Текст книги "Родники рождаются в горах"
Автор книги: Фазу Алиева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 46 страниц)
О дерево, поведай мне: и ты
Обречено страдать во время родов?
Так почему ж не потрясет природу
Твой крик, когда рожаешь ты цветы?
* * *
Кто не рожал детей —
Счастья не знал.
(Пословица)
Услышав мамин крик, я вбежала в дом. Нажабат замерла у двери в другую комнату.
– Мама больна, – шепнула мне сестра, будто сообщала секрет.
За дверью раздался стон, у меня из глаз побежали слезы.
– Глупая, – сказала Нажабат тоном взрослой. – У нас будет братик!
– Откуда ты знаешь?
– Тетя Халун говорила…
– Братик! – я распахнула дверь. Следом за мной ворвалась Нажабат. Наши возгласы не заглушили звонкого детского крика. Халун держала на руках ребенка – он был весь красный, но мне сразу понравился.
– Сын! У тебя сын, Парихан! – восторженно говорила Халун. – Пусть растет здоровым и сильным!
– Сын? Неужели? – спрашивала мама.
– Ты что, не веришь? Дети, закройте двери! Я сейчас его запеленаю.
– Дай мне сына, – просила мама. – А ты, Халун, беги к Ахмеду. Пусть он поскорее узнает радостную весть!
Не успела она договорить, как послышались шаги.
– Это Ахмед! – мама всегда догадывалась о его приходе.
– Папа, папа! У нас брат! – закричала Нажабат и побежала к отцу. Я, конечно, бросилась за ней.
Увидев наши возбужденные лица и услышав крики, отец вздрогнул, выпрямился и вмиг очутился в первой комнате.
– Можно мне войти к Парихан, Халун?
– Конечно, можно, Ахмед. Сегодня твой праздник! Поздравляю тебя с сыном! Пусть он будет первым из семи братьев! Пусть вырастет с аварским намусом[6]6
Намус – честь.
[Закрыть], мужеством и смелостью украшая свой род.
– Покажи мне сына, – сказал отец, присаживаясь около матери.
Мама, счастливо улыбаясь, прикрывала краем простыни лицо. Халун передала мальчика отцу.
– Магомед-Жавгар! – произнес он, наклонившись над новорожденным, и я впервые увидела на глазах отца слезы.
– Не показывай, Ахмед, своей слабости. Мальчик займет место твоего умершего брата, – говорила отцу Халун, поднося матери блюдце, полное меду.
– Я совсем от счастья растерялся. За добрую весть тебе полагается подарок. Купи себе что захочешь. – Отец протянул Халун деньги.
– Ни за что не возьму! Кто это сам себе подарки покупает?
– Тетя Халун, купите что-нибудь на память об этом дне…
– Патимат, сбегай за Омардадой, – сказала мать.
Мы с сестрой побежали сломя голову.
На улице нам встретился Жамал верхом на коне.
– Дядя Жамал, у нас родился брат! – похвалилась Нажабат.
Жамал рывком остановил коня и, наклонившись вперед, спросил:
– Что?!
– Наша мама родила нам братика!
Конь Жамала нетерпеливо бил копытом:
– Чтоб ты слетел с кручи, окаянный! – Жамал огрел коня кнутом. Конь заржал, рванулся, и только мы его и видели.
Надвинув на лоб белую войлочную шляпу, Омардада косил на лужайке траву. «Харт, харт, харт!» – будто приговаривала коса.
Мы смотрели на Омардаду издали – подойти ближе побоялись: так широк и силен был взмах косы.
У белого камня старик остановился, отметил широкими шагами участок еще не скошенной травы и положил на его краю белый камень. Разогнув спину, он посмотрел в нашу сторону. Мы подбежали.
– Ну, зайчата, с чем пришли? Тетя Халун меня зовет? – спросил он, вытирая шапкой пот с лица.
– Нет, нас послала мама! У нас родился брат! – крикнули мы в один голос.
– Вах! Вах! Вах! – Омардада погладил бороду, оглянулся вокруг.
Неподалеку щипала траву черная овца, а рядом играли два ягненка.
– Вот тот, с черным пятнышком на кончике хвоста, теперь твой, Патимат, а тот, у которого на лбу звездочка, – для Нажабат. Я дарю вам их за добрую весть!
Нам давно хотелось, чтобы у нас были свои ягнята, и мы, забыв обо всем, побежали к ним.
– Алхамдулиллах! Родился еще один мужчина в нашей семье, продолжатель имени и рода нашего, – проговорил Омардада, протягивая могучие руки к солнцу.
«Харт, харт, харт», – снова запела коса. Омардада шел к белому камню, оставляя за собой волны упавших трав.
Мать ушла к Халун, а я сидела у колыбели брата и тихонько напевала песню, которую слышала от мамы:
Баю, моя отрада,
Гордость, печаль моя, спи.
Спи, моя грусть и радость,
Дума и даль моя, спи.
Ты еще только корень,
Корнем крапивы не стань!
Вырасти корнем сильным
Плодового деревца,
Чтоб от стыда за сына
Не прятала я лица.
В комнату, не постучавшись, вошли два мальчика в лохмотьях, босиком. За спиною у них висели мешки. Одному на вид было лет тринадцать, другому – восемь-девять.
– Дома никого нет старше тебя, маленькая? – ласково спросил один.
– Сейчас придет мама, – испуганно ответила я.
– А что, без мамы хорошая девочка не может нам что-нибудь подать?
– А что вам нужно?
– Муки, сыра, хлеба! Голодному все годится, кроме камня и земли! Все от добрых людей принимаем. Надо его наполнить. – Старший ударил по животу.
– А почему вы голодные? Неужели папа и мама вас не кормят? – удивилась я.
– Нет у нас ни папы, ни мамы, – ответил младший.
– А кто же вас родил?
– Отец наш зимой погиб в горах, – сказал старший. – Мама умерла от тифа. У нас есть бабушка, но она совсем слепая.
Я повела их к ларю с пшеничной мукой, насыпала каждому в мешок по ковшу.
Младший с завистью посмотрел на мешок брата.
– У него больше!
Я добавила еще ковш.
– Видно, он тебе больше полюбился, – упрекнул меня старший.
Пришлось снова лезть в ларь.
Муки у нас сильно поубавилось, зато заметно распухли мешки маленьких нищих…
Вечером мать взялась готовить лепешки, да так и застыла с ковшом в руках.
– Кто-то украл муку!
– Неужели ничего более ценного в доме не нашлось? – засмеялся отец.
– А что же, мука сквозь землю, что ли, провалилась? Еще утром ларь был полным.
– Патимат что-то приуныла, может, она знает? – Отец поманил меня к себе. – Ты, Патимат, никогда нас не обманывай, говори только правду! Ложь цепью тянет за собой все плохое… Что ты можешь сказать?
– Папа, два оборванных мальчика приходили… Я им и насыпала муки. – Я заплакала.
– Ой, глупая, как ты им всю не отдала? – рассердилась мама. Она хотела меня шлепнуть.
Отец взял меня на руки.
– Ты, Парихан, дочку не трогай!
– Она знает, что ты за нее всегда заступаешься, и делает глупости. На что это похоже! Весь запас муки отдать каким-то попрошайкам! Совсем, видно, бессовестные! Обманули девочку.
Стараясь разжалобить родителей, я рассказала о маленьких нищих. Да еще присочинила, будто видела их спящими на улице, а какие-то ребятишки бросали в них камни, науськивали на бедняжек собак. Отцу понравилось, что я пожалела мальчиков.
– Дочка в отца пошла, – заметил он. – Родилась с добрым сердцем. Только тот, у кого зубы болели, знает, что такое зубная боль.
Мама смягчилась.
– Ну, с тобой, Ахмед, уж ничего не поделаешь, а Патимат меня беспокоит. Готова последний кусок отдать. Недаром нищие, когда идут за милостыней, то говорят, что хорошо застать в доме незамужнюю девушку или неженатого парня. Она должна вырасти хозяйкой, дом держать в порядке.
Пока мама готовила еду, отец подробно расспрашивал меня о мальчиках: «Куда они ушли? Какие они были?» Толком описать, как они выглядели, я не смогла. Запомнила только, что у младшего на веке чернела родинка.
– Куда ты? – спросила мать, заметив, что отец одевается.
– Я не успокоюсь, Парихан, пока не разыщу этих ребятишек!
Долго пришлось нам ждать отца, но пришел он с обоими мальчиками. Приунывшие, испуганные, ребята вошли в комнату. Видно, они думали, что им крепко влетит. Я удивилась – за плечами у них болтались совсем пустые мешки.
Старший вытащил из-за пазухи небольшой мешочек. Зубами развязал узелок. Комок смятой бумаги вывалился на стол. Оказалось, что в узелке бродяга хранил деньги, которые и положил перед моим отцом.
– Мы продали муку, – сказал он.
Младший погрозил брату кулаком.
– Не только ихняя мука была в мешке, – сказал он сердито. – Там и нашей на дне было немало.
Неожиданно для всех отец похвалил мальчиков.
– Молодцы! Возьмите деньги обратно. Вы же не украли муку – ее вам насыпала моя дочка.
– Да, она сама дала нам муки, – совсем расхрабрился младший. – Больше денег я Хизри не доверю. – Он стащил с головы рваную лохматую шапку. Вывернул ее наизнанку. Запрятал деньги под подкладку, аккуратно приколол английской булавкой и снова нахлобучил шапку.
– Не будь, Садулаг, дураком, – сказал Хизри. – А если ты ее потеряешь?
– Моя шапка потеряется только вместе с моей головой, – гордо сказал Садулаг.
– И спать ты тоже будешь в ней?
– Положу под голову, пусть попробует кто-нибудь украсть.
Я смотрела на них очарованная, а Нажабат, вывернув наизнанку полушубок отца, взяла большую палку и передразнила Садулага.
– Чего ж ты, Парихан, ждешь, накорми молодцов, – сказал отец, подмигнув маме.
– Принеси, Патимат, лепешек и брынзу. Видишь, у меня на руках спит Магомед-Жавгар.
– Садитесь, ребята, садитесь, – говорил отец, кивком показав на стулья.
Садулаг сел против отца, положил на колени шапку, Хизри продолжал смущенно стоять посреди комнаты.
– Поторопись, не всегда такой праздник бывает, – Садулаг ногой подвинул брату стул.
– Хотите вкусно есть, чисто одеваться и учиться? – спросил отец.
– Вы смеетесь над нами! – обиделся Садулаг.
– А какой толк будет от того, если мы захотим? – вздохнул Хизри.
– Может быть, и будет толк, сперва поужинайте, потом потолкуем.
Садулаг вытер ладони о брюки.
– Бисмиллах, пусть удвоится, утроится в этом доме то, что мы съедим, – произнес он. – Пусть другого ущерба не понесет этот дом! Умершим – покойный сон, живущим – здоровье и долголетие!
– Ты слышала, Парихан? Садулаг, повтори еще, – смеясь, попросил отец.
Мальчик, не смущаясь, повторил все слово в слово. Хизри потихоньку ел.
Ребята после ужина повеселели, а отец рассказал им о детском доме, обещал сам отвезти их туда и устроить.
– Если досыта дают есть, я куда угодно пойду, – заявил Садулаг.
– Да что у вас там, родственники, что ли? Кому это нужно нас кормить и одевать? – усомнился старший.
Отец положил Садулагу руку на плечо.
– Вы будете там жить как дома, только надо хорошо учиться!
Ребят никак не могли уговорить лечь спать в комнате, постелили им на веранде. Утром на заре отец мочалкой отскреб с них всю грязь. Мама быстро подогнала на мальчиках отцовские гимнастерки и брюки, купила им ботинки.
Чистые и благообразные, сидели ребята за столом вместе с нами. Мама, подавая на стол, шепнула отцу:
– Ну что за красавцы! Особенно хорош Садулаг.
– Скакуном или клячей быть жеребенку, узнают по его ногам, – сказал отец. – Видно, что ребята станут настоящими джигитами, если, конечно, направить их на верный путь. Кем бы я стал, не возьми меня командир отряда? Он меня заставил учиться. Многим я ему обязан. Всегда мечтал сам кому-нибудь помочь.
Ребятишки ели быстро, как чабаны, когда стадо их разбегается. Садулаг рассовывал по карманам куски хлеба, а Хизри посматривал на нас и краснел за брата. Отец заметил уловки Садулага и тихонько сказал маме, чтобы она целый день не убирала со стола хлеб.
Мальчики быстро привыкли к нам, я подружилась с ними, особенно с Садулагом. Каждое его слово заставляло меня смеяться. Он был неистощим в выдумках. Минуты не сидел спокойно. Только что, взобравшись на столб, он строил нам гримасы, не успели мы повеселиться вволю, а Садулаг уже плясал на крыше.
Ребята помогали маме по хозяйству.
– Что нужно сделать, тетя Парихан? Куда пойти, тетя Парихан? – спрашивали они, бегая за мамой. Хизри нарубил дров, укрепил замазкой стекла в рамах. Мальчики вызвались покрасить двери и окна. Но мама не разрешила.
– Отдыхайте, мои орлята, набирайтесь сил, – говорила она.
Так было два дня.
Утром третьего дня ребята исчезли. До полудня отец не особенно беспокоился. Но ближе к вечеру родители встревожились.
– Значит, совсем убежали, – повторял отец, то и дело выходя на крышу.
Мать молчала, ее лицо стало пасмурным.
У меня в глазах сгущались тучи, вот-вот готовые пролиться дождем. Без новых друзей было как-то пусто.
Вечером, с шумом распахнув двери, в комнату ворвались мальчики. Щеки их горели, глаза сияли. Садулаг прижимал к груди, как драгоценный клад, свою шапку. Лицо отца прояснилось, мама вопросительно глядела то на одного, то на другого.
– Патимат, я поймал тебе куропатку! – крикнул Садулаг. – Смотри, вот она у меня в шапке.
Действительно, в шапке Садулага сидела испуганная куропатка. От радости я запрыгала.
– И мне, и я хочу, – захныкала Нажабат.
– И тебе бы я поймал, да вот он спугнул, – объяснил Садулаг.
– Не стоит держать в неволе птицу, привыкшую к свободе, – сказал отец.
– Ты огорчаешь мальчиков. Они счастливы, совсем как охотники, убившие льва, – шепнула мать.
– Это наш подарок Патимат, – захлебываясь от восторга, говорил Садулаг. – Куропатка станет ручной. А пока смотри, чтобы она не улетела. – Он передал мне птицу.
– Ну, если это подарок… – смягчился отец.
– Дядя Ахмед, можно я возьму доску и гвозди, собью для нее домик? – спросил Садулаг.
– Много разговариваешь, – толкнул его локтем Хизри.
– Рот у меня не только для того, чтобы жевать, – отозвался Садулаг.
– Дети, вы, наверное, проголодались, – сказала мать и пригласила всех к столу.
Через день отец повез Садулага и Хизри в Махачкалу. Мы всей семьей пошли их провожать. Больше других печалилась я.
– Папа, возьми и меня тоже, – просила я. – Возьми!
Мальчики обещали часто к нам приезжать…
Не знаю, сколько бы стояла я на дороге, глядя им вслед, если бы не Омардада. Он возвращался домой и, увидев меня, окликнул.
– В чем провинилась куропатка? – он погладил птицу по головке. – Зачем ты держишь ее под арестом?
– Мне ее подарил Садулаг…
– Ты только посмотри, дочка, какие печальные у нее глаза!
Сквозь слезы посмотрела я на свою пленницу, и мне показалось, что птица тоже плачет.
– Она горюет, что уехали Садулаг и Хизри? – спросила я Омардаду.
– Нет, доченька, – ласково ответил Омардада, – у нее отнята свобода.
– Ведь я ее хорошо кормлю, насыпаю зерна, наливаю воды. Садулаг сказал, что она будет ручной.
– Ты еще несмышленыш, Патимат. Пойдем, я тебе расскажу кое-что.
– Сказку, Омардада? – обрадовалась я.
– А уж и не знаю, сказку или быль слышал я от отца. Тогда я тоже еще был глупым и ловил птиц.
Я теснее прижала к себе куропатку.
– Сядем, доченька, здесь, на меже. Видишь, как славно и дружно созревают колосья? Слышишь, как они шепчутся между собой?
Я прислушалась к тихому шелесту желтеющей пшеницы.
– А о чем они шепчутся? – спросила я.
– Сама научись понимать язык природы. У каждого цветка, у всякой травинки свой голос, свои секреты.
Я приложила ухо к траве. Ничего я не услышала и не поняла, но мне стало любопытно. «А вдруг и колосья, и цветы, и травы вправду живые и разговаривают?»
А Омардада поглядывал по сторонам и чему-то улыбался.
– Ну, а сказка? Я хочу сказку, Омардада!
– Было это очень давно. Один король, путешествуя по чужой стране, очутился в прекрасном, благоухающем саду. До него донеслась песня, такая нежная и сладостная… Подобной ему никогда не приходилось слышать. Король велел остановиться в этом саду на ночлег и найти звонкоголосую певунью. Оказалось, что пела некрасивая серая птичка. Но она никому не давалась в руки. Король обещал большую награду тому, кто поймает ее, – и к утру держал в руках соловья. Счастливый, возвращался король в свое королевство, но, к его удивлению, невзрачная пичужка молчала всю дорогу. Не запела она и во дворце, в золотой клетке, где ее вкусно кормили. Тогда, собрав всех своих министров, король спросил у них совета – как заставить запеть упрямую пленницу. Самый мудрый советник сказал, что он слышал, как соловей время от времени шепчет одно только слово «ватан»[7]7
Ватан – родина.
[Закрыть]. «Ватан? – король удивился. – Неужели родина этой птицы лучше моей страны? А может, гнездо у нее там из драгоценных камней, если не нравится ей золотая клетка?»
Велел король привязать к лапе соловья тонкую нить. Выпустили птицу из клетки, а король, окруженный свитой, последовал за соловьем, держа в руках кончик нитки. Мало ли, много ли дорог прошли они или проехали, как вдруг соловей сел на колючий куст – там было его гнездо. А когда обрезали нитку, соловей на свободе пел свою чудесную песню, да так, что даже жестокий король прослезился. Патимат, что значит свобода для птицы! Отпусти куропатку – пусть летит в свое гнездо!
– Нет, ни за что! – я крепче прижала птицу, хотя сказка Омардады меня тронула. – Садулаг сказал, чтобы я ее приручила…
– А может, в гнезде ее птенчики, которые не умеют еще летать, и ждут, когда мама принесет им поесть.
Я молчала и плакала.
– Ну, если тебе так хочется, пусть поживет у тебя. Но подумай хорошенько над моими словами, Патимат! – Омардада рукавами рубахи вытер мои слезы.
– Мне жаль куропаткиных деток, они, наверное, голодные, – проговорила я, всхлипывая. – Я отпущу ее.
Омардада поднял куропатку на вытянутой руке.
– Лети, птица! – сказал старик. – Унеси от нас все несчастья, все болезни, все невзгоды.
Куропатка на мгновение застыла, потом взмахнула крыльями и полетела. Мы с Омардадой смотрели вслед, пока она не превратилась в точку.
Омардада держал меня за руку, а мне не терпелось побежать домой, обнять маму. Воображение меня уносило, как ручей щепку после дождя. Я видела птенцов в холодном гнезде. Как обрадуются они, увидев свою маму.
– Где ты пропадаешь, Омардада? – услышала я голос Тажудина. – Вчера вечером зашел к тебе – не застал, сегодня с утра опять тебя не было.
– Ты прав – поздно я пришел вчера и рано ушел сегодня.
– Халун тебе передала? Я готовлюсь к свадьбе сына. Придется, друг, мне помочь! Не успевают всюду мои руки.
– Спасибо, Тажудин, за приглашение. Дай аллах, чтобы тебе гостей приходилось звать только на свадьбу. Дай аллах радостно и весело ее сыграть! Да будут Счастливы молодые!
– Спасибо, спасибо. Время-то идет. И у тебя сыновья подрастают… Ну прощай, я дома своих не нашел, поищу в поле. Счастливый тебе путь! Жду от тебя подмоги.
– Я пойду домой, Омардада, ладно? – сказала я.
– Иди, иди, доченька! Халун передай, может быть, и не вернусь вечером. Надо подняться в горы за бараном. Видишь какое дело! Тажудин будет сына женить!
IV
О скакуне суди,
Когда весь путь он одолеет,
И о друге тогда суди,
Когда постучится к тебе беда.
(Народная песня)
Лучшие одежды – новые,
Лучшие друзья – старые.
(Пословица)
Омардада и Тажудин – друзья. Всегда советовался Тажудин с Омардадой, верил в его мудрое слово. Омардада не раз провожал друга ка высокогорные пастбища, а когда подходило время, шел встречать, не считаясь с трудной и дальней дорогой. И хотя дело чабана пасти овец, а не выращивать хлеб, любил Тажудин землю.
Как и Омардада, не пропускал он ни одного праздника, соблюдал все старинные обычаи и обряды.
…Рано утром, завязав парчовый платок на шее кудрявого барана – подарок невесте, – из дому вышли Омардада и Халун. Он впереди, она сзади.
– Смотри, смотри! – крикнула Хуризадай со своего крыльца соседке. – Халун и Омардада учат нас, с чем надо идти на свадьбу.
– Не завидуй, Хуризадай, этим подаркам! – откликнулась соседка, обозленная тем, что ее не пригласили. – Если тебе дают пригоршню, ты должна вернуть две. У Тажудина – один сын, а у Омардады – два. Тажудину придется раскошелиться на двух баранов и на два платка!
Единогласно Омардаду избрали тамадой – последние годы другого тамады на свадьбах не знали.
Гости за столом ведут себя по-разному. Один после первого же выпитого рога надувает губы и ищет, к чему бы придраться и кого бы поколотить. Другой никому не позволяет рта открыть, громко выбалтывает свои сердечные тайны десятилетней давности. Третий, подперев подбородок рукой, плавает в волнах грусти и печали. А за столом должны царить мир и веселье! Тамада все видит, все слышит, не забывая произносить заздравные тосты.
Омардада следит, как бы где не появилась «трещина», не вспыхнула бы ссора. Осторожно направляет он речку многословия в берега. В сердце загрустившего вливает веселье. Совсем не просто быть тамадой. Он встает с огромным рогом тура, наполненным бузой. По обычаю, осушить рог первым должен тамада. За ним – остальные. Все ждут знака тамады, как солдаты – приказа командира.
Омардада провозглашает тост за седобородого деда – самого старшего в семье, увидевшего уже четвертое свое поколение, – за трудолюбивые, щедрые руки его, заложившие фундамент этого дома.
Глоток из рога, взгляд на кипящую бузу – и Омардада, побледнев, поднимает глаза к потолку, прося помощи у аллаха. Словно льда коснулись его губы, но не вправе тамада отвести рог ото рта. Незаметно скосив глаза вниз, Омардада еще раз взглянул в полный до краев рог – там плавал мертвый мышонок. Омардада перевел взгляд на землю: «Мать-кормилица, помоги советом!» Но земля, как всегда, хранила мудрое молчание.
Омардада огляделся вокруг – все ждут знака тамады. Если гости узнают, что в бочке, из которой налито это вино, плавал мышонок, – как пули, не попавшие в цель, упадут рога на землю. Зря прольется месяцами ожидавшая своего времени буза, погаснет смех. Что это за свадьба? Тамада не будет тамадой, если он не придумает, как поступить. Недаром народ говорит: «Тамада, если надо, даже дерево с ветвями проглотит». Мгновенья летели. Омардада, зажмурив глаза, осушил рог и перевернул его, чтобы показать – на дне не осталось ни капли.
«Порой даже аллах не ведает, что знают губы», – вспоминая этот случай, говорил он мне потом.
– Тамада молодец!
– Будь здоров и счастлив! – кричали гости, не подозревая, какую жертву принес тамада ради общего блага.
Кипящая буза вновь наполнила опустевший рог тамады. Первая пара закружилась в лихой лезгинке Я потихоньку наблюдала за взрослыми. Мама не могла оставаться здесь долго – она кормила Магомед-Жавгара, а мне сказала, чтобы я, когда праздник кончится, пошла ночевать к Омардаде.
Изрядно опьяневшего Омардаду Халун с трудом тащила домой. Я молча шла сзади.
– Что с тобой сегодня? – ворчала Халун на мужа. – Люди осудят: тамада напился до потери сознания.
– Я пьян? И ты говоришь, что я много выпил? – обижался Омардада, вырываясь из рук жены.
– Да что ты! Я молчу. Ты совсем трезвый. Только идем скорее домой – время позднее!
– А… Раз ты думаешь, что я пьяный, сейчас полезу на вершину горы… – бушевал Омардада.
– Ну кто тебе говорит, что ты пьяный? Выпил немного… Пойдем домой!
– Ты пойми… Я все помню и даже, отдавая душу Азраилю, буду помнить, как она плавала в пене.
– Кто это она? Где плавала? – рассердилась Халун. – Я понимаю, почему ты хочешь один куда-то идти. К кому тебя тянет?
– Не надо ревновать, дорогая Халун! Я ее проглотил! И никогда не забуду…
– Кого это ты не можешь забыть?
– Да я же ее проглотил, проглотил, но это секрет!
– Ну, Омардада, и на рваное платье найдется лоскут. Не сошелся на тебе свет клином. Я все прощала… Признавайся во всем до конца, иначе в дом тебя не пущу. Постыдился бы своих сыновей. – Халун захлопнула ворота перед носом мужа. – Иди к той, о которой ты в пьяном виде вспоминаешь! – крикнула она уже со двора.
Омардада растерянный стоял у ворот, и мне стало жалко его. За что же тетя Халун не пускает Омардаду домой?
– Пойдем к нам ночевать, – предложила я ласково.
– Видишь, Патимат, до чего дело дошло! – Омардада явно искал у меня поддержки. – Завтра поеду в район и объявлю, что пора закрывать женотделы! Жены будут скоро гнать нас из аула. На каждом собрании только и слышно: «Женщину надо любить, женщину надо уважать, женщину надо на руках носить». А к чему это привело? Они сели нам на голову… – говорил Омардада, входя к нам в дом. Мама удивилась, увидев нас.
Омардада хитро улыбнулся.
– Если явится моя старуха, скажи, что меня здесь нет. Парихан, уверяю тебя, сейчас будет веселее, чем на свадьбе.
Мама напоила Омардаду крепким чаем.
Услышав поспешно приближающиеся шаги, Омардада спрятался в папиной комнате – так мы называли спальню родителей. В дверь ворвалась возбужденная Халун. Я ее никогда такой не видала. Она была бледна, как мел, глаза стали большими и блестящими. На мгновение она задержалась у двери, обведя комнату гневным взглядом, сорвала с головы платок и бросила его на стол.
– Вот, Парихан. Ты меня все утешаешь, – заговорила она громко. – Смеешься – болтовня, сплетни! Сегодня он сам признался, что не забудет ее никогда! Она в какой-то пене плавала. Нет, это ему даром не пройдет! Халун не та, что была в первые годы… Я и ему и ей покажу…
– Халун, неужели ты не привыкла к шуткам своего Омардады?..
– Ты и теперь защищаешь его, Парихан! Он сам признался! Я-то думала, что крепко держу уздечку своего коня! Оказывается, она в руках у другой. – Халун схватила платок, накинула его на голову. – Завтра подаю на развод! Не желаю от него зависеть! В колхозе работы сколько хочешь. Слава аллаху, я здорова и тружусь за троих. А сейчас я их найду и опозорю на весь аул. Пусть потом не меня, а его обвиняют!
– Погоди, Халун, не спеши! Может, он вокруг дома ходит или в поле гуляет. Оклевещешь зря мужа. – Мама повысила голос, давая знать Омардаде, что дело заходит далеко.
– Глубоко море, но не бездонно! У самой высокой горы есть вершина! Хватит, моему терпению пришел конец!..
Дверь папиной комнаты отворилась, на пороге, потягиваясь, появился Омардада.
– Что за шум? – спросил он, зевая. – Поспать не дают спокойно. Меня разбудили, сейчас Магомед-Жавгар проснется! А, это ты, моя красавица! – Омардада подходил все ближе к Халун.
– Ты что думаешь, я за тобой пришла? У меня к Парихан дело есть, – сказала Халун совершенно спокойно.
– Ну, я понимаю, ты среди ночи забежала попросить соли или спичек… Идем, дорогая, домой, всем пора спать!
– Я же говорю тебе, что не за тобой пришла, – поворачиваясь к двери, высокомерно заявила Халун.
– Это я за тобой пришел, я! – Омардада взял жену за руку. – Это я тебя ревную к пене в кубке. И буду держать крепко, не вырывайся, чтобы ты не смогла потребовать развода. – Он засмеялся, обнимая уже улыбающуюся Халун.
Дверь за супругами закрылась и открылась снова. Омардада просунул голову.
– Парихан, а Парихан, у вас есть мыши?
– По-моему, нет на земле места, где бы они не водились, – ответила мама.
– А я вот очень не люблю мышей, – с этими словами Омардада захлопнул дверь.
Мама пожала плечами и отправила меня спать.
Лишь спустя несколько лет Омардада рассказал мне про мышонка в кубке.
В нашем доме готовились к празднику. В большой комнате с утра были расставлены столы, мама и Халун хлопотали у очага. Солнце еще не всходило, когда Омардада повесил на гвоздь тушу только что зарезанного барана. Всегда сухие, шершавые руки Омардады блестели от жира. Бодрый и веселый, как никогда, он принялся за разделку туши. «В суп, на шашлык, для пельменей», – бормотал он под нос, сортируя куски. Нутряное сало завернул в шкуру, кое-что из внутренностей оставил кошке, а таз с кровью отнес соседям, для собаки.
Окончив работу, Омардада вымыл руки, веником аккуратно подмел пол.
Халун, смеясь, шептала матери:
– Теперь он два часа будет точить ножи! Я забыла их принести, он сейчас меня отправит за ними.
И, будто в подтверждение слов жены, Омардада крикнул:
– Халун!
– Что «Халун»? – спросила она, вытирая руки.
– Принеси мне точильный камень, ножи и топорики!
– Сейчас, дорогой! – Халун проворно вышла.
В семье прославленного земледельца Алиасхаба рождались одни девочки. Халун была младшей. Родители ее жалели, особенно работать не заставляли. Когда самый трудолюбивый парень, у которого, как говорят у нас в народе, «рука прилипала к плугу, а нога врастала в землю», женился на ней, все в ауле были удивлены. Низенькая, полненькая, скуластенькая, с пухлыми руками, Халун выглядела рядом с могучим Омардадой, как дубовый пенек около высокой сосны.
– Тебе, наверное, приходится вдвое складываться, чтобы обнять Халун, – подшучивали друзья.
– Нет, она сама приставляет лестницу к моей шее, – смеялся Омардада.
…Омардада долго не женился. Мать его говорила не раз:
– Омар, пока не сыграем твоей свадьбы, младшего сына не женим. У меня нет дочерей, мечтаю увидеть невесток в доме. Назови мне ту, которую любишь.
– Когда полюблю, тогда и назову, – отвечал Омар.
И вот однажды его младший брат Абдула поехал на скачки в чужой аул, а вернулся оттуда с женой.
Мать и отец растерялись:
– Ты нарушаешь законы гор. Первым должен жениться старший.
– Неужели фиалки должны ждать, пока расцветут поддубки? – спросил Абдула.
– Каждый цветок должен цвести в положенное время, – сказал Омар. – Лепестки рано раскрывшегося цветка порой срывает холодный ветер, и завязь пропадает. Не беспокойтесь, не перешагнем мы порога аварских законов. Сразу две свадьбы сыграем. Сегодня и я приведу свою невесту.
– Что же это за девушка, готовая по твоему зову прийти к нам в дом? – удивилась мать.
– Абдула нашел себе невесту на скачках, а я приметил на пахоте.
Омар быстро переоделся и, нарядный, ушел из дома.
Поднимаясь по кривой улочке в верхнюю часть аула, Омардада перебирал в памяти встречи с Халун – дочерью прославленного Алиасхаба, того самого Алиасхаба, которому часто выпадала честь прокладывать первую борозду весной, а летом первым выйти на сенокос.
Как-то раз Омар допоздна задержался в поле – не хотел оставлять начатую делянку нераспаханной. Возвращался он домой, когда полная луна светила вовсю. Вдруг бык пошатнулся и грохнулся на землю. Омар бросил плуг и ярмо на дорогу и растерянно стоял рядом, не зная, как заставить животное подняться на ноги.
Омара окликнула Халун. Она появилась неожиданно, с тяжелой ношей за спиной.
– Вах! Ты не боишься ходить одна так поздно? – удивился Омар.
– Ничуть не боюсь! Опаснее себя кого я встречу на дороге? – лукаво приподняла Халун черную бровь.
– Ну, значит, ты герой! – не нашелся Омар.
– Чего бояться! Днем светит солнце, ночью луна… А ты здесь на ночлег устроился?
– Бык у меня заболел.
– Ах ты, непутевый, – Халун, сбросив свою ношу, склонилась над быком. – Разве можно подводить хозяина? Нет, он не виноват! Посмотри, как вздулась селезенка, – она провела сильной ладонью по темной шкуре. – У тебя, Омар, нет ли шила?
– Я ведь не чарыки шил, а землю пахал. Большая иголка, правда, есть у меня в шапке. Вот она! А что будет дальше?
– Из кожи твоего быка я не собираюсь шить чарыки! – сказала Халун. – А вот быка хочу вылечить.
Она потерла иголку концами своих длинных кос и ловко проткнула ею шкуру быка. Не успел Омар и слова сказать, как бык был на ногах.
Через несколько дней Халун встретилась Омару на берегу реки.
– Ну как, пахарь, бык твой больше не болеет? – улыбнулась она.
– Бык здоров, да я что-то занедужил, – Омар прижал руку к левой стороне груди.
– Что же с тобой, бедный?
– Уколов быка, ты поранила и мое сердце.
– Полечить надо, Омар!
– Вот ты и попробуй.
– Не знаю, сумею ли… – Халун убежала, смеясь.
Омар поднимался по кривой улице, и его одолевали сомнения: «Может быть, я ей не нравлюсь… Она просто шутит со мной…»
