Текст книги "Родники рождаются в горах"
Автор книги: Фазу Алиева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 26 (всего у книги 46 страниц)
Счастье их длилось недолго. Однажды Чупалав пошел ловить рыбу, а Патимат дома сбивала масло. Вдруг перед ней появился Горо – он не уставал искать ее все время. Патимат не успела даже крикнуть – он зажал ей рот рукой и бросил поперек седла. Конь копытами растоптал все вокруг. Двор Патимат и Чупалава стал похожим на гумно, где молотили хлеб. Не осталось и следа от мирного домика, что так любовно построили в лесу охотник и его жена.
Патимат извивалась в руках Горо. Он держал ее крепко, но женщина, изловчившись, разорвала свои бусы из ракушек и бросала их на землю – одну за другой.
Все усилия Патимат освободиться не приводили ни к чему. Она стала молить небо, чтобы оно превратило ее в траву, в камешек у дороги…
И вдруг из рук Горо взвился кверху огненный столб. Разбойник разжал обожженные руки, огонь вырвался, упал на землю, рассек ее и исчез. И закачался на длинном стебле, распространяя нежный аромат, невиданный цветок. Его лепестки сияли розовым цветом, а снаружи горели огнем. Горо склонился над цветком, чтобы сорвать его и уничтожить. Но разбойник тут же превратился в черную холодную тучу и поднялся в небо.
Чупалав вернулся домой. В одной сплетенной Патимат корзинке лежала только что пойманная рыба, в другой алели дикие ягоды. Увидев разорение, не найдя жены, он отчаянно звал: «Патимат! Моя любимая Патимат!»
Эхо разнесло крики вокруг. Горы перекликались: «Патимат! Моя любимая Патимат!»
Наконец эхо устало, замолкло, затаилось в ущельях. А Чупалав нашел на земле первую ракушку, брошенную Патимат. По этому следу он дошел до удивительного цветка.
– Патимат! Моя родная Патимат! – позвал он снова.
– Я здесь! – ответил, качая головой, цветок.
– Патимат, родная! Я тебя не вижу, покажись мне, – просил он.
– Я теперь цветок, нагнись ко мне!
Чупалав, упав на колени, плакал над цветком целые сутки. Бели его слезы попадали на траву, цветок Патимат желтел от ревности. А когда слезы капали на лепестки, они алели еще ярче.
– Чупалав, я сгорю от жажды, дай мне напиться! – просил цветок.
Чупалав не знал, где здесь вода, и сам мечтал превратиться в дождь. Так и случилось…
И вот родилась эта легенда. Когда? Кто знает… Но уже много лет, если засуха угрожает урожаю, жители аулов спешили туда, где, по преданию, Патимат стала цветком, а Чупалав превратился в дождь.
Нарвав букеты этих цветов, жители разбрасывали их по полям, укладывали в садах под деревьями и пели, простирая руки к небесам:
Скучаю по тебе,
Тебя я жду —
Вот так томится жажда по дождю.
И если я тобою не забыта,
То приходи сейчас, поторопись
И в том, что ты влюбился на всю жизнь,
Признайся мне и нежно и открыто.
И, как говорит преданье, на скованную засухой землю обрушивался дождь. Иногда, чтобы помешать встрече дождя и цветка, появлялся злой Горо. Он ранил своими ледяными пулями лепестки волшебного цветка. Лепестки, говорят, желтеют от ревности, когда Чупалав опаздывает, и краснеют от любви, если он появляется в срок.
С давних пор и до сегодняшнего дня девушки приходят к этим цветкам. Каждая выбирает себе один. После дождя ищут его в траве, чтобы узнать: любит, не любит. Если цветок пожелтел, значит чувство безответно, если лепестки красные – любовь взаимна.
Прошли годы, и цветок получил имя Патимат. По-прежнему девушки-горянки, когда в сердце зажигается первая любовь, тайно от других ищут этот цветок.
И сейчас Багжат, вспоминая эту легенду, глядит на чудесный цветок. Она молит, чтобы пошел дождь, – узнать, любит ли ее избранник. Но как она ни ждала, дождя не было. Травы и цветы тянулись к солнцу.
XI
Будь рабом намуса
И хозяином воли.
(Пословица)
Дорога была длинная, но гнев Ибрагима не проходил. Желание серьезно поговорить с Хаджимурадом возрастало. Ибрагим не был драчуном. Среди ровесников славился с детства физической силой, но никого не обижал. Силой своей не кичился, как говорят горцы: «Захватывал угол работы побольше, угол стола поменьше». И если кто-нибудь нуждался в поддержке, Ибрагим помогал. Лишних разговоров не терпел: спешил делом, языком медлил.
Халида, отца Ибрагима, редко видели серьезным. Он улыбался, шутил. Где собирались двое, а третий ставил на очаг кастрюлю, туда всегда приглашали Халида – веселого зурнача[35]35
Зурнач – музыкант, человек, играющий на зурне.
[Закрыть].
Вся вечерняя жизнь его проходила на свадьбах, байрамах, сборищах. Там много пили, но Халид пьяницей не стал. Выпьет в начале пира полный рог бузы, пошутит: «Для ловкости рук», – и больше кубка не пригубит.
Но не только веселым нравом и умением хорошо играть на зурне славился Халид по округе. Знаменит он был своей семьей: двенадцать детей резвились в его доме – все сыновья. Жена Халида Залму – спокойная женщина, способная часами говорить об одном и том же, – о хозяйстве своем не беспокоилась. Утром могла сесть на лавочку поболтать с соседками и сидела целый день как приклеенная. Собеседницы менялись, а она болтать не уставала.
Детям она приказывала:
– Принеси мне то, принеси это!
О пропитании и воспитании ребят не заботилась. Про Залму судачили: «Один у груди, другой – в животе». Едва очередной подросший сынишка мог передвигаться на собственных ногах, ему предоставлялась полная свобода. Дети Залму и Халида делали что хотели. Ни один человек не слышал ни разу, чтобы Залму кого-нибудь из ребят поругала. Ели они на ходу – в руках и карманах у них всегда была жареная кукуруза или вареная картошка. Забавно выглядели они на улице: как на нитку нанизанные бусы – от маленького до большого. Только стает снег – они уже босиком, в самый холодный зимний день – с непокрытыми головами!
– Еще один цыпленок вывелся! Опять Залму кудахчет! – смеялись соседи, когда еле-еле переступающий ногами ребенок появлялся на улице.
«Кто из вас старший? Кто младший? – спрашивали люди, а потом добродушно смеялись, добавляли: – Скорее всего, и родители не знают». Дети шутки понимали – они выстраивались по возрасту, и каждый по очереди выкрикивал свое имя. Отца своего они видели очень редко. Целыми днями Халид работал на колхозном поле: пахал, сеял, косил, а вечерами со своей неразлучной зурной ходил на заработки. Нелегко было прокормить такую огромную семью, да еще если жена спустя рукава ведет хозяйство. О завтрашнем дне Залму не думала: что принес муж, то шло в дело сегодня же.
Соседи говорили: «Залму летает в магазин и обратно, наверное, Халид заработал деньги на свадьбе и она пускает их по ветру. Деньги в доме для нее, что камень в постели». Залму ставили в пример, как плохую хозяйку. Она продала корову – та давала слишком много молока: «Руки устанут, пока выдоишь!» Говорили, что, пока Залму сбивала масло, успевала килограмм конфет съесть. Зато никто никогда не видел ее сердитой, она не умела злиться.
Однажды соседка упрекнула Залму:
– Надо бы за ребятишками смотреть. Так ведь и до болезни недолго. Грязные и оборванные!
Залму невозмутимо возразила:
– Зато сыты! Сунет один руку в кастрюлю – мясо найдет, полезет другой в миску – на масло наткнется. Где уж им быть чистыми? А грязь сама отпадет. Зачем одежду зашивать, на этих огольцах она опять порвется!
На удивление всем дети Залму и Халида выросли сильными и здоровыми. Уж закаленными-то от болезней они были куда больше, чем единственные сыновья, с которых влюбленные родители сдували пылинки.
Теперь о детях Халида говорили с восхищением:
– Ударь об стену – крепче камня! Положи под крышу – прочнее балки! Любой на шайтана рубашку накинет!
В поговорку вошли дела, творящиеся в доме Залму и Халида. Конечно, здесь не обошлось без преувеличения, но считали так: из яиц, положенных Залму под наседку, выводились цыплята, выраставшие курами. Овцы приносили только овечек, а у коров на свет неизменно появлялись телки…
Считалось, что это неспроста: в фундаменте дома спрятан змеиный рог или птичье молоко. Весной все соседи приглашали к себе Залму, чтобы при ней посадить наседку на яйца, – хотели, чтобы с ее легкой руки во дворе побольше кудахтало кур. Соседи говорили Халиду:
– Если за каждую невесту для сына придется платить калым, у тебя на дверях даже ручки не останется.
Халид весело отшучивался:
– За таких орлов не грех потребовать калым с невест.
Ребята в доме Халида выполняли и женскую и мужскую работу. Дети выросли, и дом преобразился – теперь в нем царил образцовый порядок.
Наступал срок – очередного сына Халид отправлял в армию.
– Закаляйся! Станешь настоящим мужчиной! – напутствовал он каждого.
Отслужив в армии, одни поступили в институт, другие оставались работать в городах. Семья уменьшалась. Теперь у очага собиралось только четверо ребят. Халид жаловался:
– Дома у меня пусто, совсем пусто.
Самым старшим из тех, кто остался дома, был Ибрагим. Он рос очень стеснительным, молчаливым. Соседи же знали, что он отзывчивый, всегда готов прийти на помощь, заботился о младших братишках. Замечали в его характере вспыльчивость, но прощали за душевную доброту.
С детства Ибрагим возился с металлом. Мать говорила:
– Дайте ему два куска железа, и на целый день он забудет обо всем.
Ибрагим подрос и каждый день стал ходить на аэродром – встречать самолеты. Он с завистью, как на героев, смотрел на летчиков. Мечтал когда-нибудь надеть летную форму. Не было ни одного пилота, который не знал бы Ибрагима в лицо. Он любил всякую технику. Колхозный шофер катал его на своей машине, разрешал ее мыть, учил устранять мелкие неполадки.
Теперь, когда его сердце выбрало среди девушек Шарифат, Ибрагим в мечтах видел ее рядом с собой. Любовь Ибрагима к Шарифат вспыхнула в восьмом классе, он все никак не мог открыть своего сердца девушке. Был уверен, что его чувство запрятано в глубине души, но все о нем догадывались.
Выдавала Ибрагима ревность. Стоило ему увидеть Шарифат рядом с кем-нибудь из парней, он стаскивал с головы кепку и неистово мял в руках.
Если Ибрагим был срочно нужен, ребята говорили:
– Пусть кто-нибудь полюбезничает с Шарифат, Ибрагим мигом появится!
Этот прием действовал безотказно.
Шарифат держалась ровно со всеми, никого из парней не отмечала и не выделяла. Поведение Шарифат успокаивало Ибрагима. «Пусть Шарифат не открывает своих чувств ко мне, но ведь и к другим она равнодушна».
В конце концов река бы пошла по нужному руслу, если бы на дороге не встал этот цибилкулец.
Спокойствие Ибрагима было взорвано без пороха. Под взглядом цибилкулца она расцвела, к встрече с ним старалась принарядиться. А Хаджимурад находил причины и для прихода в Горчок, и для посланий.
В лицо Ибрагима пахнуло нежным, теплым воздухом.
«По эту сторону горы и климат совсем другой! Удивительно! Хиндальское ущелье недаром зовут «райской долиной», – отвлекся от мрачных мыслей Ибрагим. Большая, высеченная из камня фигура привлекла его внимание. «Кто это с саблей в руках на скачущем коне? Да это женщина! Куда она спешит в мужской одежде, с распущенной косой? Какой красивый орнамент! Чьи руки так мастерски потрудились над камнем?»
Ибрагим подошел поближе и прочитал: «Смелой, мужественной горянке от учащихся Цибилкулской школы». Ибрагим отступил, чтобы полюбоваться издали. И вдруг в лице юной девушки, вырастающей из камня, он начал узнавать черты своей возлюбленной. Он отпрянул. «Нет! Нет! Этого не может быть! Просто показалось. А вдруг это работа Хаджимурада? Откуда у него такое мастерство? Да нет, мало ли мастеров в Цибилкуле!» – успокаивал себя Ибрагим.
И чем больше смотрел Ибрагим на изваяние, тем легче становилось у него на душе. Уважение к искусным рукам, способным оживить камень, согревало душу. А в глубине тлела зависть.
«А на что способен я? Только мечтаю. Пустое занятие». И все-таки Ибрагим понемногу успокоился. Прошла и злость на Хаджимурада. «Хаджимурад – зрелый мастер, и Шарифат, конечно, изберет Хаджимурада. Ведь и она мастерица – ковровщица! Ковры ее – ожившая сказка».
Ибрагима отвлек звук летящего самолета. Забыв обо всех огорчениях, он встрепенулся, как подросший орленок. И через мгновенье видел себя в самолете, как пуля рассекающем воздух. Этот самолет сконструирован был Ибрагимом, и испытать его первый раз решил он сам. Весь район вышел провожать стальную птицу и ее создателя. Ибрагим подчинил себе самолет, как однажды на байраме его старший брат укротил коня. Оставляя в небе белые тропинки, самолет исчез в вышине. Но и оттуда Ибрагим видит Шарифат, которая, заслонившись рукой от солнца, следит за его полетом. Ибрагим ведет самолет на посадку. Как будто ничего не случилось, спокойно выходит из самолета. Его окружают шумным кольцом фотокорреспонденты. «Черкните, пожалуйста, для газеты два-три слова!» – просят его журналисты, подавая блокноты. Другие протягивают микрофон. «Выступите, пожалуйста, перед радиослушателями». Ибрагима называют среди других известных конструкторов и героев-летчиков. Прижимая к груди большой букет цветов, через толпу с трудом протискивается Шарифат. «Пустите меня! Пустите!» Ибрагим делает вид, что не видит букета Шарифат, и принимает цветы от других девушек. Шарифат все крепче прижимает к груди букет, все печальнее смотрит на Ибрагима. Под этим печальным взглядом тает сердце Ибрагима, как сосулька от солнечных лучей. И вдруг, удивив всех, Ибрагим зовет: «Шарифат!» Девушка, улыбаясь, протягивает ему букет. Ибрагим берет Шарифат за руку, и они с любовью глядят друг на друга. «Это его невеста», – шепчут люди друг другу. Хаджимурад не может выдержать своего поражения. Закрыв лицо руками, он выходит из толпы, старается, чтобы его никто не видел. Кто-то догоняет его и громко говорит: «Эй, каменщик, мастер, мы заказываем тебе бюст Ибрагима! Поставим его в райцентре».
…Ибрагим, унесясь в мир мечты, совсем забыл, что идет через чужой аул. Он даже не здоровался со встречными. Может быть, на него и никто не обратил бы внимания, если бы не Хирач. «У него спина от старости сгорбилась, а глаза, как у беркута», – говорили цибилкулцы.
Хирач, помогавший сегодня каменщикам, остановил Ибрагима:
– Эй, парень, ты ведь не дикий куст, выросший на скале! Знаешь, поди, что людям надо оказывать почтение. Пришедший приветствует собравшихся!
– Простите, старшина[36]36
Старшина – почетное обращение к старшему.
[Закрыть], замечтался. Асалам-улейкум! – красный от стыда Ибрагим всем по очереди пожал руки.
– Вот это другое дело! Зазнайство, мой сын, самый дешевый товар на базаре. Даже лежалые тутовые ягоды чего-нибудь стоят, – заносчивость не стоит ни гроша! – заметил старый Хайрулаг.
«Этот старик открывал байрам черешни, он выбрал Шарифат королевой байрама! Если бы не он, Хаджимурад и Шарифат не провели бы целый день вместе». Ибрагим косо посмотрел на Хайрулага.
– Может быть, в их ауле не заведено здороваться! Или отец не обучал его этому. Ну-ка молодой человек, – подал голос незнакомый Ибрагиму старик, бросив на землю кирку, – расскажи, как в горах принято приветствовать друг друга. Если знаешь…
Ибрагим покраснел еще больше и выпалил:
– Первым должен здороваться тот, кто едет верхом. Младший приветствует старшего, спускающийся с горы – поднимающегося в гору, проходящий – сидящих, пришедший – собравшихся.
– Видно, у него на шее не пустой хазан![37]37
Хазан – чугун.
[Закрыть] – Хирач даже причмокнул от удовольствия.
Хайрулаг подошел поближе к Ибрагиму.
– Это еще не все. Мало назвать бузу бузой, надо знать, из чего ее гонят. Скажи, сынок, почему именно так принято в горах приветствовать друг друга?
– Просьба старшего – закон, – сказал приободренный похвалой Хирача Ибрагим. – Молодой человек первым приветствует старшего, оказывая уважение его годам и опыту. Верховой первым приветствует пешего, потому что пешеход утомлен ходьбой, а всадник помимо своей воли смотрит на идущего сверху вниз. Спускающийся с горы тоже меньше устал, чем поднимающийся в гору, поэтому первым оказывает уважение спускающийся. Подошедший здоровается с собравшимися, желая им успехов и благополучия в делах. Их много, а он – один.
– Иях! – сказал Хирач, окидывая Ибрагима взглядом с головы до ног. – В этой тыкве есть и масло! Пожалуй, столько, чтобы сварить халву для всех нас!
– А я, сынок, все-таки добавлю несколько слов, – снова вмешался Хайрулаг. – Хочешь, спрячь мой совет, как золотую монету на дно сундука в своем сердце, не хочешь, выбрось, как гнилое яблоко! Конь, чье имя «гордость», – быстрей молнии, ярче солнца, на вид сильней разлившейся реки. Но не садись на этого коня! Когда ты разучишься ходить и плавать, конь по имени «гордость» вознесет тебя на самую высокую гору и сбросит в пропасть!
Хирач усмехнулся.
– Не обвиняй старого Хирача, что он многословен! Соседям своими назиданиями давно надоел, что делать? Как говорится, каким в колыбельку – таким и в могилу! Зимою лед возомнил, что солнце светит неярко, никогда уже не одолеет его. И лед послал человека к солнцу, чтобы оно отдало в жены свою дочь сыну льда. «Я согласно, – ответило солнце, – кому же другому быть мужем моей дочери, как не сыну такого могучего царя, как лед! Но к свадьбе надо бы подготовиться – сшить брачные одежды из трав и цветов. Когда все будет готово, я сразу сообщу тебе». Лед, получив такой ответ, согласился ждать. Наступила весна, и солнце послало весточку льду: «Я готово. Присылай за невестой». Лед ответил: «Мне не до свадьбы, я худею, я таю». Солнце в ответ только засмеялось. «Надо было о здоровье думать зимой, когда ты поднимал ледяные бокалы, полные гордости…»
Старики надолго бы еще задержали вконец смущенного Ибрагима, если бы на дороге не появился Хаджимурад с тяжелым камнем в руках.
– Вах[38]38
Вах – возглас удивления.
[Закрыть], ворчами, друг мой Ибрагим. И тебе пришлось выслушать советы дяди Хирача? – Хаджимурад положил ношу на землю. – Как ты неожиданно пришел!
– Ворчами, вот пришел, сам не думал! – Ибрагим неохотно пожал протянутую руку Хаджимурада.
– Это твой знакомый, Хаджимурад? А я-то решила, что человек из газеты приехал отыскивать столетних стариков! – засмеялась Киликай, просеивавшая песок сквозь сетку.
– Был тут один товарищ приезжий. За сто метров чуял запах бузы и как к магниту тянулся к ней! – крикнул Хирач.
– А ты-то ее не любишь; ополоснув рот, выплевываешь! – пробормотала Чакар. Она из шланга поливала песок.
– Правильно, Чакар, запасай любимому мужу каждый день «белую головку», – отозвался Хирач.
Патимат оперлась на лопату, которой смешивала песок с водой.
– Мухбир[39]39
Мухбир – корреспондент.
[Закрыть] читал нам лекцию, доказывал: чтобы долго жить, нужно много ходить по воздуху и работать до потери сознания! О водке ничего не говорил!
Ибрагим слушал веселые шутки и по своей привычке мял кепку в руках.
– Ты, Ибрагим, подожди, я закончу и пойду с тобой. – Хаджимурад с заметным усилием начал поднимать камень, чтобы водрузить его на стену.
Ибрагим заметил на камне высеченный молоток. «Родовой герб», – мелькнула у него мысль. Ибрагиму было неловко стоять среди работающих людей. Он сбросил пиджак.
– Вы отдохните, – Ибрагим заменил Хирача в ряду других, передававших из рук в руки камни для кладки.
– Баркала, баркала, гость, хоть ты догадался заменить старика, – Хирач довольный отошел в сторону.
– Твой язык не только заставит работать гостя, но змею выманит из норы! Не зря ты всех поучаешь, – засмеялась Киликай. – Ловко работаешь языком.
– Правду говорят: если язык у тебя медоточивый, руки и ноги отдыхают! – вмешалась Патимат.
– У него и во время работы криков «бери», «подавай» больше, чем камней в руках, – усмехнулся учитель Мухтар, работавший вместе с другими.
– Трудитесь, молодежь, работайте, если хотите долго жить! Вы же слышали, это говорил сам собственный мухбир газеты, – с этими словами Хирач достал из кармана кисет с табаком.
– Только не говорил он, дядя Хирач, что курение продлевает жизнь! – заметил шофер колхоза Салим.
– Говорил мухбир очень долго, но Хайрулаг зарезал его без ножа, – сказал Хирач, выдыхая дым.
– Как он его зарезал? – спросил Ахмедгаджи, повернувшись к Хирачу.
– Не задерживай, передавай камень. Из слов Хирача стену не построишь! – съязвил учитель Мухтар.
– Пусть, дети мои, и гость послушает. В тот день весь аул вышел в сад, абрикосы поспели. И вдруг появился один железный лом. На груди торчит машина, которая фотографирует. Пришел. У него не было для нас «асалам-улейкум», и у нас тоже – «ва алейкум салам». Я, говорит, собственный мухбир газеты, хочу видеть самых старых людей аула. «Я самый старый человек аула», – вышел, держа в руках полную корзину абрикосов, Асадулаг.
«Дедушка, сколько тебе лет?» – спросил мухбир.
«Валлах, это сто первое лето жизни», – ответил Асадулаг.
«Что же ты делал для продления жизни?»
«Не знаю! Ничего не делал».
«Курил, дедушка?»
«Никогда!»
«Водку пил?»
«Даже не пробовал».
«Слышите?» – обрадовался мухбир. – Курение и спиртные напитки – враги долгой жизни. – Записал на бумаге. И в тот же момент из-за деревьев появился с огромной корзиной на плечах Хайрулаг – брат Асадулага. «Вот идет мой старший брат. Поговори с ним», – сказал Асадулаг и скрылся за деревьями. «Старший брат?!» – удивился мухбир и стал задавать Хайрулагу тоже вопросы. Хайрулаг ему ответил: «Валлах, друг, где можно было – и бокал опорожнял, захотелось – и покурил и за девушками бегал до дырок в чарыках. Но в моем сердце не было трех червей, которые потихоньку съедают сердце человека: зависти, ревности и лени. Никакой работы я не боялся. А если слышал за горой веселье, спешил туда. Ни одному человеку не причинял зла, равного даже чечевичному зернышку. Если у друга радость, я радовался ей, как своей, и чужое горе оплакивал, как свое. И семья у меня хорошая. Никогда мы не ссорились! Вот поэтому я прожил сто десять лет и думаю столько же прожить!»
– Ну и что же дальше? – спросил Ибрагим.
– Что дальше? – Хирач расхохотался. – Хайрулаг не даст мне соврать, мухбир, пожав плечами, удалился, а Хайрулаг продолжал собирать абрикосы.
«Зависть, ревность, лень, – пронеслось в голове Ибрагима. – Правильно сказал Хайрулаг, от них сжимается сердце, а широкий мир кажется узкой щелью».
– Ревность? – спросила Ажакарун, опорожняя корзину. – Не такая уж красавица Киликай, чтобы Хайрулаг должен был ее ревновать!
– А ревнуют не только красавиц, – живо отозвался Хайрулаг. – Ревность зависит от дурости мужа. Любит тебя жена, пусть остается с тобой. Не любит, предоставь ей свободу. Любить и уважать силой не заставишь, угрозами не запретишь, – он прикурил у Хирача.
«Вах, откуда они все догадываются, что в моем сердце?» – недоумевал Ибрагим. «Любить и уважать силой не заставишь, угрозами не запретишь. Ревность зависит от дурости мужа». Так или иначе, но Ибрагиму стало легче. Сердце затихло, как мельница, когда река меняет русло. Горе уходило от него вместе с камнями, которые он брал у одного и передавал другому.
– Иях, иях, Хаджимурад, что ты делаешь? Что ты высек на камне? – услышал Ибрагим голос Жамалудина, стоящего на лестнице и укладывающего камни на самом верху будущего дома.
– Отец, все готово, – снизу крикнул Хаджимурад.
Жамалудин не спеша спустился, взял камень у сына и принялся рассматривать. Другие, бросив работу, тоже подошли поближе.
– Вижу, – сказал Жамалудин, приподняв левую бровь.
Хаджимурад знал, что отец приподнимает бровь только в том случае, если чем-нибудь очень доволен.
– Покажи мне, – попросил подошедший Хирач.
Жамалудин отдал камень Хаджимураду и так же спокойно, как спустился, поднялся по лестнице и продолжал кладку стены.
Хирач рассматривал работу Хаджимурада.
– Машаллах, машаллах, рука сына не отстает от руки отца, – сказал он, захлебываясь от восторга. – Жамалудин, ты заметил: Хаджимурад украсил ваш родовой герб! Пятиконечная звезда опирается лучами на молот.
– Я… – начал было Хаджимурад, но Жамалудин закашлялся, и сын его покраснел и замолчал.
Жамалудин радовался тому, что люди хвалили сына, но как будто ничего не слышал. Хорошо знающий характер прославленного каменщика, Хирач видел – Жамалудин снова приподнял бровь…
– Говорят, что не орошенный знанием ум приносит вялые плоды, – сказал школьный сторож. – Ни Жамалудину, ни нам не суждено было учиться. А руки наших ученых детей должны работать лучше наших. Их учат сначала в школах, потом в институтах.
Хайрулаг протер усталые глаза и внимательно осмотрел камень, который сын Жамалудина все еще держал в руках.
– Валлах, хорошо придумал Хаджимурад: украсил герб звездой. Давно надо было самому Жамалудину додуматься. – Хайрулаг хитро прищурился.
– Да вот не догадался! – откликнулся Жамалудин, стараясь не выдавать голосом радость и гордость за сына.
«Этим молотком и долотом продолбил Хаджимурад тропинку к сердцу Шарифат. Своим мастерством прельстил он ее», – подумал Ибрагим. Он ни разу не взглянул на камень. Теперь уже неудобно было остаться безучастным, и он тоже стал рассматривать работу Хаджимурада.
– Отец обычно сам высекал наш родовой герб. На этот раз разрешил мне. Я долго просил у него, – делился Хаджимурад с Ибрагимом своей радостью. Хаджимурад понимал: Ибрагим не любит его, но не показывал вида, что догадывается об этом. – Я боялся: отцу не понравится, что я немного изменил герб. Добавил звезду. Я думаю…
Жамалудин громко закашлялся. Хаджимурад вздохнул и замолчал. «Опять я расхвастался».
Ибрагим вернулся к прерванной работе и брался только за самые тяжелые, под силу, пожалуй, двоим, камни. Он хотел показать Хаджимураду, на что он способен!
– Хватит! – распорядился Хайрулаг. – Раньше был обычай: гость живет у тебя три дня, ты даже имени его не спрашиваешь, не то чтобы работать заставить! А через три дня с ним вели разговор как с равноправным членом семьи.
– Ибрагим не гость, он – друг! – сказал Хаджимурад.
– Разве друга так принимают? Он перевалил гору пешком. Об этом говорит слой пыли на его ботинках.
Хаджимурад взял с камня пиджак Ибрагима – отдал хозяину.
– Я виноват! Но не совсем. Попал-то он к нам в ответственный день, когда мы все собрались на стройку больницы. Но, как скажут старики: «лучше умыться после обеда, чем все время ходить грязным». Идем!
«Я тебе не друг и с тобой не пойду», – хотел было возразить Ибрагим, но промолчал. Его обезоруживали добродушие и спокойствие Хаджимурада. Проще было бы выложить все, что на сердце, если бы Хаджимурад был груб и негостеприимен. А как сказать ему что-нибудь резкое, если он обходится с тобой, как с близким человеком? А может быть, он великодушен потому, что уверен в расположении Шарифат? Он, наверное, думает: «Что мне речка? Я направлю ее в любое русло, сила в моих руках».
Мутные мысли бродили в голове Ибрагима, он с неохотой шел рядом с Хаджимурадом.
А Хаджимурад, казалось, не замечал его замкнутости.
– Ты готовишься к экзаменам? – расспрашивал он дружелюбно. – Документы в институт послал?
– Я пока не готовлюсь! – коротко ответил Ибрагим, входя во двор Жамалудина. «Что я делаю? Надо ему сейчас же все высказать и вернуться». Он чувствовал, что желание объясниться с Хаджимурадом угасает с каждым мгновением.
– Мне Шарифат говорила, что ты хочешь поступить в летное училище!
– Собираюсь!
«Они про меня говорили! Интересно, что она еще обо мне сказала». Ибрагиму хотелось, чтобы Хаджимурад продолжал разговор о Шарифат.
– Не знаю, что получится. Мне очень хочется стать летчиком, – сказал Ибрагим после долгого молчания.
– Все будет хорошо. Шарифат говорила: ты давно готовишься, знаешь технику и даже самолет…
– Я просто много прочел технических книг, – поняв, что Шарифат его хвалила, более мягким тоном пояснил Ибрагим. – Но экзаменовать-то будут по программе.
– Самое главное – любовь к избранной профессии, – подытожил Хаджимурад. – А ты будь гостем, снимай пиджак, умойся. Я что-нибудь соображу насчет обеда!
Хаджимурад схватил ведро и побежал в сарай за кизяком.
– Я не хочу есть! – крикнул ему вслед Ибрагим. А на самом деле аппетит у него разгорался. «Видно, он сам готовит? А какая чистота в доме, хотя здесь нет женщины».
Хаджимурад, шагая через две-три ступеньки и посвистывая, вернулся с полным ведром. Пока Ибрагим приводил себя в порядок, очаг был разожжен. На сковородке шипела яичница. Хаджимурад подал хлеб, разлил по чашкам кислое молоко.
– Присаживайся, Ибрагим, обед по имени «Скорая помощь» на столе! Отец так называет яичницу.
– А ты мастер на все руки, – улыбнулся Ибрагим. – В миг все готово!
– Когда нужно, человек всему научится!
– Ты прав! – сказал Ибрагим и подумал: «А вдруг, Хаджимурад спросит, зачем я пришел? Что ему ответить?» Ссориться ему окончательно расхотелось.
– Я всегда завидую тебе, Ибрагим. Шарифат мне рассказывала, как однажды удивился гость, что твой отец не путает имена твоих многочисленных братьев. Больше всего на свете я хотел бы, чтобы у меня были сестра и брат. Нет у меня дедушки, который дернул бы за ухо, и нет младшего брата, которого бы я шлепнул. Отец заменяет мне всех.
Настроение Ибрагима улучшалось. «Смотри, много обо мне успела рассказать ему Шарифат». Удивляла и радовала откровенность Хаджимурада. «Он догадывался, что я люблю Шарифат, должен был ко мне плохо относиться, а он как с другом! Может быть, хочет у меня что-то выведать или узнать мои слабости? Если он держит камень за пазухой, почему так открыто смотрит на меня?»
Хаджимурад рассказал Ибрагиму о памятнике, который собирается поставить умершей матери, и тогда все сомнения Ибрагима рассеялись. «Потому и Шарифат его любит, что он такой откровенный», – решил Ибрагим наконец. Он сам понемногу начинал любить Хаджимурада, радовался его мечтам, уверился в его мастерстве.
Хаджимурад показал Ибрагиму несколько набросков для памятника. Повел посмотреть камень, который выбрал.
– Я бы давно начал работу, да не знаю, как переправить камень в аул, – сказал Хаджимурад. – Нужный мне камень лежит на том берегу реки, прямо у обрыва. Видишь?
– Ты не знаешь, как переправить в аул этот кусок скалы? Наши предки собственными руками мельничные жернова перетаскивали! А теперь к услугам человека арбы, машины, даже если нужно – вертолеты!
– Ни арба, ни машина сюда не пройдут, Ибрагим!
– Мы с тобой, да еще два твоих друга – вот и дотащим!
– Дело рискованное! Камень большой, тяжелый. Неверный шаг, – а внизу стремительный поток. Если бы не эта река, каким коротким был бы путь между нашими аулами!
Ибрагим посмотрел на другой берег. Там – почти отвесная скала, а под ней бешеная река билась о камни.
– Сегодня она особенно буйная, – продолжал Хаджимурад. – Это от дождей, выпавших в горах. Она на своем пути вбирает ручейки и речонки. Смотри! Волны догоняют друг друга, прыгают через валуны, как кони на скачках! Сколько бы раз соседние аулы ни строили общими силами мост через реку, все напрасно. К капризному характеру гордой красавицы трудно приноровиться! День она течет довольно мирно под мостом и вдруг, разозлившись, срывает с себя каменный пояс, часть оставляет на дне, часть уносит с собой.
Ибрагим, стоя на берегу несдающейся речки, бросил взгляд вверх по течению. Она водопадом прыгала вниз в ущелье из огромной рассеченной надвое скалы. Гигантский столб пены стоял над потоком. Капли разлетались в стороны, чтобы снова соединиться, притягиваясь друг К другу, как ртуть. И имя «река» будто было потеряно могучей стихией, когда она превращалась в «водопад» между могучими скалами, а потом снова возвращалось к ней здесь, в ущелье.
