Текст книги "Родники рождаются в горах"

Автор книги: Фазу Алиева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 37 (всего у книги 46 страниц)

И Сидрат в ужасе закрыла лицо руками. «Нет, только не это. Лучше бежать…»

…Этот день был похож на грустный сон. Сидрат побывала везде: навестила подруг, посидела в пустом классе за своей партой, постояла под ореховым деревом… Она молча прощалась со всем, что любила. А когда стемнело, взяла в руки узелок и окольной дорогой, чтобы никого не встретить, крадучись, пробралась на условленное место. Было темно и тихо. Месяц, разрезанный пополам, нежно светился в небе. Кое-где мигали звезды, словно говорили: «Не бойся, Сидрат. Счастливого пути». А горы хранили суровое молчание. Казалось, они упрекали ее, и Сидрат вдруг почудилось, что скалы обступили ее со всех сторон, словно не хотели отпускать. «Что же я делаю», – тихо ахнула девушка. На сердце нахлынул странный холод, а ноги ослабли. Она присела на землю. Вокруг было темно, пустынно и только внизу, под горой, тепло светились огни аула. Там шла обычная жизнь: женщины разжигали очаг, замешивали творог для чуду, перекликались с веранд, мужчины чистили чирах или что-то чинили. Приготавливая ужин, суетится, наверно, тетя Рахимат. Бабушка ей помогает… Они еще ничего не знают… «Родные мои, простите. Прости меня, бабушка. И ты, тетя Рахимат. И ты, отец, прости…»

Сидрат положила голову на узелок с одеждой, ей хотелось заплакать. Но слез не было. И тут из темноты раздался голос Гусейна:

– Сидра-аа-ат, ты здесь? Пошли скорее. Я нашел машину.

Он взял ее за руку и потащил вниз к шоссе. Сидрат все оглядывалась, и Гусейн начал бояться: вдруг она в последний момент передумает.

– Тебе не грустить, а танцевать надо, – пробурчал он сердито.

Приближалась ночь. Все меньше становилось огней в ауле. Все больше звезд над горами. По черной дороге, грохоча, летел к вокзалу грузовик.

А в это время Рашид у окна, открытого в крымскую ночь, привстав на узкой солдатской койке, писал своей Сидрат очередное письмо.

Ночью Гусейн посадил Сидрат в поезд. Прощаясь, он сунул ей в руки книгу и сверток с едой и, оглядывая купе, спросил озабоченно:

– Тут кто-нибудь едет в сторону Крыма?

– Я еду. В Севастополь, – откликнулась женщина средних лет с удивительно белым лицом.

– Вот здорово, – просиял Гусейн. – Тут моя сестра в первый раз едет… Вы уж присмотрите за ней, а там ее встретят.

– Будь спокоен, – улыбнулась ему женщина и перевела на Сидрат внимательные, насмешливые глаза. – Доставлю твою сестру в целости и сохранности.

От улыбки ее лицо, строгое, как у педагога, сразу стало мягким и нежным.

– Ну, счастливо, – Гусейн еще раз оглянулся у дверей и вышел. Сидрат хотелось броситься за ним, сказать ему, как ей страшно, как она уже скучает по родным, по горам, но что-то сковало ее, и она подавленно молчала.

Наверное, женщина понимала, что происходит с Сидрат. Она сделала вид, что не обращает на нее внимания и только позже сказала просто:

– Меня зовут Ольга Петровна.

– А я Сидрат.

– По-русски Соня?

– Не знаю…

Поезд катился по длинной дороге, заглатывая ее, как дракон. Ольга Петровна уже давно спала. А Сидрат так и сидела с узелком на коленях, прижавшись лбом к черному стеклу.

Сначала за окном была только темнота, потом она стала рассеиваться: раздвигая туман, на всем широком пространстве наступала заря. Незаметно пришло утро. Сидрат сидела, потрясенная: за окном, сменяя друг друга, проходили картины Крыма, как в киножурнале, который она как-то видела у них в клубе перед фильмом. Только там все было серое. А здесь… Никогда на голых горах Дагестана девушка не видела такой красоты: а ведь раньше ей казалось, что красивее ее гор не бывает.

Сейчас ей захотелось спрыгнуть с поезда, пробежаться по мокрой утренней траве, замочить ноги до колен, сорвать вон тот лиловый цветок, что мелькнул на откосе.

Но поезд стучал колесами все быстрее. И с каждым стуком все ближе становился Рашид. И от этого светлого утра, от простора за окном, от встречи, которая скоро будет, к сердцу Сидрат горячей волной прилила радость. Как эта заря, рассеявшая тьму, радость растопила страх, а остатки его загнала в самые уголки сердца. Девушке уже казалось, что поезд идет недостаточно быстро. Ей хотелось выскочить, побежать вперед, обгоняя поезд.

Грусти как не бывало. Хотелось любить, хотелось учиться, хотелось быть счастливой. Очень хотелось жить.

Сидрат вспомнила о своей мечте и представила себя врачом. Сколько раз, оставшись дома одна, она закутывалась в простыню и, встав перед зеркалом, говорила своему отражению: «Ну, что у тебя болит?» Потом она вспоминала, как Рашид сказал ей однажды: «Тебе очень пойдет белый халат». И, вспомнив, улыбнулась. И щекам почему-то стало горячо.

Утром разносили чай. За чаем Сидрат разговорилась с Ольгой Петровной и узнала, что она врач. Девушка слушала свою попутчицу, смотрела на нее восторженно и думала: «Нет, я, наверное, не сумею». И тут же мысленно обращалась к Рашиду: «Ты меня научишь, правда?» Ей казалось, что Рашид все может.

Стучали колеса. За окном было небо и трава. И столько простора, что легко кружилась голова. Где-то в соседнем купе звучал смех. По узкому проходу шла проводница с подносом в руках; в стаканах тонко звенели ложки. Дверь купе была открыта, и Сидрат все вертела головой, смотря то в одно окно, то в другое.

И вдруг, загораживая окно, в проходе засновали люди. Что-то тревожное было в их движениях, и девушка почувствовала смутное беспокойство. До нее донеслось слово – война. Какая война? Но уже, оттолкнув ее, выскочила из купе Ольга Петровна. Сидрат растерянно встала и пошла за ней.

Пассажиры собрались у репродуктора.

– О чем он говорит? Какая война? – спросила Сидрат шепотом, кивая на репродуктор.

– Гитлер напал на нас, – тоже шепотом ответила ей незнакомая девушка.

И когда Ольга Петровна, запустив пальцы в свои чуть тронутые сединой волосы и покачивая головой, как тетя Рахимат, когда случится беда, забормотала что-то, Сидрат смотрела на это как ребенок, который все еще не понимает, что случилось.

– Костя, наверное, уже ушел, – медленно проговорила Ольга Петровна, смотря сквозь нее.

– А Костя, это кто?

– Костя – мой муж. Он военный врач.

– Нет, нет, – вскрикнула Сидрат, чувствуя, как страх начинает захватывать ее, и пытаясь от него отстраниться. – Ты же сказала, что он с цветами встретит тебя.

– Ах, до цветов ли теперь, – отмахнулась Ольга Петровна и добавила задумчиво: – Наверно, Костю уже не застану.

Словно током ударило Сидрат: «А вдруг и Рашид?.. Нет, не может быть». Поверить в это было слишком страшно.

А поезд уже подошел к вокзалу. Пассажиры с чемоданами выстроились в узком проходе. Они толкали друг друга; каждому хотелось скорее увидеть близких.

За окном – толпы. Сидрат никогда в жизни не видела столько народу. Даже во время свадеб и похорон.

Все бегали, кричали, будто где-то пожар. Ольга Петровна приникла к стеклу. Глаза ее бегали по перрону, как птицы, потерявшие птенцов. И так же ощупывали толпу глаза Сидрат.

– Ольга Петровна, Рашида нет. Что делать? – закричала она, ломая пальцы.

– И Кости, – отвечала Ольга Петровна, увлекая ее на перрон.

Вот и перрон опустел. На платформе остались только две женщины – Ольга Петровна и Сидрат. Они все озирались, все боялись уйти, все ждали…

– Пошли, – наконец сказала Ольга Петровна и взяла чемодан.

– Куда?

– Ко мне домой. Не оставаться же тебе здесь, на вокзале. А там что-нибудь придумаем. Поищем Рашида.

Сидрат не помнила, как они добрались до дома: на чем-то ехали, переходили какие-то площади и дворы. Когда Ольга Петровна открыла дверь в квартиру, девушка онемела: никогда в жизни не видела она такой красоты. Сидрат смотрела на блестящие узкие дощечки, из которых были выложены полы, и боялась на них ступить.

– Входи, входи, Соня, – улыбнулась Ольга Петровна. Она бросила чемодан в передней и побежала в комнату искать записку. Записка лежала на подушке. Ольга Петровна пробежала ее глазами и тихо опустилась на кровать.

– Что-нибудь случилось? – наклонилась над ней Сидрат.

Ольга Петровна не отвечала. Казалось, она и не слышала вопроса. Девушка подняла с пола записку и положила ее на стол. Ей бросилась в глаза подпись: «Твой бесстрашный пионер Костя Орлов». «Почему пионер? – удивилась она. – Ведь пионеры – это дети. А может, в городе все по-другому». Она хотела спросить об этом у Ольги Петровны, но не решилась.

Внизу синими чернилами была нарисована река, бурная, как у них в горах, возле реки – женщина. А над ней большая птица, похожая на орла.

«Где же Рашид? Неужели уехал так же, как и Костя?» – и собственное положение показалось Сидрат настолько отчаянным, что она громко зарыдала.

– Соня, ты чего? – спросила Ольга Петровна, очнувшись. Она взяла записку и снова прочла ее. – А знаешь, – сказала она растроганно, – когда мы жили в Осетии, местные жители прозвали меня «белогривый жеребенок». Косте это понравилось. С тех пор он всегда меня так называл.

Ольга Петровна говорила задумчиво, глаза у нее грустно улыбались, а голос звучал ласково. Видно было, что ей очень хотелось вспоминать.

– Мы и познакомились в Осетии. Я приехала туда по назначению, прямо из техникума. А Костя там работал врачом. Веселый такой, а в деле серьезный. И смелый: на любой риск шел. Все его любили. Мне хотелось быть там, где он. Когда он дежурил, я менялась с девушками… Он намного старше меня, и я скрывала свои чувства, стеснялась. А может, боялась: вдруг оттолкнет. То я хоть надеждой жила, а так и надежды не останется. А он ничего не замечал. Ходил себе из палаты в палату да посвистывал. И вот однажды мы с ним случайно столкнулись на берегу Терека. Костя увидел меня и запел:

 
Над волнами Терека
Голубка тужит.
А орел над нею
Кружит и кружит.
 

Я осмелела и говорю: «Глаза у орла, видно, плохо видят». Он меня сразу понял: «Глаза у меня, – говорит, – прозорливее, чем у орла». Ольга Петровна замолчала, вспоминая.

– А потом что было? – спросила Сидрат, краснея.

– А потом мы поженились. Приехали сюда. Костя заставил меня учиться дальше. Окончила я медицинский. Собиралась в аспирантуру. Но теперь все рухнуло. Война. А Костя, вот он, – Ольга Петровна подошла к стене, где висела в рамке фотография.

По рассказам Ольги Петровны Сидрат представляла Костю красивым и молодым, таким, как Рашид. Но с фотографии на нее смотрело широкое лицо с приплюснутым носом, лохматыми, приподнятыми треугольником бровями, отчего оно казалось удивленным; глаза узкие, монгольские, что ли, две резкие морщины у рта.

– Красивый у меня муж, Соня?

– Красивый, – неуверенно ответила Сидрат.

Но Ольга Петровна поняла ее:

– Не лицо у него красивое, а душа. И руки золотые. А неугомонный! Бывало, дома все поднимет вверх дном. На аккордеоне как играет! А танцует!

– Ой, и Рашид танцует, – обрадовалась Сидрат. Но радость сразу же сменилась грустью: «Где он теперь? Увидятся ли они когда-нибудь?»

– Пойдем поищем Рашида, – попросила она.

– Сейчас уже поздно. А завтра утром попытаемся отыскать его часть, – успокоила ее Ольга Петровна.

И снова, как тогда, накануне отъезда из аула, Сидрат не могла уснуть. Гудели машины, по стенам пробегали отсветы огней. В широкое окно входила луна, и, хотя свет погасили, в комнате было светло почти как днем.

Когда птенец в первый раз пробует крылья, он видит только небо и солнце. А если ему встречаются тучи, гроза, как он тогда находит дорогу?

Буря настигла Сидрат в ее первом самостоятельном пути. Почему так случилось? Может быть, потому, что мать не собирала ее в дорогу, не проводила ласковыми словами: «Доброго пути, доченька». Может быть, потому, что бабушка не стояла у ворот с полным кувшином – на счастье. Может быть, это сам аллах наказывает ее за непокорность… Было уже за полночь. Стало темно. Наверное, луна укрылась тучей. А Сидрат все думала, думала… И вот она уже дома, в ауле, нащупав задвижку, открывает калитку. Сухая ветка громко хрустит под ногой. И сейчас же из темноты выступила тетя Рахимат: она давно уже поджидала ее: «Где ты пропадала, дочь моя? Я так переживала. Уже в соседний аул звонили, думали, может, ушла к матери. О аллах, какое счастье видеть тебя живой. Да, Гусейн несколько раз приходил за тобой. Вот и сейчас идет». Рахимат показала на улицу. Луна уже вышла, и при свете ее была видна дорога, и по ней быстро шел Гусейн. Вот он вошел во двор.

– Что случилось? – спрашивает Сидрат, обращаясь одновременно и к Гусейну и к Рахимат.

– Рашид… – отвечает Гусейн и опускает голову. А Рахимат отводит глаза.

– Да говорите же наконец, что с Рашидом? – вне себя кричит Сидрат. И просыпается…

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Утром Ольга Петровна и Сидрат побежали в военную комендатуру узнать, где Рашид. Там сказали, что его часть ночью уехала на фронт. А в каком направлении? Мужчина в военной форме с простым крестьянским лицом неопределенно развел руками. Он пробовал звонить куда-то по двум телефонам, что стояли у него на столе, но безрезультатно. И каждый раз, когда он водил пальцем но диску, набирая номер, Сидрат больно кусала губы, сидела напряженная, а потом вся как-то обмякла, словно мешок, из которого высыпали зерно. «Зачем мы вчера не зашли? Вчера бы застали. Это она виновата», – думала Сидрат про Ольгу Петровну и старалась не смотреть на нее, чтобы не выдать своей неприязни.

Они вышли на улицу, залитую солнцем. Но покой уже ушел из этого города. Взад-вперед сновали люди. Вот остановились машины, и по дороге промаршировала рота солдат. Люди приостанавливались и смотрели на них тревожно и жалостливо.

Солдаты шли четко, глядя перед собой, в новеньких, еще не пропотевших гимнастерках, чуть помятых – наверное, только что со склада, – в блестящих, ярко начищенных сапогах, еще не сбитых, не запыленных… Над ними шумела акация, и стволы ружей иногда застревали в ветках.

«Зачем мы вчера не пошли, вчера бы застали», – мучилась Сидрат.

Солдаты завернули за угол, и дорога сразу опустела. А Сидрат все смотрела им вслед. Что ей делать теперь? Куда пойти? Вернуться в аул? Но отец? Примет ли он? Нет, лучше остаться здесь. Ведь военком обещал узнать, куда направлена часть Рашида. «Зачем мы вчера не пошли. Вчера бы застали». Это сомнение осталось в ней, как гвоздь, вбитый в самое сердце, и мешало жить.

Потекли дни за днями. Ольга Петровна – в госпиталь, а Сидрат то на вокзал, то в морской порт. Каждое утро. Как на службу. Она толкалась среди людей, всматривалась в лица, бежала, увидев спину, вдруг показавшуюся знакомой. На вокзале было пыльно и грязно, но никто этого не замечал. В порту было чище, с моря налетал ветер. Сидрат ходила долго, боялась отлучиться домой: вдруг как раз в это время приедет Рашид.

Начинались бомбежки. Широкие окна в квартире Ольги Петровны завесили одеялами, и Сидрат выходила на улицу взглянуть, не осталось ли щелочки. Теперь по ночам в комнате было так же темно, как у них дома в ауле. Но только темнота эта была другой. Ольга Петровна все дольше задерживалась в госпитале: начали поступать первые раненые.

Сидрат уже отчаялась найти Рашида и ходила на вокзал просто так, чтобы не оставаться одной: все-таки на людях легче. Только иногда ее сердце вздрагивало и комом подступало к горлу. Ей казалось, что там, в толпе… Но это был обман. Она чувствовала себя никому не нужной, лишней в этом встревоженном городе и вообще на свете. И тогда она решила ехать на фронт.

– Ольга Петровна, я поеду на фронт, – сказала она как-то вечером.

– Зачем?

– Рашида искать. Ну и… воевать.

Ольга Петровна оглядела ее с ног до головы, словно оценивая, на что она способна, и сказала:

– Зря ты, Соня, думаешь, что тот, кто в городе, не воюет. Знаешь что, иди к нам в госпиталь. Нам людей не хватает.

– Что я умею, – грустно сказала Сидрат.

– Будешь помогать нам, а вечером учиться на курсах медсестер.

– Хорошо, – согласилась Сидрат.

Так она стала санитаркой. Так ее жизнь снова дошла до поворота, а за ним открылся новый неизведанный путь.

Война подступила к городу. Больницы уже не вмещали раненых, и под госпиталь стали занимать школы.

Сидрат и Ольга Петровна не знали отдыха, но и усталости не чувствовали. Так до поры до времени напряжение не дает человеку свалиться. Спали без снов, ели наспех. Почти не вспоминали ни Костю, ни Рашида: от них по-прежнему не было вестей.

А раненых везли и везли. Обе женщины теперь совсем перебрались в госпиталь. Когда Сидрат в первый раз пришла сюда, она еле удержалась, чтобы не упасть: в ноздри ударил запах крови и тления. Теперь она привыкла к этим запахам и спокойно выносила тазы после операции. Вот и сегодня. На стол положили раненого. Ольга Петровна закрыла маской лицо, оставив только глаза.

«Пинцет, зажим, тампон», – командовал врач. Голос звучал отрывисто. Первое время девушка путала инструменты, но теперь привыкла. Не отрываясь, следила она за руками Ольги Петровны. Операционный стол был занавешен простыней, и вдруг Сидрат увидела на ней чью-то большую тень. Кто-то приоткрыл край простыни (Сидрат увидела распахнутую шинель и странно знакомое лицо), улыбнулся и на цыпочках вышел, осторожно прикрыв за собой дверь.

«Почему такое знакомое лицо? Где я его видела?» – пыталась вспомнить Сидрат.

А Ольга Петровна не заметила вошедшего. Когда операция кончилась, Сидрат выглянула в коридор. Человек в распахнутой шинели сидел среди больных. Но, увидев медсестру, сразу поднялся.

– Надолго? – спросил он, кивая на дверь.

Сидрат открыла рот, чтобы ответить, да так и осталась стоять. Потом она отступила, толкнула спиной дверь и закричала: «Константин Александрович!»

– Тсс, – мужчина приложил палец к губам. – Не так громко. Давайте сначала выясним один волнующий вопрос: откуда вы меня знаете?

– Да я же Сидрат, – удивилась она его недогадливости и, спохватившись, пояснила: – Ольга Петровна мне о вас рассказывала. Я с ней живу теперь.

Сидрат смотрела на него испытующе, сравнивая его, живого, с фотографией на стене.

– Соня! – донеслось из операционной. – Что ты там застряла? Здесь раненые, а ты… – И, выглянув, Ольга Петровна застыла на пороге.

– Ты ранен? – Это были ее первые слова.

– Меня пуля боится. Будь готов, всегда готов, твой покорный пионер Орлов, – и мужчина, вытянувшись, отдал ей честь.

Ольга Петровна, не обращая внимания на раненых, которые смотрели на них с любопытством, уткнулась лицом в его шинель.

– Никуда я тебя не отпущу, – шептала она, обнимая его.

А мужчина гладил ее по голове и все повторял: «Оленька, Оленька…» Его лицо, некрасивое, с грубой обветренной кожей, с резкими складками морщин, стало мягким, покорным.

На стол уже положили нового раненого. И Сидрат тянула Ольгу Петровну за рукав.

А та все повторяла: «Сейчас, сейчас», – и глядела, глядела на мужа.

Потом она подошла к раненому, потрогала его ногу, посиневшую, безжизненную и покачала головой.

– Тут нужна мужская рука. Поможешь? – виновато обратилась она к мужу. Он взглянул на часы, вздохнул и рывком скинул шинель. Одна ее пола соскользнула на пол, и кто-то из раненых заботливо поднял шинель и, сложив, повесил на спинку стула, словно хотел этим малым вниманием, единственным, чем мог, выразить свое уважение и свою невольную вину за то, что они, больные, мешают родным людям хоть немного побыть вдвоем.

В операционной Константин Александрович осмотрел раненого, взял в руки инструмент. Пальцы у него были короткие и широкие, а движения четкие и уверенные. Вскрыв рану, он посмотрел на жену. Она взяла скальпель и подала ему. Он раздвинул ткань и снова посмотрел на нее, как бы спрашивая. Она молча кивнула. Так переговаривались они глазами, и Сидрат чувствовала: этого им достаточно, чтобы прекрасно понимать друг друга.

«А вдруг сейчас откроется дверь и войдет Рашид», – подумалось ей. И она стала подбирать самые нежные, самые необыкновенные слова, которые она ему скажет.

Операция наконец кончилась. Константин Александрович обнял жену за плечи:

– Ну, выдели своему мужу 20 минут.

– Костя! Ты уезжаешь? – Она не хотела, отказывалась верить.

Он помрачнел и снова взглянул на часы.

– Оля, ты же не ребенок, – сказал он мягко, – война есть война.

Они вышли во двор. И Сидрат видела в окно, как они затерялись между деревьями.

Наступил май сорок второго года. Это было время весны, когда горы Дагестана одевались в зеленые одежды, когда реки, вырвавшись из ледяного плена, бурно выливались на поля, когда ореховое дерево, то самое, которому поверяла Сидрат свои девичьи тайны, выпускало крохотные светло-зеленые листочки.

Но здесь, в Крыму, в этом военном мае Сидрат не заметила, когда распустились листья. Многие деревья стояли черные, обугленные огнем. В сквере, по которому часто проходила Сидрат, были видны черные круги от воронок: теперь здесь долго не будет расти трава.

Сидрат уже не только помогала врачу в госпитале, но и выезжала за ранеными на полосу фронта. Близко, над самой головой свистели пули, когда она бежала по полю к раненым. Иногда в небе нарастал гул вражеского самолета, и тогда девушка инстинктивно прижималась к земле. А иногда стояла тишина, такая, как до войны. Но тогда почему-то делалось особенно страшно. Словно враг притаился и следит за ними. Похожее чувство, только слабее, Сидрат испытала однажды в детстве: она подралась с мальчишкой и когда, вырвавшись, пошла от него, спина ее напряглась: казалось, вот сейчас он запустит в нее камешком. Сидрат могла бы оглянуться, могла бы убежать наконец. Но гордость не давала ей сделать ни того, ни другого. Так и шла она, будто спокойно, а на самом деле цепенея от страха.

Раненых было много. Пока Сидрат тащила одного, другой тихо звал ее: «Сестрица, и меня возьми». И сердце девушки сжималось от жалости.

А в городе становилось все труднее. Почти невозможно стало доставлять сюда боеприпасы, медикаменты, продукты. В июле объявили об эвакуации. За сутки должен был собраться и выехать госпиталь. Поднялась суматоха. Все были обескуражены, хотя и ждали этого со дня на день. Нужно было подготовить раненых.

Наконец поехали. Сидрат с Ольгой Петровной сидели в грузовике с тяжелоранеными. Дорога была взрыта, разворочена бомбами, и, как ни старался шофер, машина подпрыгивала на ухабах. Сидрат руками поддерживала голову молодого украинца, его только вчера оперировали. Ольга Петровна, согнувшись, двигалась по кузову: одним делала уколы, другим подносила воду и лекарства.

Ехали мимо сел. Сожженные поля, дома без крыш, разрубленные стволы деревьев, взорванный мост и берега, как разлученные люди.

В одном из дворов около передней побеленной стены, единственной, оставшейся от жилища, сидела рыжая кошка и истошно мяукала.

Неужели где-то есть тихий аул, дом с верандой, плоская крыша, на которой сушатся разрезанные дольки яблок. Оттуда, с крыши, хорошо видны горы, источник, куда она, Сидрат, ходила за водой. А кто у них теперь приносит воду? Наверное, тетя Рахимат. Рассказал ли Гусейн ей и отцу, куда уехала она, Сидрат? Или до сих пор в неведении они? Может, думают, что ее уже нет в живых? Отец! Простил ли он свою дочь? И где он сейчас? Наверное, как и Рашид, на фронте.

Машина останавливалась набрать воды или пропустить встречный грузовик, а Сидрат, глядя на разрушенные дома, вспоминала, вспоминала. По-иному видела она теперь своих близких. Даже отец не казался ей таким уж суровым. «Дорогой отец, – мысленно обращалась она к нему, – прости свою дочь. Тетя Рахимат, прости, что мало любила тебя. В сказках все мачехи бывают злыми. Я думала, и ты такая. Когда ты пришла в наш дом, я не хотела знать тебя, перечила тебе, а потом стала избегать. Я была глупая. Ни разу не поцеловала тебя, а ведь ты так нуждалась в ласке. Если бы сейчас я вернулась, я бы сказала тебе: мама…»

Мысли ее перебила Ольга Петровна:

– Соня, а ты знаешь, в какой госпиталь мы едем?

Сидрат покачала головой. «Не все ли равно», – подумала про себя.

– Соня, – торжественно сказала Ольга Петровна, – мы едем в его госпиталь.

– Не может быть, – воскликнула девушка. Она сразу поняла, о ком идет речь, и подумала: «То-то Ольга Петровна такая особенная сегодня». И действительно, глядя на нее, можно было подумать, что в мире нет войны и она, Ольга Петровна, мирным весенним днем едет на свидание с любимым человеком.

Сидрат представила, как в длинном коридоре, уставленном койками, они увидят его в длинном халате, как Ольга Петровна закричит: «Костя!» – и по длинному, очень длинному коридору побежит к нему, стуча сапогами, не боясь нарушить госпитальную тишину. И с каждой койки вдоль стен на нее будут смотреть чьи-то глаза, сначала удивленные, даже осуждающие: вот, мол, расшумелась, а потом оттаявшие, посветлевшие.

«А у меня, будет ли у меня когда-нибудь такое», – тоскливо подумала Сидрат.

Машина миновала селенье и выехала на открытую дорогу. По обеим сторонам ее тянулись поля. Где-то на горизонте прямо в пшеницу опускалось огромное остывшее за день солнце. Над головой Сидрат медленно расползалось облако, вот оно стало совсем прозрачным, сквозь него просвечивал голубой цвет неба. И на миг почудилось, что война просто приснилась. Всем сразу.

– К ночи приедем, – сказала Ольга Петровна. В уголках ее усталых глаз тихо светилась радость.

И тут, нарушая тишину, сверху послышался гул вражеских бомбардировщиков. Он все нарастал. Ольга Петровна, сидевшая в кузове, забарабанила шоферу в стекло кабины: «Гони машину туда, к кустарнику, – старалась она перекричать рев самолетов. – Слышишь, туда, где кустарники», – она показала рукой в сторону, где был островок зелени.

Недалеко от машины разорвалась бомба, и сразу зашумели раненые, вздыбилась земля. На пшеничные колосья медленно оседал черный дым.

Сидрат, зажав рот ладонью, сидела не шевелясь. Но все, что происходило вокруг, четко врезалось в память.

И снова взрыв. Машину тряхнуло, отбросило в сторону. Из облака черной пыли выскочил шофер.

– Скорее, скорее, – кричал он. – Выходите!

Он схватил раненого и побежал с ним к кустарнику. Сидрат сделала то же самое. Так, спотыкаясь и пригибаясь, бегали они от машины к кустарнику и обратно. А Ольга Петровна из кузова подавала им раненых.

– Бак горит. Скорее! – крикнул шофер.

Сидрат, падая от усталости, опустила на землю раненого и повернулась, чтобы бежать за следующим. Но увидела только столб черного дыма, который медленно оседал на дорогу.

Сидрат закричала и бросилась туда, где только что стояла машина. Но кто-то крепко схватил ее за руку и оттащил назад, зажав ей рот, потому что она кричала. А над ними низко летели «юнкерсы».

И вдруг сразу все стихло. Словно ничего и не было. Сидрат испугалась этой тишины, а когда пришла в себя, поняла, что лежит на земле и в рот ей набилась земля. Она подняла голову: невдалеке лежал шофер. Он лежал боком, из уха на воротник гимнастерки стекала кровь. Сидрат подползла к нему, взяв за плечо, позвала. Он молчал. Она повернула его лицом к себе: на правой щеке, как легкий шрам, остался след от травинок. Еще не понимая, но уже предчувствуя недоброе, она нащупала его руку в запястье, пульса не было.

«Юнкерсы» улетели. Вскоре стало снова тихо: ни взрыва, ни выстрела. В море пшеницы – островок кустарников. И десять тяжелораненых. И девушка, у которой нет ничего: ни продуктов, ни медикаментов. Только две голые руки.