Текст книги "Родники рождаются в горах"

Автор книги: Фазу Алиева

 
Родина!
Скажи мне, кто впервые
Научил меня любви такой,
Кто вписал мне в сердце твое имя,
Чтоб всегда стучало под рукой?
 
 
Может, птица – вестница апреля
С голубою брошкой на груди
Мне над колыбелькою пропела
Про твои высокие пути.
 
 
Может быть, пробив под снегом землю
Тем зеленым тоненьким копьем,
Рассказал мне рыцарь твой —
Твой стебель
О прекрасном образе твоем.
 
 
Может быть, мне солнце постучало
На заре в оконное стекло
И, обняв лучами, рассказало
Про твое лучистое тепло.
 
 
Может быть, царь-месяц до рассвета
Простоял со мною у дверей
И своим голубоватым светом
Говорил о нежности твоей.
 
 
Может быть, беря меня на улицу,
Мой отец, с нелегкою судьбой,
Закаленный в битвах революции,
Завещал мне дорожить тобой.
 
 
Может, мать качала вечерами
Колыбель в затейливой резьбе
И своими добрыми руками
Мне передала любовь к тебе.
Может быть, и тучи грозовые
Проиграли на своей трубе…
 
 
Родина,
Так кто ж это впервые
Научил меня любви к тебе?
Я еще не вымолвила «мама» —
Это слово первое в судьбе,
А уже тогда
Из сердца прямо
Проросло зерно любви к тебе.
 
 
Я давно уже опора маме,
И сама я – мама,
И теперь
Держит душу крепкими корнями
Дерево любви моей к тебе.
 
 
Я держу плоды на нежных ветках,
Корни все – под левою рукой…
Родина,
Скажи мне, кто же это
Научил меня любви такой?!
 

Я кончила читать и, немного смущенная, подошла к своим одноклассникам. И тут я увидела Мажида.

– Когда ты приехал? – только и смогла я спросить.

– Только что! И знаешь, Парихан тоже на днях вернется.

– Правда? – я при всех бросилась на шею к Мажиду. Это никого не удивило – ведь был День Победы, замечательный день!

– Кончилась война!

– Войне пришел конец! – слышали мы вокруг восторженные крики.

 
Меж колосьев в начале лета
Вырывала ты сорняки.
Не бывать здесь тоске и грусти!
Крепок колос твой налитой,
Колос, колос твой остроусый,
Нежен колос твой золотой.
Это зелье от всех бессонниц,
Это все – и любовь и хлеб!
 
 
* * *
 
 
Из шипов выходят розы, от снегов рождаются реки.
 

(Пословица)

Сдав последний экзамен, я бежала домой. Прошло уже несколько дней со дня окончания войны, но в ауле мало что изменилось. Семьи, куда вернулись мужчины, старались не показывать своей радости, – особенно остро чувствовалось сейчас, как невосполнимы потери в осиротевших домах. Вернувшиеся с фронта ходили к родным, друзьям и знакомым погоревать вместе с ними о безвременно ушедших кормильцах.

И все-таки я была счастлива в этот день: школа окончена! Мне все улыбалось: солнце, небо, травы. Мечты уносили меня далеко, я видела себя уже агрономом, указаний которого ждали женщины на делянках. Среди зеленеющих всходов так ярко и красиво мелькали разноцветные платья…

Заметив Халун, я подбежала к ней. Она вырывала сорняки на пшеничном поле, и я невольно залюбовалась ее ловкостью и умелой работой. Халун по-матерински ласково ощупывала нежные всходы, и мне чудилось, будто ее потрескавшиеся и загрубевшие пальцы оставляют на земле строки никому не знакомой песни.

– Ты устала, Халун?

– Нет, совсем не устала. – В уголках ее глаз блеснули слезы.

– О чем ты плачешь?

– Нет причины мне радоваться… Кончилась война, это хорошо. Но ведь погибла моя надежда… Как он любил Пари, ты не можешь этого понять, дочка. Не дай аллах никому, даже кровному врагу моему, пережить потерю сына. Когда я получила похоронную, в темную бездну упало мое сердце, и никогда не будет оно на месте. – Халун села на меже и вытерла головным платком слезы.

Как хотелось мне облегчить ей горе! И я с неожиданным вдохновением соврала:

– Забыла тебе рассказать, вчера я видела сон… По тропинке, что ведет к вершине вон той горы, иду я и Сайгид. По дороге ползет нам навстречу огромная змея. Она напала на Сайгида, а он схватил ее и задушил.

– Задушил? – с детской верой переспросила Халун. Она внимательно слушала, скрестив руки на груди. – Ну, а потом, потом что было?

– Мы поднялись на гору… Взошло солнце и село на плечо Сайгиду, а потом я вижу – это не солнце, а Пари. «Пари!» – крикнул Сайгид, от этого крика я и проснулась.

– Какой хороший сон, – задумчиво произнесла Халун. – Ты знаешь, Патимат, может, Сайгид и вернется.

Оттого, что Халун так наивно поверила в мою выдумку, мне было стыдно и горько. Но по крайней мере она теперь не плакала. А это уже было не так плохо!

– Ты знаешь, – продолжала я придумывать. – В школе рассказывали, что из армии вернулся человек, которого давно считали погибшим… В семье по нему носили траур…

– Покажи мне этого человека! – Халун схватила меня за руку.

Не ожидая такого поворота, я смутилась и отвела взгляд в сторону.

– Не знаю я, как его зовут, а школа уже закрыта.

– Ничего, Омар его разыщет…

Глаза Халун были полны надежды, она встала, выпрямилась, а потом вновь нагнулась над всходами пшеницы. Я еще некоторое время полюбовалась работой сильных пальцев Халун и взялась помогать ей.

Полдень. По склонам гор медленно карабкаются тучи. Как бы смыкая в пожатии цепкие руки, слились они в дружный хоровод. Дальним салютом прогремел гром – мигом откликнулись ущелья и скалы. Сперва редко, потом все чаще зашлепали по земле дождевые капли. И вдруг на поле, на скалы, на реку обрушился ливень… Накрывая головы чем попало, люди бежали с делянок, чтобы спрятаться в ближайшие пещеры, под выступы скал…

– Не скоро дождь кончится! Надо домой бежать! Боюсь, потечет крыша. Только сегодня утром трещины заметила, – вздохнула Хандулай.

– Надо было сразу их законопатить! – сказал Омардада поучительно. – Но ты напрасно беспокоишься, чем сильнее дождь, тем он быстрее проходит.

И действительно, ливень скоро прекратился, и небо снова стало ясным, как козий глаз.

Асият и Нажабат встретили меня на улице.

– Патимат, радуга, радуга, посмотри!

Я подняла голову. Радуга, разделив небо пополам, как сказочный мост, концами опиралась о землю.

– Омардада говорил, что в радуге спрятаны золотые ножницы, – серьезно сообщила Асият.

– Поставь лестницу, поднимись и достань, – смеясь, посоветовала я. – А мы скроим тебе платье из шелка, что привез в подарок Мажид.

– Если я достану ножницы, не тебе я подарю их, Патимат!

– Кому же?

– Я одна знаю! – Она не сводила глаз с радуги. А с лужайки, на которую, казалось, радуга опиралась одним концом, по мокрой траве шла к нам женщина. Ее голова была повязана толстым платком, она немного сутулилась.

– Мама! Мама! – крикнула Асият и, разведя руки, чтобы с разбегу обнять маму, побежала, опередив меня и Нажабат. Я не верила своим глазам! Мы знали, что мама еще больна, не ждали ее так быстро. Мама увидела нас и свободно и легко пошла по омытой дождем земле, а за ее плечами играла семицветная радуга.

– Мои родные, уж я и не надеялась увидеть вас, – заговорила она, стараясь обнять сразу всех троих.

Люди сбегались к нам.

– Чтобы все страдания, которые ты перенесла, были последними в твоей жизни!

– Чтобы в путь ты отправлялась теперь только по своему желанию!

– Дай аллах тебе здоровья, чтобы забыла ты дорогу в больницу! – наперебой говорили женщины.

Мама улыбалась. Мне чудилось, что в ее глазах рождается семицветная радуга и освещает все вокруг волшебным, сказочным огнем.

…Уже через неделю мама с утра до ночи пропадала в поле.

– Я соскучилась по работе, – возражала она на уговоры Халун, которая советовала ей поберечь себя.

Мама очень изменилась. Она сильно постарела. Менялся и ее характер. Она уже не бывала такой веселой и общительной, как при жизни отца, стала молчалива и задумчива.

– Я, как пень, тупая и бесчувственная. Иногда мне кажется, что мне снится сон и меня разбудят, – говорила она про себя.

Не было в ауле человека, кто не пришел бы повидаться с мамой. Не побывала у нас в доме только Шумайсат. Они случайно столкнулись по дороге в поле, и вдова Жамала первая подошла к маме. Мама молча смотрела на нее.

– Я давно хотела прийти к тебе, Парихан, но не знала, как ты это воспримешь. Поверь мне, я рада, что ты выздоровела. Все выяснилось… Ты вернулась домой. У кого не болели зубы, тот не знает, что такое зубная боль. Твоих детей я очень жалела.

– Дай аллах твоим детям счастья!

– А как твое здоровье теперь?

– Ничего! И дети все здоровы, – ответила мать, пряча под платок свои седины.

– Старшая, Патимат, у тебя молодец. Она хорошо вела хозяйство. Заменяла мать младшим сестрам.

– Она еще ребенок, и рано ей пришлось принять заботы на свои плечи, – вздохнула мать.

– А мне Алибег написал, что скоро вернется.

– Пошли аллах и ему здоровья. Что нам всем пришлось испытать, другим не пожелаешь.

Они разошлись – каждая в свою сторону.

Несчастья оставили необратимый след на их лицах. Жизнь не баловала ни одну из них. Обе они поникли и завяли, как тронутые морозом цветы.

Нелегко прожить жизнь! Но как она прекрасна! Каждый кусок жизни – часть твоего сердца. И порой уронить слезу из глаз труднее, чем выжать воду из камня. Вот так и сейчас…

Не один десяток лет может пробежать перед тобой за несколько часов… Уже высоко над горами поднялось солнце. Звонче песни на полях. Что это? Цокот копыт. Мчатся на конях джигиты. Они молоды – еще в прошлом году им не позволяли участвовать в скачках. А в этом? О, они готовы без передышки проскакать по всему земному шару. Эти долго сегодня просидят в седле!

Я все еще стою под яблоней у кладбища, неподалеку от делянки…

– Патимат, иди скорей к нам! Скоро начнут прокладывать первую борозду! – зовет меня Хандулай.

– Иду! – отвечаю я, но ноги мои будто держит земля этой делянки… Я смотрю на яблоню – на ней уже нет ни капли росы… Каждая веточка как бы взрослеет на глазах… Протекут годы, а она вновь и вновь будет расцветать, будет расти, набирать сил…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

 
Я сердце ковром расстилаю,
Моя Родина, перед тобой.
Может, нить ослабела какая,
Может, цвет у него не такой?
Обнови,
Коль узор смог стереться!
Укрепи ослабевшую нить!
 

 
Хоть петух не прокричит,
Рассвет настанет.
Хоть пастух не продудит,
Рассвет настанет.
 

(Пословица)

 
И красота ветвей
Зависит от корней.
 

(Пословица)

Всю ночь трудилась метель. Она быстрой умелой рукой вычеканила узоры на окнах. В доме было еще темно, хотя утро давно наступило. Вскочив раньше всех, Асият растопила своим дыханием кружок на стекле и посмотрела одним глазом на улицу.

– Вставайте скорее! Сугробы до крыш. А какой нежный снег!

– Вот хорошо – не пойдем в школу! – Нажабат тоже спрыгнула с постели и принялась соскребать со стекла иней. – Ты только посмотри, сколько снега, Патимат! Дом Омардады совсем занесло!

– Мама, вставай! – Асият подбежала к постели. – Посмотри, сколько снега!

– Не будите маму, – сказала я. – Пусть хоть сегодня поспит.

– Я не сплю, – она привстала на кровати. – Давно проснулась.

Мои попытки открыть дверь ни к чему не привели; она не поддавалась, как будто за ней воздвигли стену.

Немало в зимнее время было у мамы забот. Я знала, о чем она думает. У Асият не было бурок; кизяк, заготовленный с осени, мы почти весь истопили, и сена для коровы осталось немного.

– Нажабат, надень теплые носки и мои бурки, – распорядилась я. – Асият наденет твои.

– А в чем пойдешь ты? – Мама поправила мои волосы, и у меня на душе стало тепло, будто на улице не трещал мороз, не сверкал снег, а улыбались весенние цветы.

– Эй, помолчите! – крикнула Асият. – Нас откапывают!

И правда, издали было слышно «хирт-хирт». Отбрасывая лопатой в сторону глыбы снега, первым шел Нурулаг. Мы видели из окна его выцветшую гимнастерку, светлые, прилипшие ко лбу волосы, выбившиеся из-под ушанки.

– Первым достиг условного пункта. – Нурулаг распахнул наши двери.

Мы увидели Мажида, расчищавшего нам дорогу со стороны улицы.

– Понятно, что ты дошел быстрее! На твоей стороне ветер немало потрудился.

– Спасибо вам, – сказала мама. – Сейчас затоплю, погреемся.

– Работа согревает лучше любого огня, Парихан! – Нурулаг заспешил к воротам.

– Нам много еще предстоит сегодня поработать. – Мажид пошел следом за Нурулагом.

Я влезла на крышу – оттуда было хорошо видно, как всюду по аулу мужчины орудовали лопатами, а женщины разметали снег.

– Нажабат, накорми корову и обед приготовьте вместе с Асият. – Взяв метлу, я побежала на улицу.

На дорожке, проложенной между сугробами, я столкнулась с Омардадой. Старик тяжело дышал.

– Я ходил на ферму! Спасибо ребятам, без меня справились…

– А ведь вовремя навалило снегу! – крикнула с крыши Хандулай.

– Да, дочь моя, ветры осенью совсем иссушили землю. А если зима не принесет снега, трава весной не вырастет. Да ведь так и полагай – не снег это вовсе, а зерно, сено. Разойдутся сейчас тучи и пригреет солнце – сразу полезет трава!

– Только это и утешает! – Хандулай всплеснула руками. – Боюсь, как бы ветер не разгулялся – сдует снег. В старину, кажется, такие сугробы называли «враг плуга».

– Почему же враг? – спросила Халун, готовившая на веранде корм для отелившейся коровы. – Мы еще и плугов в поле не вывезли!

– Как твоя белобокая? – поинтересовалась Хандулай. – Мне Унайзат говорила, что ты целую ночь дежурила…

– Отелилась… Мы ветфельдшера вызывали из района, но он не понадобился. Все сошло благополучно.

– Ну как хорошо! Говорят, что ты в прошлом году отдала от этой коровы теленка колхозу, когда там погиб белолобый. Я еще слышала, что твоя корова – лучшая во всем нашем ауле.

– Ну, если ты слышала, Хандулай, запомни, но другим не говори. Недаром у человека два уха и один рот.

Омардада сбрасывал снег с сарая.

– Если ты сама не работаешь, соседка, других не отвлекай, – притворился он сердитым.

– Захочешь узнать, кто сколько наработал, смотри на дворы и крыши. – Хандулай отправилась на улицу подметать снег.

– Омардада! – крикнула со своей веранды Айшат. – Скажи, долго ли простоят морозы? У меня сено кончилось.

– А ты потерпи, Айшат. Скоро из-под камня покажутся всходы, на скалах вырастет крапива, – отшутился, не поднимая головы, Омардада.

Мажид и Нурулаг прокладывали дорожку к дому Пари. Девушка выглянула было на улицу, но тут же захлопнула дверь. «Скорее всего стыдится Мажида. А он-то знает?» – подумалось мне. Я старалась отогнать мысли о Пари, но это мне никак не удавалось. Так хотелось ее оправдать. Но обида, таясь в глубине души, все росла.

Три месяца, как кончилась война. Наша молодежная бригада работала отдельно от других. Мы жали яровую пшеницу, а ребятишки вязали за нами снопы. До войны дни сбора урожая были самыми веселыми – с музыкой, плясками. Войны уже не было, но старые обычаи еще не возобновлялись. Умудренные жизнью люди недаром говорят, что один день войны приносит беды на десятки лет. Я подняла голову, чтобы вытереть пот с лица. По дороге с чемоданом и в наброшенной, несмотря на жару, шинели, медленно, очень знакомой походкой шел человек. «Кто это? Сайгид? Не может быть. Но бывают ведь и чудеса!»

– Смотрите! Кто-то еще вернулся из армии! – крикнула я.

Все бросили работу и глядели на солдата. Он миновал жнивье, дошел до не убранного еще поля, оглянулся вокруг и, осторожно раздвигая колосья, резко повернул в сторону кладбища.

Бросив работу, ребятишки помчались туда же. Я с трудом удерживалась на месте. «Ведь я уже взрослая», – остановила меня мысль. С нижней делянки, поспешно поправляя косынку, прибежала Пари.

– Как он похож на Сайгида! – только и смогла она вымолвить.

Нет, кажется, это не он… Мы молча следили глазами за солдатом. А он шагал по кладбищу, от одной могилы к другой. Я и Пари побежали вслед за гурьбой ребятишек. Заметив нас, солдат поднял голову, и мы увидели сильно изуродованное лицо: его наискось пересекал толстый красный рубец, нижнее веко правого глаза было вывернуто, вместо брови синел шрам. Я чуть не вскрикнула. Пари на мгновение закрыла глаза.

– Нурулаг, с приездом! – сказала она.

– С возвращением, – пролепетала я.

– Спасибо! – он пожал нам руки.

Осмелев, подошли к Нурулагу и остальные.

– Идем скорей домой, – предложил кто-то, беря из рук солдата чемодан.

– Мать мне писала, что Сакинат умерла. Где ее могила?

Прикусив нижнюю губу, Пари посмотрела на меня. Я повела Нурулага за собой. Пари перегнала меня и, обходя большие могильные камни, пошла впереди. Мы остановились у могилы жены Нурулага.

– Не так ты обещала меня встречать, Сакинат, – сказал он, снимая шапку. Потом опустился на колени.

– Нурулаг, пора домой. Весь аул соберется. – Пари потянула его за рукав. Нурулаг встал не сразу.

– С какой скалы она упала? – спросил он, вытирая глаза.

«Не падала она со скалы», – хотела было сказать я, но Пари толкнула меня локтем. Я вспомнила слова Хуризадай: «Кто скажет моему сыну о том, как умерла Сакинат, станет моим кровным врагом». Но ведь и Хуризадай теперь нет на свете!

– За зеленой горой была ферма, туда Сакинат несла корм, – вымолвила, пряча глаза, Пари.

Нурулаг шел, что-то про себя приговаривая. На краю кладбища он опять остановился у свежей могилы – она одна только чернела среди зеленых холмиков. Пари вновь прикусила губу.

– Кто это у нас в ауле недавно умер? – Нурулаг посмотрел на меня.

Я промолчала.

– Что все это значит?! – Нурулаг повернулся в сторону аула, было видно, что глазами он отыскивает свой дом.

– Пари, – бедняга теперь смотрел на нее, – скажи мне правду, где моя мать?

Не успела Пари собраться с мыслями, как к Нурулагу подбежала Унайзат.

– Ты на могилу матери вернулся! Почему не умерла и я, твоя тетя! Мой свет, мое солнышко, какими тучами тебя мы встречаем. – Она припала к его груди.

– Мать, мать! – Нурулаг упал на не успевший зарасти травой холмик.

С тех пор прошло много времени, а Нурулаг каждый день приходил утром на могилу матери.

– Нурулаг чуждается людей, скорее всего стыдится своего изуродованного лица. Надо его приглашать почаще, разговаривать с ним побольше, – советовал Омардада жене.

Однажды мы с Пари пошли за водой и увидели Нурулага, сидевшего возле источника. Он перелистывал какую-то книгу. Вода лилась мимо кувшина Пари – девушка смотрела на обезображенного войной солдата.

– Что с тобой, Пари? – спросила я.

– Мне жаль его, как маленького ребенка. Вернулся домой изувеченным, не застал ни матери, ни жены. Об этом говорить нелегко, а пережить! – Пари направилась к Нурулагу. Он не видел нас, хотя мы давно стояли рядом.

– Доброе утро, Нурулаг, ты нас даже не замечаешь… – ласково упрекнула его Пари.

– Книгой увлекся. Ничего не слышал.

– Что за книга? – спросила я.

– «Овод»…

– А… Я еще в десятом читала.

– А мне не пришлось, – сказала Пари.

– Возьми, – Нурулаг протянул ей книгу. Лицо его мне показалось даже приятным, так ласково смотрел он на Пари.

– Нет, ты сам сперва дочитай!

– Я, Пари, «Овод» уже десятый раз читаю.

– Ну, тогда я возьму. Спасибо. Верну через неделю.

– Через неделю я уже буду далеко.

– Почему? Куда ты собрался? – голос Пари дрогнул.

– Куда-нибудь в город. Думаю, без работы и хлеба не останусь…

– Как же это получается? Мы ждали всех вас с войны, а теперь вы разъезжаетесь. Вас не тревожит, что будет с колхозом. Моя мать говорит: лучше в своем ауле быть чарыком, чем в чужом ауле – сапогом. Подумай хорошенько, Нурулаг, прежде чем уехать. Так не хотелось, чтобы дверь еще одного дома была заколочена, а крыша поросла травой.

– Кому я здесь нужен? Кто меня здесь ждал?

– Мы ждали, Нурулаг! Вспомни слова Омардады: «За горем всегда идет радость». Вчера только говорили у нас, что земля ждет мужских рук. Хотя и кончилась война, все заботы еще на плечах женщин.

– Один человек – это капля в море! – задумчиво произнес Нурулаг.

– Капли составляют море, – вмешалась я.

Мы помолчали. Я и Пари пошли к аулу, Нурулаг остался у родника.

– Уедет. Очень уж он одинок! – сказала Пари мне у ворот.

И как я обрадовалась, когда через три дня узнала, что Нурулага в колхозе назначили бригадиром.

Вскоре вернулся в аул Хабиб. Он был без ноги, и Пари пошла работать звеньевой, а Хабиб на ее место – в контору, счетоводом.

С тех пор я часто видела Пари и Нурулага вместе. Они нередко возвращались с работы вдвоем…

Однажды мы до поздней ночи работали на гумне – перетаскивали солому на ферму.

– Патимат, ты самая молодая и живешь ближе всех, сходи за последним снопом, – сказали мне. Отряхивая соломинки с одежды, весело переговариваясь после трудного рабочего дня, женщины пошли к аулу.

Ярко светила луна. Мне совсем не было страшно, хотя я шла одна. Стояла полная тишина. Я тащила тяжелый сноп, поглядывая по сторонам. Почему-то вдруг вспомнила Алибега. «Где он сейчас, что делает? Помнит ли о том, что я живу на свете?» И сердце мне сжала ничем не объяснимая тоска.

Мысли мои были прерваны – я услышала разговор. Вглядевшись, я рассмотрела две темные фигуры между скирдами пшеницы.

Говорил Нурулаг:

– В твоих глазах, Пари, я читаю жалость к себе. Как бы ты себя и меня не обманула? Вдруг я почувствую, что ты со мной несчастлива, что тогда мне делать? Ты хорошо подумай. Реши…

Ему ответил нежный голос Пари:

– Если бы ты не стал для меня дорогим, я никогда близко не подошла бы к тебе.

Я похолодела. Счастливые сны бурей унесли меня в прошлое… Я, босоногая девчонка, передавала влюбленным нежные послания. Как был счастлив Сайгид, увидев неумело сложенное письмо! А в тот черный день войны Пари вопреки всем адатам бросилась на шею Сайгиду, подарила ему кольцо и пообещала: «Я буду ждать тебя, Сайгид». Как забыть его лицо, печальное и в то же время сияющее, он гордился, что его любит самая красивая девушка аула. А сейчас что я слышу! «Беги, Патимат, отсюда, беги!» – кричало мое сердце, но ноги будто приросли к земле.

– Ты, Пари, красивая, умная. У тебя щедрое сердце. Нет джигита, который бы не почувствовал себя счастливым, если бы ты назвала его своим любимым. А я так изуродован войной…

– Ты в этом не виноват, – прервала Пари Нурулага. – Никогда не говори мне об этом. Слышишь? Поздно, пора домой. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, дорогая. Спасибо тебе. Ты согрела мой остывший очаг.

Он говорил что-то еще, но я, охваченная яростью, побежала вперед. Как я их ненавидела!

– Патимат, зачем ты тащишь сразу так много соломы? Давай помогу, – сказала Пари, догнав меня.

– Уйди, – ответила я грубо.

– Что с тобой?

– Нет, лучше ответь мне, что с тобой? Ты забыла тот день, когда мы провожали Сайгида, золотое кольцо, которое ты ему подарила… Вспомни, что обещала.

– Золотое кольцо, золотое кольцо! Молчи, Патимат! – крикнула Пари звенящим голосом. – Какой меч ты мне приготовила. – Она громко заплакала.

– Пари, Пари, – я бросилась к ней. – Я все слышала, разозлилась. Прости, если я невольно поранила твое сердце.

– Рана в нем не заживет никогда, поэтому оно и выбрало раненого друга.

…Но снова все вспыхнуло во мне, когда я увидела Нурулага, расчищающего снег во дворе Пари. Как он смеет ухаживать за невестой Сайгида? Ненависть к Нурулагу душила меня. Как причинить им боль? И перед моими глазами уже возникала картина свадьбы Пари и Нурулага… В самый разгар на гнедом коне появляется Сайгид – его грудь блестит орденами и медалями. И что же? Нурулаг убегает, прячется, как и подобает трусу. А Пари бросается на шею герою и молит его: «Прости, я люблю только тебя!» Но Сайгид отталкивает неверную и скачет дальше на своем красавце коне. Все гости уходят со свадьбы… А Нурулаг…

– Почему ты такая печальная, Патимат? – спросила мама, перехватив мой взгляд.

– Скажи мне, мама, разве можно любить дважды?

– Ты этого не поймешь, девочка, поэтому и не отвечу. Не ломай себе попусту голову… Чтобы все понять, надо прожить много лет.

– Но ведь ты никого не любила, кроме папы? – спросила я.

– Для меня Ахмед продолжал жить в вас, а у Пари никого нет. Не осуждай ее. – Мама снова взялась за метлу.

У нас принято так: в холодные зимние дни, чтобы подольше поддерживать огонь в очаге, варят на обед кукурузу, фасоль… Мы вернулись к полудню, в доме приятно пахло едой. Сестрички сварили обед на славу.

Окончив в этом году школу, я решила пожить дома, помочь маме. Я вставала вместе с ней, много работала. Возвращалась с поля, как и все женщины, со снопом сена за плечами. Мне, совсем как взрослой, задавали вопросы: устала ли я, много ли сорняков у нас на участке, сколько сена мы заготовили на зиму.

Мама положила в миску вареной фасоли и кукурузы.

– Отнеси Омардаде. Халун, наверное, не успела сегодня сварить еды. Она была на ферме.

Когда я поднималась по лестнице, до меня донесся громкий голос Омардады:

– Ты же соглашался, когда мы ходили сватать Патимат, а теперь что, она стала другой? Ты поступаешь, как последний подлец. Как я смогу людям показаться на глаза?

Я остановилась, не зная, как поступить – идти дальше или бежать домой.

– Отец, мы с Патимат родственники, – говорил Мажид. – Я отношусь к ней, как к сестре. Но это еще не главное. Я скрывал от вас – у меня в армии была жена. Я думал, что она убита, а теперь вдруг получил от нее письмо.

– Зачем же ты, женатый человек, задумал опять жениться? – крикнул Омардада.

– Что мне делать! Я между двух огней, – плакала Халун.

– Ты считаешь, что над женщинами можно издеваться? Решил жениться на Патимат, забыл о той, которую бросил на поле боя!

Халун рыдала.

– Чего ради ставить свою фарфоровую пиалу на чужую полку, а глиняную, нежеланную, вносить в свой дом!

– Чужая-то не виновата, что встретилась с мерзавцем! О судьбе этой женщины тоже надо подумать, Халун!

«Бедный Мажид все принимает на себя, все придумывает ради меня… Нет у него никакой жены. Добрый он и хороший, почему не могу я его полюбить! Сердцу, видно, не прикажешь», – раздумывала я, замерев на ступеньке. Надеясь, что мой приход притушит ссору, я кашлянула.

– Омар, на лестнице кто-то есть! – услышала я голос Халун.

Еще радушнее, чем всегда, встретили меня старики. Мажид бросил папиросу, подошел ко мне, но глядел невесело. Когда я поставила на трехногую табуретку миску и открыла крышку, Мажид как бы случайно сказал:

– Спасибо, сестра.

Халун и Омардада при его словах испуганно переглянулись. Я, будто привычная к такому обращению, протянула Мажиду ложку:

– Попробуй, брат, что наши младшие сестренки приготовили.