Текст книги "Родники рождаются в горах"

Автор книги: Фазу Алиева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 46 страниц)

– Пусть чинят хоть целый день.

Шарифат смутилась: Ибрагим на руках тащил мотоцикл из сарая. Лицо его покраснело от напряжения, по щекам сбегал пот. Казалось, что вздувшиеся мышцы руки вот-вот прорвут рубаху. Отброшенные назад волосы открывали незагоревшую часть лба.

– Ибрагим, ты в своем уме? – кричала Багжат, прыгая вокруг него. – Оставь, говорю тебе!

– Ого! – Хаджимурад подбежал на помощь.

Шарифат продолжала молча стоять на месте, будто приросла к земле. Ибрагим смотрел только на нее. Его широко открытые, немного выпуклые глаза готовы были выскочить из орбит. Не обращая внимания на крики Багжат и отстранив плечом Хаджимурада, Ибрагим дотащил мотоцикл до середины двора и молча принялся за починку. Проворно работали его большие руки. Тайно от стоящих рядом девушек, два влюбленных юношеских сердца соревновались между собой. Никто не слышал, не видел этого соревнования. А сами они старались спрятать свои чувства в ущельях своих сердец.

– Багжат, я нашел! Здесь контакт оборвался, – сказал Ибрагим, подняв голову.

Ни Шарифат, ни Хаджимурада во дворе не было. Минутой раньше Хаджимурад заметил, что со двора Багжат как на ладони видно горчоковское кладбище. Хаджимурад издали старался рассмотреть надгробные камни и памятники.

«Почему я не обратил на них внимания, когда шел сюда? Ах да, рядом была Шарифат, я обо всем забыл… Надо пойти посмотреть поближе»…

– Пока Ибрагим починит мотоцикл, – шепнул Хаджимурад девушке, – я пойду туда. – Он показал в сторону кладбища. – Сама понимаешь, мне нужно…

– Я пойду с тобой!

Хаджимурад ходил от могилы к могиле, оглядывая надгробия и камни, внимательно всматривался в те узоры, которые казались ему особенно интересными. Лицо его было торжественным и печальным. Выбирая, куда поставить ногу, за ним молча шла Шарифат.

– Очень искусные у вас мастера, – восхищался Хаджимурад. – Каждый памятник рассказывает чью-то историю… Отец мне говорит, что камни, даже не эти надмогильные, а скалы в горах, хранят человеческие тайны.

– И мне мой отец говорит об этом же. А как здесь печально, грустно. Посмотри на этот орнамент. – Шарифат остановилась около надмогильного камня. – Ты по рисунку можешь понять, кто здесь похоронен?

– Попытаюсь… Скорее всего женщина. Видишь, лежит лебедь, а над ней, опустив головы, стоят четыре орла. Написано: тысяча девятьсот сорок пятый год, седьмое февраля… Это день смерти моей мамы.

– Ровно через год родилась я! – Шарифат осторожно прикоснулась к камню. – Ты угадал. Здесь похоронена женщина, Зулхижат. У нее было четыре брата. Говорят, ее любил мой отец… Но это – секрет. Красивее, скромнее ее не было девушки в ауле. И руки у нее были золотые. Сама ткала ковры, седла, вышивала золотыми нитками бурки братьям. Братья ее очень любили. Других сестер у них не было. Крепко любил ее и отец. А погибла она неожиданно и страшно. Подробностей ее смерти я не знаю, мама молчит. А вот от людей я слышала… Одни говорят, что Зулхижат пошла поздним вечером встречать брата, вернувшегося из армии, и попала в бурю. Другие говорят, что Зулхижат несла в другой аул починить сапоги младшего брата. Третьи уверяют, что она ходила за медом для больной матери. Говорят разное, но известно одно – в тот вечер она домой не вернулась. Поднялась метель, снежная буря. Зулхижат искали несколько дней и ночей, весь аул глаз не смыкал целую неделю. Так ее и не нашли. Какой-то солдат из другого аула, возвращаясь с фронта, наткнулся на замерзшую, занесенную снегом девушку. Он прибежал в Горчок, рассказал. Ее отрыли. Это Зулхижат, мертвая, лежала в сугробе.

Хаджимурад внимательно слушал печальный рассказ Шарифат.

– У меня нет сестры, – проговорил он грустно.

– Четыре ее брата целый год носили траур, – продолжала Шарифат, – не брили бороды. В городе лучшему мастеру заказали этот памятник. Добрую, любившую братьев Зулхижат не забыли в ауле. Когда в семье рождается дочка, старухи говорят: «Дай бог, чтобы она выросла такой красивой и скромной, как Зулхижат», Каждую весну братья приходят на могилу, красят ограду, сажают цветы. И эти деревья они посадили. Видишь, как разрослись!

– Не надо было выходить в такую ночь, – сочувственно проговорил Хаджимурад. – Как красиво придумано. Умирающий лебедь, а вокруг четыре орла. Хорошо, что мы пришли сегодня сюда. Этот памятник создан руками настоящего мастера. Если бы не ты, я бы, может, прошел мимо… А кто это стучит все время? – спросил он, прислушиваясь.

– Это каменщик Лабазан, он у нас высекает по камню. Тоже очень хороший мастер.

– Пойдем посмотрим!

Несколько минут Хаджимурад и Шарифат молча поднимались в гору. Каменщик, маленький, смуглый, с узкими глазами, Лабазан при виде нежданных гостей поспешно прикрыл камень брезентом.

– Он никому не показывает работу незаконченной. Никому! – шепнула Шарифат.

Хаджимурада ее слова подзадорили: ему не терпелось посмотреть – что под брезентом.

– Мир дому твоему! – сказал Хаджимурад Лабазану и протянул ему руку.

– Да пусть светится твой очаг, – ответил Лабазан приветливо, пожимая руку цибилкулца.

– Я собираюсь сделать матери памятник… – начал Хаджимурад.

– Это Хаджимурад из Цибилкула, – сказала Шарифат. – Его мать умерла, когда ему было три дня. Он тоже каменщик. – Шарифат очень хотелось, чтобы Лабазан показал свою работу.

– Каменщик?! – удивился Лабазан. Недоверчиво улыбаясь, он оглядел Хаджимурада с ног до головы.

– Я еще не настоящий мастер, – пояснил цибилкулец. – Отец мой – каменщик. Я у него учусь. – Хаджимурад все ближе подходил к камню, накрытому мешком.

– Подожди, подожди. – Лабазан уставился на Хаджимурада, моргая красными веками. – В Цибилкуле у меня есть друг, мастер Жамалудин.

– Так я его сын!

– Сынок мой, почему ты об этом мне сразу не сказал? – Лабазан вытер руки о штаны. – Такого мастера, как твой отец, найти трудно. Он знает язык камня, скалы говорят с ним, открывая ему свои тысячелетние секреты. Жамалудин немногословен, не хвастлив. Будь у него другой характер, давно прославился бы, как кубачинские златокузнецы, по всей стране.

Хаджимурад старался вставить слово, но Лабазана нельзя было остановить.

– А его отец, твой дед Хамзат, дай бог омовения его грехов! В тридцатые годы на строительстве моста через аварское Койсу, потом на Гергебельской ГЭС мы вместе работали. Я, мальчишка-сирота, к счастью, попал к Хамзату в помощники. Сначала я слушал стук его молотка, как песню. Но потом наконец он принялся меня учить. Дай бог, чтобы душа его обитала в раю, он передал мне свое мастерство. Вот уже я и сам старик, одной ногой в могиле, но каждый раз, когда берусь за молоток, я вижу руки Хамзата, слышу его слова: «Работа – лицо мастера, зеркало его».

Лабазан перевел дыхание.

– Чтобы понять, дети мои, этого человека, надо было его видеть, работать с ним бок о бок. А еще он велик тем, что не только в совершенстве владел мастерством, но умел учить других.

Лабазан помолчал. Сморщив лицо, опустил голову, будто прислушиваясь к чему-то, махнул рукой и сдернул брезентовый мешок.

– Я не люблю показывать незаконченную работу, потом будто руки меня не слушаются, не получается так, как я хочу.

– Ого! Вот это искусство! – воскликнул Хаджимурад.

Ему было приятно, что Лабазан при Шарифат хвалил его дедушку и отца. Сердце прыгало от счастья, словно танцевало лезгинку в груди. «Пусть она поймет, что мы, каменщики, не такие уж незаметные люди. Пусть слышит, как люди преклоняются перед нашим мастерством».

А Шарифат опечалилась – сама себе она показалась маленьким камешком рядом с высокой горой. «Через несколько лет и Хаджимурад станет прославленным мастером, как его отец и дед. А я? Что будет со мною?»

Лабазан заговорил снова:

– Я думаю, ты скромничаешь. В твоем возрасте мужчины рода Хамзата самостоятельно строят дома, И ставят свой родовой герб…

Почему-то от этих слов на сердце у Шарифат стало легче.

– Есть герб. Молоток, – прервала она.

Хаджимурад не стал поддерживать этого разговора.

– Кому будет поставлен этот памятник? – спросил он, рассматривая орнамент на камне.

– Нашему первому коммунару, командиру красных партизан Исалаву, – объяснила Шарифат, не дожидаясь ответа Лабазана.

От дома Багжат донесся треск мотоцикла.

– Вабабай, мы совсем забыли! – смутилась Шарифат.

– Я должен ехать домой, – сказал Хаджимурад.

– Он опаздывает в школу, – добавила Шарифат, посмотрев на дорогу.

Лабазан развел руками.

– Что ж поделаешь, дай бог уезжающим доброго пути, остающимся доброго здоровья! Передай моему другу сердечный салам! – Лабазан и Хаджимурад пожали друг другу руки.

Выведя на дорогу мотоцикл, Багжат изо всех сил нажимала на сигнал. Ибрагим стоял поодаль.

– Если бы не Ибрагим, то и за неделю не починила бы, – сказала Багжат, заводя мотоцикл. – Он добрый. Всякому рад помочь. – В голосе Багжат звучал вызов.

– До скорой встречи, Ибрагим! – Хаджимурад протянул Ибрагиму руку.

– Счастливой дороги, Хаджимурад! – сказал Ибрагим, а про себя подумал: «На спине нежданного гостя – золотая печать», – недаром так говорят горцы. – Поскорее бы увидеть твою спину, Хаджимурад!»

– Я жду, Шарифат! – торопила Багжат, и только тут Ибрагим понял, что обе девушки едут провожать цибилкулца. Сердце его будто камень придавил. Если бы он только знал, что Шарифат поедет тоже, он никогда бы не стал чинить эту дурацкую тарахтелку! Шарифат ведь ему сказала: «Хаджимурада повезет Багжат».

Шарифат оказалась между двумя огнями, как легкая стружка. Она с невольным сочувствием посмотрела на Ибрагима, угадав его печаль, потом перевела глаза на Хаджимурада. Багжат уловила растерянность на лице подруги.

– Садись! Садись! – сказала Багжат с притворной бодростью. – Мне же еще в район ехать. Неизвестно, когда справлюсь.

Ибрагим плохо ее слышал. «На моих глазах Шарифат села позади Багжат, а потом переберется в люльку к Хаджимураду». Сердце его готово было разорваться от ревности.

– Не хотела бы я быть сегодня на месте Ибрагима, – шепнула Багжат. – Мы едем по его сердцу! Починив мотоцикл, он словно ключ от дома отдал вору.

Хаджимурад заметил, что Шарифат, устроившаяся позади Багжат, легонько ущипнула подругу. Багжат смолкла.

Мотоцикл несся по шоссе. Ветер бил в лицо, брызги камней летели из-под колес.

По обе стороны дороги колыхалось зеленое море пшеничных полей. Выше поднимались горы. Хаджимурад различал небольшие аулы, прятавшиеся в скалах.

Аулы и похожи между собой, как орлиные гнезда, и в каждом – свое, особое, неповторимое. Перед одним сверкает горное озеро, лужайки вокруг пестреют от выстиранного белья. В суровых скалах, нависших над тем аулом, темнеют пещеры, как разинутые пасти зверей… Этот аул зигзагом разделяет горная, говорливая речка.

– Горный край мой! Как ты хорош! – крикнул Хаджимурад, но его не услышали.

«Если и в том, и в другом, и в этом ауле нет нашего родового герба, он будет, – мечтал Хаджимурад. – Я построю дома по всему нашему краю и колхозникам и рабочим. На каждом доме оставлю наш знак – молоток»…

– Как ты себя чувствуешь? – нагнувшись к его уху, крикнула Багжат.

Хаджимурад будто очнулся от сна.

– Что? – отозвался он. – Хорошо! Хорошо очень.

Багжат умело и решительно вела свой мотоцикл, плавно тормозила на поворотах и спусках, ловко объезжала камни.

«И где это она так научилась? И смелая такая и очень хорошенькая».

Хаджимурад бросил взгляд на Шарифат. Она как-то невесело улыбнулась. Он никак не мог придумать, чем бы рассмешить девушку, сковывала робость, да и ветер мешал. «Все равно ничего не расслышит».

Теперь мотоцикл мчался по дороге между полей Цибилкула. Работавшие в полях с удивлением наблюдали невиданную картину: две девушки – одна за другой на мотоцикле, а в коляске – Хаджимурад. Среди колосящейся пшеницы Хаджимурад уже не видел ни одной согнутой спины. Все колхозники стояли, выпрямившись, и смотрели вслед мотоциклу.

Жамалудин, увидевший сына издали, недоумевал: «Я оставил его в скалах, а он – уже на мотоцикле. Кто эти девушки, которые ничего, видно, не боятся?» Каменщик так и застыл с молотком в руке.

– Раньше мужчины крали девушек, бросив на седла, – услышал он насмешливый голос Хирача, – теперь девушки умыкают мужчин, засунув в люльку мотоцикла!

Жамалудин не сразу нашелся.

– Да, Хирач, изменилось время, – вздохнул он.

Хаджимурад попрощался с подругами, не поднимая головы, шел к дому. Ему было невесело. Хотелось бы еще поболтать с девушками, ведь непринужденного разговора не получилось. Побаивался он и отца – как бы не отругал за опоздание на занятия.

…Жамалудин вскоре снова увидел сына – с портфелем в руках, Хаджимурад бежал в школу. «Что с ним делается? Изменился мой Хаджимурад!»

– Притомился, брат мой? – услышал каменщик притворно участливый голос Хатун.

– Коли с утра устану, как же буду работать вечером? – ответил Жамалудин, с сердцем ударяя молотком по камню.

– А Хаджимурад где был? Его привезли девушки на машине. – Хатун во все глаза смотрела на Жамалудина.

– Не знаю, Хатун, куда Хаджимурад ездил. Я работаю. Сын мой уже взрослый. Думаю, у него друзей довольно – и девушки и мальчики найдутся.

Убедившись, что Жамалудина от работы не отвлечь, Хатун поправила кувшин с водой за плечами, пошла к дому.

– Что, Жамалудин, сватовство не вяжется? – спросил Хирач, поднося Жамалудину ведро раствора.

– Какое сватовство, Хирач? – удивился Жамалудин.

Хирач ехидно усмехнулся.

– От людей ничего не скроешь, Жамалудин. Нет в ауле человека, который не слышал бы звука чаганы[26]26
  Чагана – музыкальный инструмент.


[Закрыть], на которой играет Хатун. Очень хочет видеть свою внучку Хузайпат за Хаджимурадом.

– Валлах, не знаю я ничего этого, брат Хирач! Если от меня будет зависеть, женю сына, когда он на ноги встанет. Но коли сегодня он мне заявит, что нашел невесту, я не положу валун поперек дороги. Время покажет, Хирач, Предсказывать еще рано, – говорил Жамалудин.

Камни один за другим ровно ложились на стену… Вечером Жамалудину пришлось долго ждать Хаджимурада.

– Почему ты задержался, сын мой? – с беспокойством спросил отец. Он весь день готовился к серьезному разговору с Хаджимурадом.

– Комсомольское собрание было, отец, – коротко объяснил сын. Он медленно прошелся по веранде, осторожно положил портфель. По его глазам Жамалудин понял, что ему грустно и хочется помолчать.

«Ну что ж, поговорим в другой раз, – решил Жамалудин. – Неприятности какие-то. Может быть, на комсомольском собрании его ругали за опоздание. Печаль на сердце от лишних слов, как вата от воды, тяжелеет…»

Хаджимурад поел, и, пожелав отцу спокойной ночи, отправился спать.

– Пусть утро будет светлое, сын мой! – сказал Жамалудин и потушил свет.

У Хаджимурада в душе бушевала буря, но, как только он положил голову на подушку, глаза мгновенно слиплись. Уставшее за день тело нежила мягкая постель…

Приснилась Хаджимураду Жамилат: недаром, бродя в горах, рассматривая в Горчоке надгробия, трясясь на мотоцикле, нет-нет, а мыслью возвращался он к девушке, историю которой утром рассказал отец. Он так ясно представлял себе стройную фигуру в чуха-гужгате… На серебряном поясе звенит оружие. Густые длинные волосы скрывает каракулевая папаха. Она летит на белом, большом, как скала, коне, сверкает на солнце сабля… А с горы, словно щебень, уносимый ливнем, скатываются враги… Вот храбрая дочь гор стянула папаху, и косы хлынули бурным потоком.

Хаджимурад не мог понять – сон это или явь… Жамилат засмеялась. Ущелье наполнилось смехом, отозвались далекие горы. Казалось, радуется все вокруг: каждый камень, каждая травинка.

«Мама, моя мама!» – крикнул Хаджимурад.

Вот он карабкается на высокую скалу, протягивает женщине руки… Она придержала поднявшегося на дыбы коня – орлица замерла с распростертыми крыльями.

«Как славно выглядят спины врагов!» – хохоча крикнула она, и хохот отдался в горах, заполнил ущелье. Солнце спустилось с высоты, село, как ручная птица, на маленькую женскую ладонь. А лучи, как нежные дружеские руки, гладили голову и лицо Жамилат.

Она подняла глаза к небу:

– Лети, солнышко! Не одной мне нужны твои ласки! И птицам, и зверюшкам, и людям! И в земле набухающему зерну, и колосу, что должен созреть!

– Я только в гостях у тебя, – отвечало солнце. – Я – вечное, светлое – живу на небе. Но пока я буду, – а буду я всегда! – твое святое имя, отважная горянка, будет жить! – Солнце соскользнуло с ладони, стало подниматься все выше, выше и снова заняло свое место на небосклоне – над деревьями, домами, скалами, снеговыми горами.

А Жамилат скакала на своем белом коне, и опять и опять пытался догнать ее Хаджимурад. Вот она на самой высокой горе, упирающейся верхушкой в небо.

«Мама! – позвал Хаджимурад, – моя мама!»

Жамилат приподнялась на стременах, махнула рукой. Гора склонила снеговую вершину в поклоне. Жамилат протянула Хаджимураду руку – теперь он сидел в седле позади Жамилат.

Гора распрямилась. Перед Хаджимурадом расстилался весь мир… Безбрежные океаны, огромные города, сады, от тяжести плодов пригнувшиеся к земле.

– Гора! – крикнул Хаджимурад, сердце его замирало. – Твоя высота нужна миру. Ты все видишь! Ты учишь нас быть суровыми и безжалостными к врагам, твои коварные тропинки уводят их прочь. Твои гранитные скалы учат нас твердости!

Заговорила гора. Ее голос был глубок, звенел металлом.

– Мы, вечные каменные глыбы, тысячелетиями стоим на месте. Пока мы стоим, имя твое, отважная горянка, будет живо!

Жамилат натянула поводья. Ржание коня заглушило все звуки. И, оставляя за собою звездные брызги, конь помчался над землею. Хаджимурад трогал солнечные лучи руками – они пели, как струны пандура. За ними оставались города из белого мрамора. Он видел фигуры людей, увековечивших свои имена и застывших в бронзовом молчании. Конь с лета брал высокие холмы, переносился через бешеные реки. И вдруг впереди возникло море. Жамилат махнула саблей, море расступилось. Конь мчался по сухому дну, с двух сторон бушевали волны, покорно замирая у ног…

Вот они на другом берегу.

– Море, – крикнула Жамилат, – соединяй волны! Иначе будут две реки – не море!

Волны, встав на дыбы, ударялись грудью о грудь – снова у ног коня бушевало бескрайнее, безбрежное море. Оно бушевало и шумело: «Пока есть на земле мои капли, – а они будут вечно, – имя твое, отважная дочь гор, будет живо!»

– Мама! Моя мама! – гордо сказал Хаджимурад, заглянув Жамилат в лицо. И отпрянул. С ним на коне сидела Шарифат, такая, какой он увидел ее в первый раз, – в мужской одежде, с веселой улыбкой.

– Шарифат! – позвал Хаджимурад. – Шарифат! – и проснулся.

…Солнце через окно уже глядело в комнату, лучи его ощупывали подушку Хаджимурада.

«Как долго я спал! Хотел ведь сегодня встать пораньше». – Он огляделся, как бы надеясь увидеть Шарифат, и окончательно убедился, что все было сном. Так захотелось рассказать Шарифат о ночном видении!

Быстро одевшись, Хаджимурад выпил молоко, оставленное в глиняной кружке, съел не глядя что-то лежавшее на тарелке. В мешочек бросил инструменты для работы по камню и, перекинув мешок через плечо, вышел из дома.

VII

Уходя на работу, Жамалудин постоял и послушал. Хаджимурад дышал ровно и свободно. «Последнее время он спит, как на морской волне. Пусть хоть сегодня спокойно выспится».

Жамалудин догнал Хирача.

– Видно, поругался с Чакар, если встал с петухами, – пошутил Жамалудин.

– Поел и сказал ей, что иду отдыхать, а сам, как вор, вышел из собственного дома, – засмеялся Хирач. – Стыдно мне, школьному сторожу, в самый разгар работы оставаться дома!

– Чакар снова явится тебя ругать, мне опять придется вас мирить. Ты же сам слышал, она меня обвиняла, что я тебя сюда тяну, – говорил Жамалудин, надевая фартук.

– Дай бог, Жамалудин, не знать других огорчений, кроме упреков Чакар! Лахавла вала кувата Илабилах[27]27
  Лахавла вала кувата Илабилах – слова из молитвы.


[Закрыть]. – Хирач взял в руки ведро.

Жамалудин внимательно осмотрел еще вчера вырытый рабочими ров для фундамента и начал откидывать из кучи подходящие камни. Понемногу собрались и остальные участники колхозной стройки. Здание поликлиники возводилось у дороги. Мимо без конца шли люди, останавливались, заговаривали, давали советы, восхищались умением Жамалудина.

…Когда солнце склонилось к западу, намеченная на день работа подошла к концу.

– Сегодня Хаджимурад не явился на консультацию! – на бегу выкрикнул Гасан. Он мчался из школы домой. – Заболел, что ли…

– Когда я уходил на работу, Хаджимурад еще спал, – невозмутимо отозвался Жамалудин.

«Наверное, болен, если не пошел в школу», – подумал он, стараясь подавить волнение. Но казаться спокойным было нелегко. У Жамалудина начали дрожать руки – это заметил и Хирач, но промолчал.

«А что если он просто ленится? Так может и школу не окончить. До сих пор, правда, никто из учителей на Хаджимурада не жаловался. Но вот вчера он опоздал на занятия. Надо было поругать, он сегодня бы пропускать школу поостерегся…»

Жамалудин отбросил мастерок и молоток.

– Отдохни, Хирач! Я пойду посмотрю, что с Хаджимурадом.

– О нем не беспокойся! Хаджимурад – разумный джигит, – сказал Хирач и поздоровался с Хайрулагом, подошедшим посмотреть стену больницы.

– Я видел Хаджимурада. – Хайрулаг поцокал языком, так понравилась ему работа. – Утром я шел в сад, а Хаджимурад с мешком за спиной поднимался в гору.

– В гору? – удивился Жамалудин.

«Очень не хочется тебя бранить, но ты сам напрашиваешься… Уж сегодня-то я тебе скажу, как надоела мне твоя гора, девушки, мотоцикл! Рано созревшие плоды гниют, когда другим приходит время поспеть!»

– В какую сторону пошел мой сын, Хайрулаг?

Рассерженный Жамалудин не заметил, как поднялся по извилистой тропинке в гору. Что-то подсказывало каменщику: сын его отправился к Пчелиной скале. Путь туда был длинный и нелегкий, но Жамалудина это не смущало.

Хаджимурада отец заметил еще издалека – у надмогильного камня Жамилат. Он взобрался на утес и оттуда посмотрел, что делает сын.

Склонившись над камнем и подправляя надпись долотом, Хаджимурад время от времени встряхивал головой, чтобы отбросить назад волосы, падающие на глаза. Он как будто почувствовал на себе взгляд Жамалудина, оглянулся. Видимо, настроен он был отлично: что-то напевал, глаза блестели. Заметив отца, Хаджимурад замер с долотом в руках.

Жамалудин, только что собиравшийся отчитать сына, теперь смотрел на него с гордостью и любовью. Хаджимурад понял, что отец им доволен.

– Как получилось, отец? – спросил Хаджимурад.

– Красиво! Но ты должен помнить: сейчас у тебя не это основное. Так мало осталось времени для того, чтобы сбросить ярмо экзаменов, а ты и сегодня не пошел в школу. – Жамалудин старался говорить как можно строже.

– Отец, я взял с собой книги. Устанут руки – я читаю учебники. Потом снова работаю и учу наизусть стихи.

– Ты не стихи учил, а песни пел!

– Песня, отец, помогает работать!

– Ты, я вижу, берешься сразу за все… Смотри – ничего не выйдет. У аварцев есть притча: «Хвастает гусь перед лягушкой: я умею летать, ходить и плавать! Лягушка отвечает: чем летать ниже всех, отставать ото всех в ходьбе и плавать, боясь нырнуть под воду, лучше делать что-нибудь одно, удивляя мир уменьем. Лягушка прыгнула в воду и вынырнула на другом берегу озера». Вот и я говорю: лучше занимайся чем-нибудь одним, да с толком.

– Ты не беспокойся, отец. Экзамены я сдам не хуже других.

– Не могу я, сын мой, быть спокойным. Хочу, чтобы ты получил все то, чего я не смог. Мастер гранит алмазы, мозг наш обтачивают знания. Необточенным остался мой мозг. Мечтаю, чтобы твой был граненым, как алмаз.

– Даю слово, отец, отлично сдать экзамены, если ты мне поможешь отделать этот памятник. Я хочу подарить его школе…

Жамалудин помолчал.

– Почему я вижу тебя одного, Хаджимурад? Разве друзья не могут тебе помочь?

– Их не волнуют мои планы, отец! Я вчера просил собрать комсомольское собрание…

– А, ты сам просил… И что там решили?

– Каждый хочет сто десять раз отмерить, а только в сто одиннадцатый раз отрезать, – проговорил Хаджимурад с досадой.

– Ты один среди всех отрезающий, не отмерив! – засмеялся Жамалудин.

Хаджимурад рассердился.

– Гасан говорит: сейчас некогда, экзамены, садовые работы…

– Гасан просто не знает, что среди вас есть такие, как ты, что сразу берутся за несколько дел, – чуть насмешливо сказал Жамалудин. – У каждого свои дела, а не все должны думать только о твоих.

– Идем, я хочу тебе что-то показать. – Стараясь, чтобы отец не понял, как уязвлен он замечаниями, Хаджимурад пошел к скале, нависшей над рекой. – Видишь, какая красота!

На краю скалы чудом держался камень: снизу широкий, сужающийся кверху.

– Да! Такой только во сне увидишь! – с восхищением сказал Жамалудин.

– А ты еще посмотри сюда – вот трещина. – Хаджимурад принялся стучать по камню молотком.

– Постой! – Жамалудин выхватил молоток у сына. – Сколько раз повторять тебе: хороший камень можно поранить неосторожным ударом! Камень требует осторожности… – Жамалудин стал тихонько постукивать молотком, как врач, исследующий больного. Легкие удары ложились рядом с трещиной, и вдруг от глыбы отвалился кусок с ровным краем, будто отрезанный алмазом. Оставшийся небольшой зубчик отделился, когда Жамалудин еще несколько раз осторожно ударил по глыбе молотком.

– Ну, теперь все хорошо! Сердцевина у камня без трещин. Он может пригодиться…

– Разве у камня есть сердце? – недоверчиво улыбнулся Хаджимурад.

– Конечно! Как у дерева, как у цветка, как у человека. У одного камня оно твердое, не трескается при обработке. У другого – мягкое, рассыпается от неловкого удара… По-моему, встречается и мертвый камень, камень без сердца… Ни на что не годный.

– Значит, у каждого камня – своя судьба, как и у человека. – Хаджимурад удивленно глядел на отца. Он бросился за портфелем, вынул какую-то бумажку и бегом вернулся. – Вот это я хочу высечь на камне…

Жамалудин внимательно всмотрелся в рисунок.

– Я видел ее во сне… Она была такая… – подняв на отца глаза, произнес Хаджимурад.

– Очень хорошо ты нарисовал, – похвалил Жамалудин, любуясь рисунком. – Грива у коня, как от встречного ветра, летит в сторону. А сама девушка в мужском костюме очень красивая… Мне кажется, что я ее где-то видел… Только не помню где. – Он поднял взгляд на сына, будто ожидая от него ответа.

Хаджимурад слегка улыбнулся.

Отец не знал, что Хаджимурад несколько раз принимался рисовать Жамилат, но она все время выходила на бумаге похожей на Шарифат…

– Сможешь ли ты воплотить это в камне, сын мой? Здесь большая и кропотливая работа!

– Сумею, конечно, сумею! – уверенно ответил Хаджимурад.

– Хаджимурад! Хаджимурад! – предостерегающе произнес Жамалудин и закашлялся.

– Постараюсь, отец, может и сумею! – сказал, краснея, Хаджимурад.

– Вот так и надо, сын мой, это по-мужски. «Сумею», «хорошо сделаю», «я», «мне» – чтобы больше я не слышал от тебя таких слов. Хороший мастер, берясь даже за самую легкую работу, говорит: «Посмотрю, получится ли!». Пусть тебя другие похвалят, да и то лучше не в лицо!

Смущенный Хаджимурад вытащил из кармана платок, чтобы вытереть мокрую шею, и вдруг покраснел до ушей, испуганно посмотрев на отца. В руках его оказалась легкая косыночка, которую Шарифат накинула ему на шею, когда они ехали на мотоцикле. «Простудишься!» – сказала она заботливо.

Хаджимурад простуды не боялся, но с охотой покорился, надеясь, что Шарифат про косынку забудет. Так и случилось.

Жамалудин сел на камень…

«Наверное, ее платок… Если они уже условились, почему он мне не говорит, чтобы я поехал сватать ее?»

Жамалудин не мечтал для сына о богатой, шумной свадьбе, где приглашенные будут веселиться, а непозванные надолго затаят обиду. Такая свадьба приносит больше огорчения, чем радости.

Нет у Хаджимурада матери, которая во все бы вмешалась, за всем присмотрела. Одни скажут: «хлеб непропеченный», другие заметят: «буза неперебродившая». Особенно много будет пересудов, если жену сын возьмет из другого аула. Там – свои обычаи, здесь – свои. Ведь в горах, что ни аул, то иные обряды, законы.

«Переходя реку, что разделяет два аула, брось свои привычки на берегу, как изношенные чарыки», – учили старики молодых. Правда, эта поговорка теперь устарела, но не совсем еще. Свои обычаи каждый аул хранит, как драгоценность».

Жамалудин вспомнил сыгранную недавно комсомольскую свадьбу. Вот это было веселье! Собралась почти одна молодежь. Песни, танцы, богато накрытый стол. Невеста с открытым лицом сидела рядом с женихом. Никто особенно не шумел, не было драк. Порядок был настоящий.

«Невеста Хаджимурада… Кто она? Когда ее за руку приведет Хаджимурад, вот так же, как привел свою невесту сын Исалава? Она будет во всем белом. Когда во двор будущего мужа входит невеста, мать жениха угощает ее ложкой меда, говоря: «Пусть вся жизнь ваша будет такая сладкая, как этот мед». Но у моего сына нет матери, нужно ли кого-нибудь просить? Я сам положу ей на язык мед», – решил Жамалудин. И снова вспомнил девушку, что была королевой байрама и целый день ходила рядом с Хаджимурадом. Другой невесту Хаджимурада представить он себе не мог. «Может быть, надо сходить в Горчок и узнать все о ней, об ее тухуме, родителях. Или поговорить прежде с сыном? Невеста из другого аула… Надо бы узнать, а то придешь в чужой аул, останешься в дураках». Мысли Жамалудина прервал стук молотка в руках Хаджимурада.

«Спешит!»

– Хаджимурад, сын мой, мастерство в руках человека – это много! Но мастером стать невозможно без ежедневного, упорного труда. Если наполнить один хурджин, а другой оставить пустым, оба упадут с седла. Много талантов погибло от лени, от безделья, от спешки. Мастерство должно сопровождаться постоянным, упорным трудом. Работая, ты не думай о том, когда окончится работа, думай, какая получится вещь. Никто тебя не будет спрашивать: «Сколько времени ты на это потратил», – но каждый спросит: «Чьи руки это создали?»

– Отец! У меня терпения не хватает работать долго над чем-то одним. Тороплюсь закончить начатое, чтобы приняться за новое…

– Вот это-то и плохо! Надо ломать голову над тем, что в настоящее время делаешь, – улыбнулся Жамалудин.

– Если каждый раз ломать голову, трудно будет ее починить, – недовольно пробормотал Хаджимурад.

– Ну поговорили – и хватит. Уже вечер, хочу есть. И ты тоже, наверное, проголодался.

– У меня в мешке лепешки. Разреши мне еще побыть здесь. – Хаджимурад умоляюще посмотрел на отца.

– Пора домой! – повысил голос Жамалудин. – Ты тоже сегодня поработал достаточно. Сюда будешь приходить утром, до занятий, или к вечеру. Хоть каждый день. Только так, чтобы не было ущерба учению. Если нужно будет, и я тебе помогу.

Жамалудин травой прикрыл камень, выбранный сыном.

Хаджимураду очень не хотелось уходить, но он покорился.

– Ну, хорошо, идем! Спустимся здесь – так быстрее!

– Горцы избегают ходить по этой тропинке. Отравляющиеся в дальний путь обходят ее, хотя она самая короткая. Старики называют ее «дорогой предателя».