вниз, к подножию… Вот кто-то уже спрыгнул на лужайку Кто же это? Уж не кузнеца ли сын? Неужели он? И только и ждавшие этого момента, заиграли барабан и зурна. Весь аул бьет в ладони, приветствуя победителя. Лица, еще минуту назад полные страха и напряжения, мягчают, проясняются, словно юноша, который только что спрыгнул со скалы, бросил в глаза каждому по светлому лучику, отломленному от самого солнца.
