Текст книги "Родники рождаются в горах"

Автор книги: Фазу Алиева

– Предателя?!

– Наши скалы хранят предания не только о героических людях и поступках, Хаджимурад… Посмотри, сколько здесь камней! А найдешь ли ты два одинаковых? Вот так и с людьми. Сколько людей, столько и характеров. Над горами парят орлы, в ущельях ползают змеи. В те дальние времена, когда здесь кипели бои, враг даже близко не мог подойти к высокогорным аулам. Враги поняли, что силой горцев не взять. Решили прибегнуть к власти золота, но на подкуп никто не шел. В плен тоже не сдавались. Но, как говорится, и в мед попадает воск, и в сыре находят волос. Поймали подлеца, купил он себе жизнь предательством. Темной ночью показал эту тропинку. Врагов было втрое больше, но и на этот раз горцы разбили их на груди горы. Однако поплатились дорогой ценой – жизнью многих соплеменников. Ночью изменник пришел домой, протянул матери мешочек с золотом. Мать вырвала этот мешок, ударила им по лицу сына и крикнула: «Проглоти это золото, подлец! На каждой монете сгусток крови героя!» На шум выбежала жена с ребенком на руках. «Ты, купив позор, продал родной край. Лучше бы и к нам, как в другие дома, внесли труп, изрешеченный пулями!» Женщина поднялась на крышу и вытряхнула монеты из мешка в реку, ревущую в ущелье. «Бросайся следом! – крикнула жена, указав на беснующийся поток. – У тебя нет ни родины, ни матери, ни жены, ни сына!» Рассказывают, что утром за семью ущельями волны выбросили на берег избитое камнями, изуродованное тело. Никто не решился предать его земле… А старики вспоминают, что еще не так давно в сети рыболовов попадали золотые монеты. Никто никогда не брал себе это золото. Его швыряли обратно в реку.

– Неужели, отец, у нас в аула нашелся такой? Я уверен, что предатель был из другого аула!

– Кто же, сынок, скажет; «Предатель из нашего аула». О месте рождения героя спорят сто аулов, у него находятся тысячи родственников. Предатель вырастает одиноким плодом на диком дереве…

VIII

Алиасхаб услышал от соседей, что Шарифат на мотоцикле провожала чужого парня до Цибилкула. Всегда уверенный, что дочь его не нарушит горского намуса, не совершит дурного поступка, Алиасхаб потерял покой.

«Если они любят друг друга, пусть, как полагается по обычаю, приходит его отец и говорит со мной… Говорит со мной. А вдруг этого не произойдет? Вдруг позор дочери будет возмездием за грех моей молодости?»

Он сидел у очага, уставившись в одну точку. И снова – уже в который раз? – перед ним проходили далекие годы.

…Грянула война, одним из первых ушел на фронт брат Супайнат, и никого особенно не удивило, что девушка надела чабанскую бурку брата. Правда, нашлись люди, упрекавшие мать Супайнат: «Как ты можешь не волноваться, если дочь и ночью и днем в горах?». Но та гордо отвечала: «Моя дочь – девушка среди девушек и мужчина среди мужчин, где бы она ни была. Я спокойна. Надеюсь, что Супайнат не уронит чести нашего рода».

Пришло время, когда в ауле мужчин осталось очень мало. К девушкам-чабанам в черных бурках и лохматых папахах привыкли, чабаны-мужчины встречались все реже.

Супайнат ходила с винтовкой.

Однажды ночью на отару напали волки, тут Супайнат показала свое мужество! Если бы не она, то большой ущерб был бы нанесен колхозу. Она убила двух хищников. И этому никто не удивился. За нею давно установилась слава отважной девушки. Одни восхищались ею, другие завидовали. И все-таки она совершила поступок, которого даже от нее не ждали: добровольно пошла на фронт, когда прочитала повестку о смерти брата. Мать пришла в отчаяние, для нее решение дочери было двойным горем: ведь сына не было в живых! От людей она скрывала, что дочь уезжает, не посоветовавшись с ней. Соседям говорила:

– Мне и дочь и сын одинаково дороги. Пусть сестра мстит за брата. Будь я молодая, давно бы была на фронте!

…Алиасхаб знал, что отца его в ауле ненавидят. И боятся. Человек, отправляющийся в путь и встретивший Тайгиба, немедленно возвращался домой, пережидал, пока на дороге не появится кто-нибудь другой. О Тайгибе говорили, что он однажды в драке убил человека, и за ним навечно утвердилась кличка убийцы. Вспоминали, что про него много лет назад какой-то старик сказал: «Этот человек не умрет своею смертью». Тайгиб чувствовал пустоту вокруг себя и сам сторонился людей.

Однако из всего возможного он старался извлечь злую пользу.

Если случалось ему сидеть с мужчинами на годекане[28]28
  Годекан – место сходок.


[Закрыть], он старался всех перессорить. Как курица зерно в пыли, умел выбрать в куче слов именно то, которое обижало.

Тайгиб никому не доверял. Даже той, что провела с ним жизнь под одной крышей. Руганью, издевательствами он свел ее в раннюю могилу.

Всю свою злость Тайгиб направил на детей. Сыновья росли, умнели. А отец становился все злее, все жаднее.

Вскоре стали поговаривать:

– Сыновья-то у Тайгиба хорошие, но дом для невест – раскаленная жаровня!

За несколько месяцев до войны старшего сына Пахрудина мобилизовали в армию. Весь аул радовался: «Пахрудин станет настоящим человеком!»

Алиасхаб сторонился отца, старался почаще быть среди людей – пропадал на вечеринках, на свадьбах. Характером Алиасхаб пошел в мать, все выносил терпеливо и молча. Дома при отце он отмалчивался, на людях перерождался: был весел, разговорчив. Алиасхаб хорошо пел. Его охотно всюду приглашали. Вспоминали, что и у его матери был хороший голос, но в старые времена считалось позором, когда девушка громко пела. А потом от тяжелой жизни с Тайгибом талант ее пропал.

Алиасхабу исполнилось восемнадцать лет. Началась война. Он в тот же день решил отправиться на фронт, но не прошел по зрению: был близорук. В ауле Алиасхабу было тоскливо – он с отарой отправился в горы.

У горцев петь в траурные дни не принято. Алиасхаб видел в глазах людей глубокую печаль, и сердце его тоже окутывалось печалью. Всем было не до песен. В ауле дел хватало. Спускаясь с гор, Алиасхаб работал за десятерых.

Отец его вскоре умер. В поисках легкого заработка Тайгиб во время войны стал выдавать себя за ясновидящего. Спекулируя на чувствах женщин, он разгадывал сны, предсказывал будущее, гадал. «Твой сын жив! Твой муж скоро вернется!» И женщины за слова надежды отдавали последний кусок хлеба. Он странствовал по аулам и набивал хурджины. В свою последнюю ночь он пошел в один из аулов, чтобы принести зерно, собранное им за гадание еще осенью. Его нашли в горах мертвым. Прошел слух, что люди, возвращаясь с базара, слышали крики и волчий вой. Но кто бы мог подумать, что это новоявленный шейх испускал дух! Да и слышал ли кто-нибудь эти крики?

Останки отца Алиасхаб постарался зарыть как можно дальше от могилы матери и всегда вначале шел к ее могиле, а потом лишь для того, чтобы избежать людских пересудов, подходил к могиле отца.

Алиасхаб в конце концов добился своего, его взяли в армию. О нем долго не слышали.

Прошел год после окончания войны, Супайнат вернулась в родной аул. На груди у нее блестел орден. На руках она держала дочку. Вместе с ней вернулся Алиасхаб – ее муж.

Правда, первые дни кумушки шушукались, как, мол, Супайнат вышла замуж за Алиасхаба без согласия матери. Но мать всем объясняла: «Я получила от них письмо и разрешила».

Оказалось, что Супайнат разыскала Алиасхаба в госпитале…

Когда у них родилась дочь, Алиасхаб радовался. Он дал ей имя своей матери. Если бы родился сын, пришлось бы назвать его именем отца, а этого Алиасхабу не хотелось.

Супайнат оказалась хорошей хозяйкой, она верховодила в семье. Однажды приятель упрекнул Алиасхаба: «Ты во всем уступаешь жене». Алиасхаб только рассмеялся: да я не вмешиваюсь в домашние дела, у меня своя работа.

Алиасхаб был всегда общителен и словоохотлив, но иногда его охватывала тоска. Он сторонился людей, уходил в горы.

Супайнат боялась минут, когда печаль поднималась из глубин души Алиасхаба. Он бегал по комнате, рвал на себе волосы.

Супайнат старалась быть с мужем еще нежней, еще заботливее.

– Ты меня не любишь? – спрашивала она, уверенная, что это не так. Конечно, Супайнат хитрила. Рассчитывала затронуть слабые струны сердца…

Алиасхаб ответил:

– Не спрашивай меня, Супайнат. Ты знаешь, что кроме тебя и дочери у меня никого нет, Единственная моя мечта, чтобы вы были счастливы. Но камень, который лежит у меня на сердце, приносит такую боль, что я места себе не нахожу…

Супайнат жалела мужа.

Ничем она не могла развеять его печали…

Потом все проходило.

Алиасхаб брал себя в руки, становился, как и прежде, ласковым и спокойным.

Самой большой радостью в жизни Алиасхаба была дочь. Шарифат росла, росли и его заботы о ней. Он души не чаял в дочери. Не стеснялся приходить на годекан, держа на руках Шарифат, хотя издавна в горах считалось позором для мужчины таскать за собою девочку. И дома он не отпускал ее ни на одну минуту. Из соседнего аула никогда не возвращался он домой без подарка для дочери. И Шарифат издалека узнавала отца и хлопала в ладоши, бежала ему навстречу с криком: «Папа идет, папа идет», рассказывала ему обо всем, что случилось дома в его отсутствие. Даже о том, что петух не вовремя закукарекал. Шарифат исполнилось пять лет, когда у Алиасхаба и Супайнат родился сын.

– Ожил мой брат, убитый на войне, – ликовал Алиасхаб, открывая глиняные кувшины с бузой, взял у соседа пандур и, впервые за много лет ударив по струнам, запел:

 
Я хочу, чтобы сильным
Подрастал ты, сынок,
Чтобы складным ты был
С головы и до ног!
Подрастешь ты и будешь
И умен и хорош,
Ты всю землю обскачешь
И пешком обойдешь.
Ты, сынок, побываешь
И у туч на груди,
Где пред тем, как пролиться,
Притаились дожди!
Пусть твой взор соколиный
Будет зорок и смел,
Как недельный ягненок,
Ты и мягок и бел!
 

Веселье недолго продолжалось в доме Алиасхаба. На четвертый день ребенок умер, и тяжело заболела Супайнат. В эти печальные дни Алиасхаб не отходил от жены. Соседи удивлялись: так умело и нежно ухаживать не смогла бы даже дочь за больной матерью. Судачили: «Выдавая замуж дочь, не думайте о том, кто отец жениха, смотрите только на будущего мужа дочери». Все удивлялись Супайнат, что она остановила выбор на сыне Тайгиба. «А теперь любуйтесь, она живет счастливее всех!»

Супайнат выздоровела, начала хлопотать по дому. Алиасхаб даже во сне видел, что у него снова родился сын, они вместе гуляют по аулу. Иногда он просыпался сам от собственного крика:

– Сынок! Сынок!

Ни взглядом, ни словом он не показывал Супайнат, как тоскует без сына. «Зачем посыпать ее рану солью? Она не меньше меня хотела бы, чтобы сын остался жив».

Дом Алиасхаба всегда был полон детьми. Все соседские ребятишки собирались у них. Супайнат с ними возилась, угощала конфетами и сахаром.

Любимой подругой Шарифат была Багжат. Алиасхаб всегда обеим девочкам покупал подарки. Мать Багжат шутила: «Вы ее наряжаете, как невесту, хоть у вас нет сына – жениха для моей дочки». Багжат была на год старше Шарифат, в семь лет пошла учиться. Шестилетнюю Шарифат удержать дома было невозможно, она каждый день бегала за подругой в школу.

– Что ж, раз такое дело, пусть раньше сядет за парту, – решил Алиасхаб.

Алиасхаб сам ходил на родительские собрания – узнать, что говорят о дочери. Спросив разрешения у учителей, бывал на уроках, слушал ее ответы, смотрел, как она старательно и аккуратно выводит буквы. Он знал, что за его спиной женщины судили: «Как будто у него одного дочь! Души в ней не чает!»

Алиасхабу действительно казалось, что такой второй девочки на земле нет. Добрые люди радовались, злые завидовали. Женщины ворчали на своих мужей, но при посторонних говорили: «А что если бы у него был сын! Ног бы под собой не чуял. Экая невидаль – дочь!»

Но что бы ни болтали сплетники, их слова отскакивали от Алиасхаба, как горох от стенки. Он продолжал с той же нежностью заботиться о Шарифат. Старался приохотить дочку к чтению – покупал интересные книжки.

– Учись, чтобы стать такой же хорошей учительницей, как Вера Ивановна! – говорил он.

Отец Багжат был в семье суров. Однажды он избил Багжат: она шла выступать в клуб. Алиасхаб вмешался, отругал соседа:

– Наши братья проливали кровь, завоевали свободу, а мы будем отнимать ее у женщин. Если каждый из нас будет так поступать, то что же получится?

Багжат получила разрешение ходить с подругами на школьные концерты.

Свобода Шарифат не была ничем стеснена. Она, как чистый ручеек, сбежавший с гор, сама могла выбирать себе дорогу. Как у жеребенка, скачущего по зеленому лугу, детство Шарифат протекало беззаботно. Она ничего не скрывала ни от отца, ни от матери, всегда с ними советовалась.

– Вот так поступай, дочь моя! – говорил отец, и она считалась с его мнением.

Но в одном они никак не могли сговориться. Алиасхаб хотел, чтобы Шарифат была учительницей, а девочку привлекало другое.

Бабушка Шарифат – мать Супайнат слыла лучшей ковровщицей аула. Шарифат с малых лет любила следить за ловкими руками бабушки. Девочка интересовалась всем: «Почему это так? Зачем ты взяла эти нитки?»

Стоило бабушке уйти из комнаты, Шарифат бросалась к разноцветным клубкам и перебирала их. Возвращаясь, бабушка кричала:

– Вабабай! Опять вижу, здесь побывали руки Шарифат.

Шарифат мечтала самостоятельно выткать ковер. Этой мечтой она поделилась с отцом. Он пожал плечами.

– Все начинается с малого, Шарифат. Сперва вытки маленький коврик. Со временем тебе собью станки и куплю нитки. Но запомни, моя мечта, чтобы ты стала учительницей, правда, умение ткать ковры этому не помешает! – сказал Алиасхаб, любуясь заблестевшими глазами дочери.

«Ковровщица может быть учительницей», – радовалась Шарифат.

– Ты, отец, мне сделай вот такие большие станки. – Она разбрасывала руки как можно шире.

Однажды, притворившись уснувшей, Шарифат подождала, пока взрослые лягут, вскочила, подбежала к станку, взяла куры́… Но очень скоро Шарифат увидела: узоры, как у бабушки на ковре, не получаются. Порванные нити, как кисти, сбиваются кверху. Бросив на пол куры́, Шарифат вернулась в постель. До рассвета не могла уснуть, дрожа от испуга. Только сомкнула глаза, ее разбудил крик бабушки: она обвиняла соседку Шахрузат, что та испортила ковер, Шарифат прямо босиком бросилась на крышу.

– Бабушка! – позвала она дрожащим голосом. – Не тетя Шахрузат испортила твой ковер! Я… Я!..

– Вабабай! – Удивленная бабушка утихла, как пчелиный рой, облитый ледяной водой. – Когда же ты успела? Ты заснула, я еще работала…

– Ночью! – Из глаз девочки катились слезы. Отец вытирал ее мокрое личико, а бабушка, забыв обо всем, обнимала внучку.

– Свет моих глаз, все бывает. Надо было сразу признаться! Сколько я на себя брала грехов, кого только не подозревала! Говорят же, у вора один грех – он украл, а у хозяина – сто: подозревает невинных. Аставпируллах! Аставпируллах! Надо мне просить у всех прощения!

И она принялась соединять порванные нитки и постепенно зло в ее сердце сменилось радостью. «Не зря у внучки такая страсть к ткацкому мастерству», – думала она.

С тех пор Равзан нередко сажала внучку рядом с собой и раскрывала секреты своего уменья. Она терпеливо рассказывала о свойстве ниток. Объясняла, куда надо ударить острой палочкой, где бить куры́, как плести узоры. С каждым днем бабушка радовалась все больше: не переняла Супайнат ее мастерства, зато ковровщицей станет внучка! Она пела Шарифат песни:

 
Ох, мамина травинка,
Любовь моя и боль,
Ты вишня из Голотля,
Тиндинская фасоль.
 

Шарифат внимательно слушала объяснения Равзан и сама время от времени спрашивала:

– А так можно, бабушка? Так правильно?

– Правильно, моя красавица, правильно. Всегда надо спросить, коли не знаешь.

– Когда, бабушка, ты мне разрешишь ткать ковер? – любопытствовала Шарифат. – Я хочу сама!

– Ты это слово – «сама» держи подальше. У тебя все впереди! Пока я жива, учись у меня всему, а потом сама будешь других учить. Моя мать, дай бог омовения ее грехов, говорила: «Когда сыплется золото, собирай, доченька, потом сколько бы ни искала, не найдешь!» Разве я тогда это понимала? Я спрашивала: «О каком золоте ты говоришь? Я не вижу, чтобы на меня сыпалось золото». Этому золоту название – мастерство, а мы, старики, прошедшие огонь и воду земли, передаем его вам.

Шарифат молчала несколько дней и помогала бабушке.

Наконец желанный день наступил. Бабушка дала разрешение, отец смастерил станки, Шарифат села за работу. Бабушка не подходила к Шарифат, пока не была готова половина ковра. По обычаю ковровщиц, это событие отмечают. В доме Равзан собрались женщины. Алиасхаб зарезал барана, Супайнат доказала всем свое умение готовить вкусные блюда.

– Дай бог, чтобы родился у вас сын, и да укротит он коня, как ваша дочь укротила волшебного коня – мастерство! – говорили женщины, одаривая Шарифат. Одни накидывали ей на голову маленькие пестрые платочки, другие набрасывали на плечи материю, третьи протягивали бусы, серьги.

– Видно, и у нее руки золотые, как у бабушки. Дай бог, чтобы она за жизнь соткала столько ковров, сколько ниток и расцветок в этом!

Четыре женщины, самые сильные из присутствующих, перевернули ковер наизнанку. Наверху оказалась основа из белых ниток.

 
Ай-и-яй, моя игла,
Три ковра я соткала,
Я один себе взяла,
Два я дочке отдала,
Размотала я клубок,
Завязала узелок,
Завязала два узла,
В руки ножницы взяла.
Ай-и-яй, ковер цветной,
Красный, желтый, голубой, —
 

пели женщины хором.

Готовая часть ковра скрылась, как ушедшая весна, а сверху, как надвигающаяся с гор на долины зима, опустились белые нитки. И опять руки Шарифат начали сеять весну.

Прошло немного времени, ковер был готов, и снова в доме Алиасхаба веселились. Правда, ковер получился на вкус некоторых слишком яркий. Но все были единодушны в одном: он был плотно соткан, ровный. Это говорило о старании и мастерстве Шарифат. Соседи хвалили:

– Дай бог здоровья рукам, которые его соткали, дай бог долголетия тем, кто научил девушку!

– Дай бог здоровья и всем тем, кто разделил нашу радость! – весело отвечала бабушка. Казалось, сегодня она помолодела на десять лет, походка ее стала проворней, глаза сияли, как в молодости.

– Вы только посмотрите, какие нитки выбрала девочка: красные, зеленые, желтые, коралловые, голубые. Темно-синих и черных нет совсем. Глаза ребенка видят только светлое и яркое! – поясняла она.

– Я не люблю черных ниток, – сказала Шарифат. – А почему – сама не знаю.

– В детстве мир кажется светлым, – говорил счастливый Алиасхаб.

Душу матери как будто солнечный дождь освежил. Шарифат постелила ковер перед кроватью отца.

– Что ты, доченька моя! – возражал Алиасхаб. – Неужели ты думаешь, что я твою первую работу буду топтать ногами?!

– Я его повешу над кроватью, – заявила Супайнат. Позже всех в дом Алиасхаба пришла мать Ибрагима, у нее под мышкой все увидели желтый шелковый платок. Выбрав удобный, по ее мнению, момент, Алифат шепнула Супайнат:

– Давно я хотела вам сказать, но никак не решалась. Если суждено этому, мы хотим соединить судьбу вашей дочери с судьбой нашего сына.

– Молчите об этом! Алиасхаб услышит, всех разгонит. Он не признает сватовства. Говорит, пусть сама, когда станет взрослой, выбирает себе мужа.

– Мы не собираемся, Супайнат, насильно связывать их. Но мы хотим, чтобы Шарифат со временем вошла в наш дом. Нам было бы спокойнее, если бы вы сейчас дали слово.

– Ой, сестра Алифат, это не так просто! Молоко надоить – небольшая работа, да обратно не вольешь. Слово дать легко, взять обратно трудно. Мы не знаем, что скажет наша дочь, когда станет взрослой. Если суждено, хоть стальные стены возведем между ними – помешать не сможем. Пусть все-таки подрастут дети! – Супайнат ласково выпроводила мать Ибрагима.

На другой день в ауле только и разговоров было о ковре, который соткала девочка ростом не выше недоношенного теленка. Одни предсказывали, что из нее выйдет такая же мастерица, как сама бабушка. Ведь бабушка Равзан заставляет плясать шерсть на веретене, а нитки на станках у нее переговариваются.

Другие, многозначительно подмаргивая, шептали: «Мы знаем, как она ткала ковер! Бабушка работала, а та только бралась за куры́, когда замечала, что во двор входят люди. Стоило гостям отвернуться, бабушка занимала место у стайка. Они хотят, чтобы Шарифат уже с малых лет считалась мастерицей. Чего только люди не придумают! А моя дочь останется в девушках. Я ее всегда ругаю перед людьми, не умею хвалить!»

Одна хитро щурила глаза:

– Недаром горцы говорят: «Бери не ту, которую расхваливает мать, бери ту, что хвалят люди!» Думаете, хитрости бабушки Равзан незаметны? Слава богу, у людей тоже голова на плечах и в ней не хинкал варится!

Самая злая только махнула рукой:

– Недаром безлошадник сладкоречивый верхом едет. Скромный хозяин лошади семенит пешком! Куда нашим дочерям до их Шарифат. Ее уже на вершину горы подняли.

Шахрузат клялась, что видела своими глазами: Шарифат все соткала сама.

– Говорите дуракам, что девочка, у которой нет сил удержать в руках большой клубок шерсти, могла соткать ковер! – возражали хором.

Но как бы там ни было, женщины аула под любым предлогом забегали в дом Алиасхаба и любовались ковром. Окна многих домов светились в эту ночь. Матери приводили дочерям Шарифат в пример, ругались с мужьями, что те мало заботятся о дочерях, не подражают Алиасхабу. И каждая мать, когда дочка шла по воду, давала ей в руки начатые носки, варежки. Хистаман порвала несколько цветных ниток, небрежно бросила их на платок дочери: «Пусть люди думают, что она тоже ткет ковер!»

Постепенно шум утих, был заглушен другими событиями повседневной трудовой жизни.

…Бабушка водила Шарифат к прославленным мастерицам, приговаривала:

– Считай, что день пропал, если ты не научилась чему-нибудь новому. Стоячая вода протухает. Перенимай все что можешь у старших.

Шарифат никак не могла привыкнуть к темным цветам. Но бабушка и здесь пришла ей на помощь. «Жизнь людей, внученька, состоит не из одних светлых дней. Иголка, которой шьют наряды для невесты, иногда шьет и саван!»

– Удивительный ты человек, Шарифат! – повторяла Багжат. – Порой веселая, радостная, как сотканный тобою же ковер. А порой молчаливая, скрытная, как сундук твоей бабушки Равзан, запертый на несколько замков. Часто мне кажется, что я знаю не одну Шарифат, а двух.

– Ты верно говоришь, Багжат. Я сама в себе не могу разобраться. Мне самой кажется, что в сердце у меня уживаются двое. Один человек веселый, восторженный, стоит крикнуть «пшшт!» – он взмахнет крыльями и улетит. Другой мрачный, задумчивый. Что же, дорогая Багжат, я могу поделать с собой?!

– Не знаю, что тебе мешает быть всегда веселой. У тебя такие хорошие родители, в руках редкое мастерство. Учишься ты хорошо! Все тебе удается.

– Какие только мрачные мысли не приходят в голову.

– Например, какие же это? О чем?

– Могу тебе рассказать, с чего началось. Я была совсем маленькая. Часто играла на полянке и там же пасся кудрявый ягненок, белый-белый, а на лбу черная звездочка. Время от времени он подбегал к овечке и сосал молоко. На губах его пузырилась пушистая пена. В ней играли солнечные лучи. Он помахивал маленьким хвостиком, скакал, балуясь, срывал травинки. И каждый день я приносила из дома немного хлеба – покормить ягненка. Он брал хлеб у меня из рук, узнавал меня. Все было бы хорошо, если бы однажды не пришел на лужайку наш сосед, усатый Исал-Магомед, он схватил барашка на руки, отогнал блеющую овцу ногой и пошел домой. Я побежала следом. Он с грохотом распахнул ворота, шумно их за собой захлопнул. Услышав жалобное блеяние ягненка, я поднялась на нашу крышу: барашек был уже мертв. Усач его зарезал. Я думала – свет померк. Мое сердце упало в ущелье. Несколько ночей не могла уснуть. И с тех пор, как услышу жалобное блеянье ягненка, всегда плачу. Не могу видеть и той лужайки, где играла с белым барашком.

– Удивительно, о каких вещах ты думаешь! – изумилась Багжат.

– Это еще не все. Не могу видеть, когда трясут деревья, кажется дерево плачет о спелых плодах. Сорвала я раз цветок, а на мою руку упала слезинка. С тех пор я цветов не рву…

– По-твоему получается, что цветы плачут! А на лепестках была просто роса.

Да, Шарифат росла не совсем обычной девочкой.

В семье Алиасхаба часто вспоминали такую историю.

Однажды Алиасхаб сидел на веранде с Шарифат на коленях.

– Папа, почему приходит ночь? Почему не светит все время солнце?

Алиасхаб не знал, как объяснить ребенку смену дня и ночи. Вспомнилось старинное предание:

– На вершине самой-самой высокой горы сидит седая старуха. На голове у нее ледяной платок. В руках она держит два больших клубка: один клубок белой шерсти, другой – черный. Старуха распускает черный клубок, нанизывает на нитки огненные бусы: наступает звездная ночь. Потом она собирает черные нитки в клубок и распускает белые. На белой нити качается большой огненный таз: наступает солнечный день.

– Папа, пусть старуха распускает только белые нитки, чтобы на земле всегда было солнце! – восторженно предложила Шарифат.

– Так уж принято, из века в век!

– А ты сам когда-нибудь видел эту старуху?

– Она сидит на горе, не доступной человеку.

– А орлы видят ее, папа?!

– Наверное.

– А почему мы не можем летать, как птицы?

– У птиц – крылья, они летают, а у людей ноги, чтобы ходить.

Неделю Шарифат думала только о старухе и о ее клубках, белом и черном. Любуясь звездным небом, она спрашивала: «Откуда у старухи столько бус?» А утром, глядя на солнце, восклицала: «Какой у бабушки огромный таз!»

Однажды ночью Шарифат прыгнула прямо со своей постели к спящему отцу.

– Папа! Папа!

Отец проснулся.

– Нитки перепутались, и все бусы рассыпались!

– Ты что, играла в постели с нитками бабушки? – спросил спросонья Алиасхаб.

– Я не про нашу бабушку! У той старухи бусы рассыпались, у той, с двумя клубками. Если она не сможет смотать их в клубок, то день никогда не наступит!

– Ты еще об этом не забыла? – Алиасхаб знал: если Шарифат не получит ясного ответа, покоя не жди!

– Нашли время разговаривать! – недовольная Супайнат повернулась к стене.

Алиасхаб взял на руки дочь, вышел на веранду. Небо было покрыто черными тучами.

– Да, действительно, нитки у старухи спутались, – улыбнулся отец. Ему очень понравилась выдумка Шарифат.

– А вдруг она их не распутает?

– Распутает, дочка! Ты же сама видишь, как твоя бабушка развязывает даже самые тугие узлы. Спи и не беспокойся. Я тебе говорю: день наступит скоро.

Утром Алиасхаб проснулся от взволнованного шепота Шарифат:

– Папа, старуха плачет! Наверное, ее огненный таз украл аздахо[29]29
  Аздахо – чудовище.


[Закрыть].

К полудню дождь прошел, выглянуло солнце, радости Шарифат не было конца.

Прошла неделя. Алиасхаб и Супайнат вместе со своей бригадой окучивали картошку. За Шарифат он и были спокойны: она обычно уходила к бабушке Равзан. К вечеру полил дождь. Все побежали домой. Супайнат и Алиасхаб мыли на веранде ноги, когда во двор ворвалась Равзан. Она была босая, старая бурка прикрывала голову.

– Что такое? – кричала она возмущенно. – Целый день ждала Шарифат, она даже не забежала! Угораздило же вас взять ее с собой в такой ливень!

– Вабабай! – испугалась Супайнат. – Она утром пошла к тебе.

Равзан побледнела.

– Ко мне?! Я ее не видела. У меня глаза устали смотреть на ворота, уши устали прислушиваться к шагам…

– Наверное, она у Багжат. Эта девочка – цветок ее души, – высказал предположение Алиасхаб.

– Она бы так долго у нее не задержалась, пошла бы к бабушке. Нет! С ней что-то случилось! – плача Супайнат выбежала на улицу.

Все заглушал шум мчавшихся по улицам потоков воды. Ручьи прыгали через камни, как взбесившиеся кони. Не успели Алиасхаб и Равзан перемолвиться словом, Супайнат снова оказалась во дворе.

– Нет девочки, света моих глаз, – причитала она, размахивая руками. – Пошла к реке, унесли ее волны, к Багжат она даже не заходила.

У Алиасхаба душа ушла в пятки, но он взял себя в руки.

– У реки нет других дел, кроме как похищать детей!

Алиасхаб снял с гвоздя бурку, накинул на голову башлык.

– Ждите меня, я скоро вернусь! – крикнул он женщинам уже от ворот.

Супайнат и Равзан молча стояли на веранде.

Алиасхаб обошел все дома, куда могла бы забежать Шарифат. Заглянул он и во двор Ибрагима. Мальчик мастерил под дождем игрушечную мельницу.

– Ты не видел нашу Шарифат? – спросил Алиасхаб.

– Нет, не видел, – ответил Ибрагим. – Вчера она нам рассказывала, что на горе сидит старуха, которая заведует днем и ночью. Сегодня утром Шарифат собиралась пойти к ней, в другой раз обещала взять меня с собой!

– Неужели она правда пошла?!

Алиасхаб побежал со двора и, не замечая ни разлившейся реки, ни камней, катящихся со скал, помчался к горе. Он задыхался, но перевести дух было некогда!

– Лишь бы увидеть ее живой! – стучало его сердце. Алиасхаб бежал от мельницы к мельнице, спрашивал людей, не видели ли они маленькую девочку. Поднимаясь с холмика на холмик, звал:

– Шарифат! Шарифат!

Шум бешеных потоков и раскаты грома все заглушали. Дождь усиливался, ручьи превращались в реки.

«Может быть, она теперь дома!» – мелькнула мысль, и Алиасхаб хотел было возвратиться, но вдруг услышал далекий крик.

– О-о!!!

– Иях! Кто там? – завопил Алиасхаб изо всех сил.

Сквозь завесу дождя Алиасхаб увидел человека в черной бурке. Незнакомец стоял у входа в пещеру под нависшей скалой и знаками подзывал к себе Алиасхаба. Не чувствуя боли в ногах, сбитых о камни, Алиасхаб подбежал к пещере. В лицо ему пахнул тяжелый овечий запах.

– Ты не видел маленькой девочки? – спросил Алиасхаб, забыв поздороваться с пастухом.

– Она на моей бурке спит! – ответил пастух.

Алиасхабу почудилось, что взошло солнце. От радости перехватило дыхание. Шарифат лежала на боку, подсунув под головку согнутую руку. Не было сейчас в мире человека счастливее Алиасхаба. Он нагнулся, принялся гладить дочку по мокрым волосам.

Шарифат вздрогнула. Увидев, что перед ней отец, засмеялась и обняла его.

– Папа! Папа! – кричала она и плакала от счастья.

Алиасхаб от радости на мгновение лишился дара речи.

– Какая-то у вас на горе старушка живет, – сказал пастух. – Девочка все время говорила о ней. Хорошо еще, что я увидел ребенка, иначе не дай бог… А каково сейчас старухе в горах – такая гроза!

– Валлах, брат мой, у меня сегодня душа готова была расстаться с телом. Кому легко потерять единственную дочку! Спасибо тебе, спасибо! Говорят, гора с горой не сходится, а человек с человеком всегда встретятся. Пусть самую большую беду, что подстерегает вас, заслонит добро, которое вы мне сделали, – говорил Алиасхаб, обнимая дочь.

– Значит, у вас нет больше детей? – спросил пастух.

– Нет, одна она в нашей семье! – вздохнул Алиасхаб. – Иях! Чуть не случилось то, чего нельзя исправить. Я был бы во всем виноват. Когда она надоедает своими вопросами, я ей рассказываю сказки. А она всему верит, во всем должна убедиться собственными глазами.