Текст книги "Родники рождаются в горах"

Автор книги: Фазу Алиева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 43 (всего у книги 46 страниц)

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Они познакомились в Махачкале. Оставив Розу двум бабушкам, с легким сердцем уезжала Сидрат учиться. Жизнь, словно бы спохватившись, возвращала ей то, что отняла в юности.

Второй раз в своей жизни покидала Сидрат аул. Только в первый раз, смятенная, она уезжала в неизвестность. Уезжала с отчаяния, уезжала тайком, не простившись с родными. Не уезжала, а убегала из отцовского дома.

Сейчас все было по-другому. Рахимат и Субайбат, провожая ее, напекли в дорогу всякой всячины. Легко стучали колеса, легко отлетали назад дома и деревья.

Но тогда на свете был Рашид, а сейчас его нет и не будет никогда.

Студенческая жизнь закружила Сидрат в своем веселом водовороте. Пестрым был состав ее однокурсников. Здесь учились и девочки – вчерашние школьницы. Они только что отрезали косы и теперь гордо и свободно встряхивали короткими, разлетающимися на ветру волосами. Они хохотали по всякому поводу, и глаза их не таили еще ничего пережитого. Их окружали юноши с нежным пушком над верхней губой, в очках, в тесных пиджачках, туго обтягивавших узкие мальчишечьи плечи. Мальчики держались серьезнее, мрачнее – они хотели казаться мужчинами. Может быть, Сидрат чувствовала бы себя неловко среди этой «зеленой» молодежи, но в их веселой толпе вдруг мелькали выцветшие гимнастерки, раздавался солидный басок. Это были демобилизованные. Они так же, как и Сидрат, воевали, мерзли в окопах, горели в танках. А теперь, пытаясь наверстать упущенное, неловко сжимали в пальцах ручку и, такие храбрые на фронте, дрожали на экзаменах.

Словно не было ничего – ни операций под бомбами, ни гибели близких, ни ржавой проволоки концлагеря. А если и было, то, наверное, не с ней. Сидрат снова чувствовала себя девчонкой. Это студенчество возвращало ей молодость.

Как весной обновляются корни засохшей травы, так обновлялось ее сердце. Все, что казалось засохшим на вечные времена, снова распускалось в нежном цветении. Опять хотелось любить и быть любимой.

Тогда-то она и познакомилась с Загидом. Это случилось на вечере встречи участников войны. К трибуне вышел крепкий парень, очень смуглый, с глазами бойкими, чуть даже нахальными. Все в нем дышало силой, уверенностью в себе. Даже усы как-то особенно молодцевато топорщились над яркой губой.

Он не встал на трибуну, а говорил тут же, у края стола, стуча большим бронзовым кулаком по красной праздничной скатерти.

Сидрат не слышала, что он говорит, а только молча любовалась им: его силой, его задором. Она разволновалась, щеки горели. Какая-то сила поднимала ее с места. Ей тоже захотелось выступить, встать рядом с ним к этому столу и рассказать о себе, о своем ауле. Но она, конечно, не решилась.

Когда торжественная часть кончилась, из зала стали выносить стулья, освобождая место для танцев. Кто-то легко выхватил из ее рук два стула, сказав непринужденно: «Разрешите помочь?» Сидрат опустила голову и покорно отдала стулья, а сама почему-то пошла следом.

– Фронтовичка, – угадал он.

Она кивнула.

– С какого фронта?

Они разговорились. Сбежав с вечера, долго бродили по темным улицам. С тех пор каждый вечер Загид – так звали парня – стал заходить за ней в общежитие.

Сидрат любила бродить с ним по освещенным улицам города, где на мокром асфальте расплывались огни, она любила ступать по этим разноцветным пятнам, чувствуя его рядом. Любила слушать его рассказы о фронте. Ей начинало казаться, что она кровью связана с ним. Незаметно для себя она стала часто думать о нем, ловила себя на том, что скучает без него. Давнее, девичье, что, казалось, навсегда похоронено в ней, ожило. Ее каблучки задорно и радостно стучали по асфальту. Глаза блестели. Даже голос изменился – стал мягче, напевнее.

Ушла ее скованность: она смеялась, закинув голову, с языка так и срывались забытые лукавые слова. Ей хотелось веселиться: танцевать, громко петь песни, ходить с ним в кино и, опаздывая, в темноте, пригнувшись, пробираться на свое место, чувствуя его теплую руку.

Но Загид редко приглашал ее куда-нибудь.

Однажды, услышав о том, что у него в институте готовится вечер, она сказала лукаво:

– А я сижу и жду, когда Загид догадается пригласить меня на вечер.

– На какой вечер? – спросил Загид. – Я даже не слышал…

Ей показалось, что он растерялся.

– Тебе лучше знать. Ведь ваш вечер. У нас девочки получили пригласительные билеты. Наверное, фальшивые. А может, над ними подшутили, – не унималась Сидрат.

– Я не любитель всяких там концертов и вечеров, – ответил Загид сухо, но, увидев, как огорчилась Сидрат, добавил мягче: – Ты же знаешь, я хочу быть только с тобой… только ты и я, и больше никого.

В этот вечер они снова долго бродили по городу. Прошли к морю. Оно было спокойным и черным. Только широкие лучи прожектора время от времени возникали из пустоты и пересекались над ним. Молодая женщина смотрела на широкую, распластанную тень Загида и думала: «Он не хочет появляться со мной в людном месте. А вдруг он стыдится меня? Нет, не может быть. Просто он хочет побыть со мной вдвоем».

Это был хороший вечер. По все-таки какая-то горечь была в нем.

Как-то они проходили мимо кинотеатра «Комсомолец». Около касс толпился народ. Гирлянда ярких лампочек обрамляла афишу. Шла «Фатима».

– Посмотрим? – предложила Сидрат.

– Зачем это нужно два часа в духоте сидеть, – раздраженно ответил Загид.

– Если всегда только на тебя смотреть, то и мне, наверное, надоест, – пошутила Сидрат. А самой стало грустно: тут что-то неладно. Почему-то именно в эту минуту перед ней встало лицо Рашида. И растаяло в темноте. Она покосилась на Загида. Впервые он показался ей каким-то жалким.

– Голова разболелась, – сказала она и повернула к дому.

В общежитии было шумно и весело. Ярко горел свет. По коридору бегали девушки. Стучали двери.

– Пойдем с нами в кино, – предложили они, увидев Сидрат грустной.

– Разве она пойдет с нами. Она своего усача боится, – крикнула одна из них.

И Сидрат решила пойти в кино. Впечатлительная, она долго не могла прийти в себя после фильма. Все видела перед глазами осетинку с безумным взглядом огромных глаз, с распущенными волосами. От ее крика содрогнулся зал: «Сын мой! Отдайте моего сына!» Эта картина вызвала в памяти другую, ту, которую она видела не на экране, а на улице Киева во время войны. Молодая украинка в изодранной одежде шла по улице, задевая прохожих. В руках у нее был мертвый ребенок. «Посмотрите, как мой сын поправился», – говорила она, заглядывая в глаза встречным. Потом она села тут же на дороге и стала рвать на себе волосы. «Надо отнять у нее ребенка», – сурово сказал командир отряда и отвернулся. Один из солдат приблизился к ней, но она показала ему язык и, вскочив с невероятным проворством, отбежала в сторону: «Не отдам сына! Не отдам сына!» Вот что напомнила ей «Фатима». Сидрат шла подавленная, уже жалея, что пошла на эту картину: лучше бы погуляла с Загидом. И он, наверное, скучает один. Она с благодарностью вспомнила, как хорошо им было вместе.

– Ты думаешь, это все правда? Да это режиссер нарочно придумал, чтобы страшнее было, – уверяли ее подруги. Сидрат только покачала головой. Ей не хотелось сейчас делиться с подругами тем, что она видела в войну.

Грубый хохот раздался над ее ухом. Она сердито повернула голову, рядом в группе парней шагал Загид.

– Ну как тебе осетинская красотка? – спросил его один из них.

– Я покрасивее видал, – захохотал Загид.

– Еще бы, ты ведь ни одной картины не пропускаешь.

– Девушки и кино – это моя слабость.

Сидрат не верила своим ушам.

– Успокойся, – тормошили ее подруги. – Нельзя же так переживать фильм. Теперь нам понятно, почему ты в кино не ходишь.

– Девушки, вы идите. Я вас догоню, – тихо сказала Сидрат. И она пошла следом за шумной компанией, где был Загид. Ярость душила ее.

Вдруг Загид остановился.

– О, с приездом! – он протянул руку встречному. – Какие вести из аула?

– Все хорошо. Только вот жена обижается, что редко ей пишешь. А сын просил передать тебе привет.

– Спасибо, друг. А писать я не любитель. Что поделаешь? – Запад улыбнулся. Его зубы широко и влажно блеснули в темноте. «Подойти, ударить по этим смеющимся губам. Или нет – плюнуть в лицо». Но она повернулась и быстро пошла обратно в общежитие.

Всю ночь Сидрат металась, будто лежала на раскаленной плите. Первый раз в жизни она жаловалась на судьбу. Ни тогда, когда отец пытался разлучить ее с Рашидом, ни потом, когда узнала, что Рашида больше нет, ни там, в гнилом бараке концлагеря, она не сказала судьбе ни слова упрека. А сейчас она проклинала судьбу: «За что? – спрашивала она. – Что я плохого сделала? Неужели мне нельзя, как всем, иметь хоть кусочек счастья!»

Из темноты вставало лицо Рашида. Оно смотрело на нее с упреком и жалостью. Потом это лицо сменилось другим. Наглые глаза улыбались ей. Молодцевато топорщились усы.

В общежитии спали. Она слышала сонное дыхание девушек, видела их руки, выпростанные из-под одеяла. «У них-то все хорошо, – вдруг со злобной обидой подумала она. – Им никогда и не снилось то, что испытала я. А чем я хуже их?».

Простыни жгли ее. Она не могла больше лежать. В темноте натянула платье, натыкаясь на стулья, бросилась к дверям: скорее, скорее на воздух.

…Море было свинцовым. Над ним в сером небе расползались тяжелые тучи. На рассвете поднялся ветер, и волны гудели, выбрасываясь на берег. Они с ревом подкатились к ногам Сидрат и отхлынули, злобно урча.

Она вдруг почувствовала успокоение и шагнула туда, за ними – одно мгновение – и всему конец.

Волны с грохотом снова нахлынули, спеша принять свою жертву. Холодная вода окатила ее с головы и застыла у ног: разлетелись крупные брызги.

И Сидрат отпрянула.

Она вдруг увидела Розу, как она плачет, зовя ее. «Зачем я пришла сюда?» – мелькнуло в голове. Она отбежала и села на гладкий серый камень, отшлифованный морем.

А море простиралось перед ней, огромное, бесконечное. Все так же гудели волны, но теперь ей казалось, что они понимают ее и по-своему пытаются ее утешить. Минута слабости прошла. Ей стало стыдно за себя. «Неужели для того я выжила тогда, неужели для того женщины в концлагере лечили мою рану и делились коркой хлеба, чтобы сейчас умереть из-за подлеца? Неужели боль, причиненная им, сильнее, чем пуля фашиста?»

Долго просидела Сидрат на камне. Небо из серого стало перламутровым. Откуда-то снизу, как будто с морского дна, поднялось солнце. И море, к которому прикоснулись его теплые руки, стало успокаиваться. Его рокот стихал. Сидрат встала на камень и огляделась: вдали просыпался город. Море поголубело. Длинная тень Сидрат лежала на желтом песке. «Никогда больше не разрешу себе любить. Значит, это не для меня. А у меня есть дочь, друзья, работа», – успокаиваясь, решила Сидрат.

Гулко ступая по асфальту, она прошла на почту. Там было тихо и пустынно в этот ранний час. Сидрат выбрала три красивые открытки и отправила их Розе, Рахимат и Субайбат.

Когда вечером, как обычно, в общежитие пришел Загид, она посмотрела на него удивленно: она даже забыла, что он должен прийти.

– Пойдем погуляем, – сказал он, улыбаясь.

Они вышли из дверей общежития.

– Скучал без меня вчера? – как ни в чем не бывало, спросила Сидрат.

Загид не ожидал подвоха.

– Спрашиваешь! Заснуть не мог, – ответил он, беря ее за руку.

Сидрат отстранилась. Ничем не выдала она себя: ни голосом, ни глазами, но не отстраниться не смогла.

– Скучал, говоришь?..

Они снова, как вчера, прошли мимо кинотеатра «Комсомолец». Так же сияли афиши, окруженные разноцветными лампочками. Так же толпилась очередь у касс. Шла «Фатима».

– Говорят, хорошая картина. Пойдем?

– Ты лучше, – нашелся Загид и сжал ее руку.

– А все-таки картина хорошая, – сказала Сидрат, вырывая руку.

– Ты ее видела?

– Я вчера ходила в кино, – спокойно ответила девушка, следя за ним глазами.

– Понравилась? – спросил он изменившимся голосом.

– Очень! А тебе?

Загид уже понял все и молчал.

– А я и тебя видела, – продолжала Сидрат, – как ты вышел из кино с товарищем, на меня даже не взглянул. Слышала, как тебе передали привет от жены и сына.

– Я развожусь с женой. Я ее не люблю, – быстро сказал Загид. И, не зная, куда девать руки, стал крутить ус.

– Ты, кроме себя, никого не любишь. Я думала, ты человек, а ты… А усы и у котов есть, – неожиданно добавила она, повернулась и пошла обратно.

…Много воды утекло с тех пор. Не думала Сидрат, что придется ей снова встретиться с Загидом. Да и не вспоминала о нем никогда. Рана быстро зажила. Ничего не осталось от этого чувства, даже шрамов.

И вот теперь он лежит перед ней, беспомощный, забинтованный с головы до ног. Его скулы заострились и побледнели. Ни молодцеватости, ни самоуверенности. Просто слабый больной человек, который нуждается в ее помощи.

Дверь скрипнула, заглянула дежурная сестра.

– Там пришли жена и дети Загида, – сказала она шепотом. – Просятся взглянуть на него.

– Ну что же, впусти, – ответила Сидрат.

В палату вошла женщина, крупная, с широким открытым лицом. За ней – взрослые сын и дочь. Женщина сразу, от дверей, увидела мужа и, подойдя к койке, беззвучно заплакала.

– Мама, перестань, я же тебя еще дома просил, – сказал сын с досадой. Он был копия матери, с таким же ясным, наивным лицом. А дочь, не похожая ни на отца, ни на мать, смотрела удивленными, расширенными от испуга глазами. «Какие прекрасные дети. Наверное, это тот сын, который посылал отцу привет», – невольно подумала Сидрат.

…До чего живучи воспоминания. Кажется, давно похоронены в сердце, а вот – лишь тронь, и оживают, словно это было вчера. Сидрат вздрогнула, медленно возвращаясь в свой аул, в сегодняшний полдень.

Сидрат шла домой с работы, а навстречу бежала женщина и что-то кричала, размахивая руками. Подбежав, она быстро заговорила:

– Сидрат, дорогая, пусть аллах даст тебе сто лет жизни, а на том свете самый сочный райский уголок, иди в сельсовет, только ты одна можешь помочь бедной Нупайсат, опять этот негодяй Мухтар отнял у нее дочь.

Сидрат уже привыкла к тому, что в ауле со всеми бедами обращались к ней: не доится корова – к ней, дом ремонтируют – опять к ней, разлад в семье – и тут к ней. Наверное, врач в глазах аула был человеком, который излечивает все недуги: и тела, и души. И Сидрат, чем могла, помогала им.

Вот и сейчас она покорно направилась к сельсовету.

…В кабинете Гусейна, прижимая к груди перепуганную дочку, всхлипывала Нупайсат. Из-под черной с розами шали выбились спутанные волосы.

– Не надо мне его денег, – глаза Нупайсат горели яростной решимостью, – пусть оставит в покое дочь. Виданное ли это дело, как только приходит время платить деньги, он ворует ребенка и прячет неизвестно где.

– Я ему сколько раз говорил, чтобы пришел, что у меня разговор к нему. Никак его сюда не зазовешь, – оправдывался Гусейн, пряча глаза от Нупайсат.

– Я сама приведу его сейчас, – сказала Сидрат и, резко повернувшись, вышла.

«И что за человек такой, – с досадой думала Сидрат про Гусейна. – Ведь на фронте воевал, а здесь слова резкого от него не услышишь. А доброту не все понимают. Иной у доброго-то всю жизнь на спине проедет. Нет, с таким, как Мухтар, нужно говорить иначе».

…Мухтар со своей новой женой сидел за столом. От горячего пара, который клубился над миской, его лицо было как в тумане.

– О, доктор, дорогая… – вскочила жена Мухтара. Но Сидрат, даже не посмотрев в ее сторону, сказала Мухтару:

– Я за тобой пришла. Тебя ждут в сельсовете.

– Что, опять проделки моей первой жены? – спросил Мухтар, обнажив в улыбке два золотых зуба. Но, встретившись со взглядом Сидрат, поспешно поднялся и, нахлобучив на голову каракулевую папаху, следом за ней перешагнул порог.

– Вот что, Мухтар, – сказала Сидрат, когда они пришли в сельсовет и она заняла место Гусейна, – у ребенка должны быть отец и мать. Но раз ты решился разрушить свое гнездо, то изволь подчиняться советским законам, по которым ребенок остается с матерью, а отец платит деньги на его содержание. Сейчас мы разбираемся с тобой сами, так сказать, в своей семье, но если ты еще раз побеспокоишь Нупайсат, – брови Сидрат сдвинулись, слились на переносице в одну черную линию, – то я сама, как депутат районного Совета, передам дело в суд.

– Мне его деньги не нужны, – робко вмешалась Нупайсат. – Лишь бы не трогал дочь.

– Не тебе он деньги платит, а ребенку, – строго прервала ее Сидрат. И добавила сердито: – Сейчас не те времена… Теперь у женщины столько же прав, сколько и у мужчины. А вы все никак не привыкнете… Нужно уметь постоять за себя. Недаром говорят: не будь слишком сладким, а то тебя сразу проглотят. Не будь слишком горьким, а то тебя сразу выплюнут.

Мухтар, кинув свирепый взгляд на Нупайсат, молча выскочил из сельсовета.

Вечером, когда Сидрат заполняла истории болезней, в комнату неслышно вошла Рахимат. Она с большим уважением относилась к работе дочери и никогда не беспокоила ее. Вот и сейчас она стояла молча, и Сидрат слышала только ее тихое дыхание.

– Что, мама? – спросила она ласково.

– Там Абидат пришла, хочет что-то попросить у тебя, – сказала Рахимат виноватым голосом.

– Пусть зайдет, мама, – ответила Сидрат приветливо, а про себя подумала недовольно: «Наверное, опять поведет разговор о наследстве Субайбат».

– Добрый вечер, дорогая, – запела Абидат медовым голосом, спина ее почтительно согнулась, а глаза умильно сузились. – Шла я к тебе и думала, не ценим мы то, что имеем. Какое счастье, что у нас в маленьком ауле есть свой доктор. Да еще какой. Золотой доктор. В любое время приходи – не откажет…

– Добрый вечер, Абидат, – прервала Сидрат ее излияния. – Садись, гостьей будешь.

– Спасибо, золотая моя, – еще пуще запела Абидат, осторожно опускаясь на краешек стула. – Как хорошо ты сделала, что не уехала работать в Махачкалу. Когда услышали, что тебя хотят забрать от нас, весь аул плакал. А мы в тот вечер, клянусь именем пророка Магомеда, даже огня не зажигали в очаге.

– Зачем мне город, и тут работы хватает. Вот скоро выучим своих врачей…

– Это правда, Сидрат, что ты помогла Кавсарат поехать учиться? Ведь отец не хотел ее отпускать, говорил: «Сидрат, наверное, хочет ей передать свой опыт. Может, еще научит ее, как с ребенком, без отца рожденным, вернуться…» Людские языки-то змеиные…

– Зачем опять передаешь мне сплетни? – сказала Сидрат, стараясь сдержать закипающий гнев.

– Правильно, правильно, доктор, – спохватилась Абидат, – я и сама не люблю сплетен.

«Оттого и сплетничаешь без конца», – подумала Сидрат, а вслух спросила:

– Ну, как у вас дома? Не заболел ли кто?

– Слава аллаху, все здоровы! Радость у нас большая, – Абидат даже причмокнула языком. – Дочку выдаем замуж.

– Это Нуцалай? Да она же у вас еще маленькая.

– Что ты, Сидрат. Это она только ростом маленькая. А на самом деле, клянусь именем пророка Магомеда, она у нас как мерка, до отказа наполненная зерном. Восемнадцать стукнуло. Жених больше ждать не может. Бедняжка, похоронил мать. А каково дома мужчине без женской заботы… – Абидат вытерла рукавом слезы. – А как хотела его мать увидеть мою Нуцалай своей невесткой…

Абидат сунула руку в сумку, которую держала на коленях, как будто хотела достать оттуда носовой платок, да так и осталась сидеть. Глаза ее забегали. Рука в сумке зашевелилась, словно ощупывая что-то.

– На свадьбу приглашаешь? – спросила Сидрат.

– Конечно, конечно, какая же свадьба без нашего доктора. Только злые языки говорят, что Нуцалай еще нет восемнадцати. Завидуют чужому счастью. Сами метят за Тагира. Еще бы, у него дом – не дом, а дворец, и корова, и овцы… и… – Абидат спохватилась, глаза ее забегали еще сильнее, рука, утонувшая в сумке, задвигалась еще быстрее. – Нам-то что, мы и сами не из последних в ауле. А кто победней, так рты разинули. Бедняки всегда на чужое добро зарятся… Так ты уж, как врач, выдай нам справочку, что Нуцалай замуж пора. Ей давно восемнадцать, это только в метриках неправильно записано.

– Ну что ж, – сказала Сидрат, – пусть приходит завтра в больницу.

– Я же знала, что ты справедливая женщина, – бросилась Абидат целовать ее. – А у тебя все еще эта чугунная гиря на руках? – Она имела в виду мужские часы Сидрат. – Ты заслужила, доченька, чтобы на каждой руке носить золотые…

– Значит, не заслужила, – засмеялась Сидрат.

Абидат, кланяясь, пятилась к дверям, приговаривая:

– Золото ты наше бесценное, доченька моя…

За калиткой Абидат снова сунула руку в сумку и радостно засмеялась:

– И хорошо, что не оставила. Она, дура, и так даст справку, задаром…

Наутро Абидат привела в больницу дочь. Нуцалай была разряжена, как невеста. Тяжелые серьги оттягивали тонкую мочку уха, казалось, вот-вот ухо не выдержит их тяжести и разорвется. Ноги ее, тонкие, как две макаронины, кривились то в одну, то в другую сторону на высоких каблуках.

Ей было не больше пятнадцати лет. Нуцалай, боясь, что ее станут осматривать, сидела, съежившись, в приемной и с мольбой смотрела на доктора.

Сидрат вдруг стало весело.

– Иди, бегай, играй, – кивнула она девочке.

Нуцалай бросила испуганный взгляд на мать, потом на врача, потом снова на мать, застывшую в недоумении.

– Погоди, ты что это говоришь, – опомнилась, наконец, Абидат. – А справка где?

– Не будет никакой справки.

На лице Абидат льстивая улыбка сменилась гневом.

– Ты что, смеяться над нами вздумала? – закричала она. – Считаешь, если врач, так тебе все можно? Если сестру мою обманула, подсунув ей чужого ребенка, обобрала до нитки, думаешь, и меня теперь проведешь?! Не на такую…

Но Сидрат, не слушая ее, прошла в кабинет и закрыла за собой дверь. Абидат хотела броситься за ней, но что-то ее остановило: быть может, строгая табличка с надписью: «Главный врач».

Придя домой, она стала ругать себя: «Дура я, дура, надо было тогда сунуть ей часы. И была бы справка в кармане. А вдруг часы бы взяла, а справку не дала? Попробуй потом докажи… А может, не взяла бы…»

Абидат даже в пот бросило от этих мыслей. Она достала из сундука коробку, открыла ее и долго смотрела на маленькие трофейные часики, привезенные мужем из Германии.