Текст книги "Родники рождаются в горах"

Автор книги: Фазу Алиева

– Вуя, вуя! – причитала Ханича. – Я так и знала! С приездом, Жамалудин! Дай аллах, чтобы муки, перенесенные тобой, превратились в радость! – Она вытерла слезы.

– Вот я и приехал, Ханича. Как вы тут? Наши…

– Мы-то живы, – перебила соседка. – А вот как бы она, дай аллах ей омовение земных грехов, обрадовалась сегодня!..

– Что ты говоришь, Ханича?

– Да, да, сынок мой, это правда. Мечтала хоть разок взглянуть на вас, особенно много говорила о тебе. Хорошая женщина была, дай аллах ей райский уголок! – подняла Ханича руки к небу.

– Иях! – Жамалудин больше не смог вымолвить ни слова. Из глаз его хлынули слезы.

– Что же поделаешь, сынок. Одни в постели умирают, а другие на войне погибают. И наш Магомед!..

Жамалудин ничего не слышал.

Соседка с состраданием спросила:

– Ты что сидишь один в промерзшей комнате? Идем к нам. Вчера вечером отелилась корова. Сено наше в вашем сарае, вот мы и пришли его взять. Крыша на нашем сарае развалилась.

Ханича говорила, не умолкая.

Перед Зулхижат в бреду промелькнула вся ее жизнь… Четыре брата – гордость ее и любовь. У горцев так: чем больше у девушек братьев, тем сильнее ее уважают и почитают. Два – старшие – всегда горой стояли за сестру.

В ауле Зулхижат любили, была она застенчивая, но ласковая, болтала неохотно, за нее говорили глаза, горящие, как огоньки. Они излучали сияние любви к людям. Зулхижат слушала братьев, росла у родителей покорной дочерью. Природа наделила ее скромностью, она никогда ничего не просила для себя, не клянчила, как другие: «Купите мне это! Подарите то!»

Пальцы ее были тоньше спиц, когда она принялась за вязание. Первый подарок получил от нее старший брат – носки и варежки. Потом она начала ткать. У отца и братьев ипаки[44]44
  Ипак – ковер на седле.


[Закрыть] зеленели, как весенние лужайки. Она так искусно расшила бурки братьям, что брошенные на межу, они сливались с нею цветом.

Братья ее боготворили, отец души не чаял в дочке. Все старались ее порадовать, привозили ей подарки. Братья не придерживались старых обычаев, не запрещали ей бывать на людях и одеваться по-модному. Зимними вечерами Зулхижат вместе с другими девушками аула ходила к соседям прясть шерсть, ткать ковры. Молодежь собиралась обычно в домах, где вскоре должны были играть свадьбу. Если молодым строили новый дом – помогали всем аулом. Этих старых обычаев в горах не забывали.

Зулхижат танцевать не очень любила, не умела петь песен, но пение слушала охотно.

Незаметно Алиасхаб пленил сердце девушки. С неразлучным пандуром он появлялся всюду, где собирались повеселиться. Мало-помалу Зулхижат стала замечать: Алиасхаб всегда занимает место напротив нее, глядит печальными глазами и поет грустные песни о любви.

Глаза Зулхижат засияли еще ярче. Она потеряла покой, будто буря кипела в ее груди. Ночами не спала: в ушах звучал взволнованный, звонкий голос Алиасхаба. Она стала бегать на все праздники в ауле, чтобы увидеть Алиасхаба, услышать его голос. Теперь она первой появлялась на всех сборищах. Ночами мечтала: «Вот увижусь с ним снова, скажу ему о своей любви». Но встретив Алиасхаба, краснела, ей казалось, все замечают огонь на ее щеках. Она опускала голову и молча слушала песни.

Алиасхаб тоже становился все грустнее и грустнее, и пандур его вздыхал о безответной любви. Иногда Зулхижат сердилась: почему Алиасхаб так грустно смотрит на нее? Неужели он первый не может открыться ей!

Неизвестно, сколько бы это все продолжалось, если бы в аул однажды не приехали андийки. Соседка Зулхижат первая пригласила их в дом и собрала молодежь – чесать шерсть. Андийки же занялись валянием бурок.

Следуя старинному адату, парни должны были приглашать девушек за стол и ходили вокруг с песнями. Девушкам тоже полагалось петь в ответ.

Алиасхаб пригласил Зулхижат.

 
Две дуги бровей твоих,
Две звезды очей твоих
Для меня всего милее.
Но от дуг бровей твоих
И от звезд очей твоих
Я зачахну, заболею.
Поскачу я без коня —
Ветер понесет меня
Горе пить из полной чаши.
 

Зулхижат слышала стук своего сердца, ноги ее подгибались. Она ниже и ниже опускала голову, не могла собраться с мыслями. Но молчать было нельзя. Старинный горский обряд требовал, чтобы девушка спела в ответ.

Зулхижат встала со стула, Алиасхаб занял ее место. Зулхижат казалось, что пол под нею кружится. Она собрала все силы и неуверенно запела:

 
Ты чего глядишь так странно,
Словно я – дремучий лес!..
 

Голос ее дрогнул. Зулхижат закрыла лицо руками и выбежала из комнаты, но бойкая Шайанат догнала ее и привела обратно. За весь вечер Зулхижат не посмела поднять глаза на Алиасхаба.

Он ушел рано, и ей даже стало как-то легче…

Алиасхаб любил Зулхижат, кроме нее никого не замечал, хотя его песнями была пленена и Супайнат, боевая задорная девушка. Супайнат говорила всем, что мужем ее будет только Алиасхаб или она останется одинокой. В ауле удивлялись – почему Алиасхаб равнодушен к хорошенькой Супайнат.

Алиасхаб не открывал своего сердца Зулхижат, потому что боялся получить отказ. Девушка из видной семьи, сестра четырех братьев, красавица Зулхижат была желанной невесткой в любой семье. И Алиасхаб знал: ни братья Зулхижат, ни ее отец не дадут согласия на этот брак.

Сегодня он впервые прочитал в глазах Зулхижат любовь.

Она бежала домой по улице. Алиасхаб неожиданно возник перед нею.

– Дай мне два волоска из твоих кос, – попросил он.

– Зачем?

– Натяну их на пандур вместо струн…

Зулхижат растерялась… Так ничего и не смог сказать ей Алиасхаб. Через неделю началась война.

Зулхижат проводила в армию старших братьев и была так убита горем, что, казалось, забыла о своей любви. Ее младшие братья сначала работали в поле, потом их определили в горы – пасти овец. Зулхижат не забывала о старших братьях, но и младших очень жалела: работать ребятам приходилось наравне со взрослыми. Зулхижат часто поднималась в горы, чтобы побыть с братишками.

Но не только из-за братьев бывала Зулхижат на верхнем пастбище. Алиасхаба не брали в армию из-за близорукости, и он тоже чабанил.

Иногда Алиасхаб ночью спускался с гор, оставляя записку для Зулхижат в условленном месте под камнем у ворот, к утру возвращался в горы.

Спасибо горам! Они понимали Алиасхаба, молча слушали его песни. Он пел скалам, пещерам, ручейкам. Алиасхабу казалось, что трава и цветы на груди гор боятся шевельнуться, речки замедляют свой бег, орлы замирают в полете.

Супайнат пасла овец обычно недалеко от отары Алиасхаба. Она забывала обо всем, слушая его песни. Девушка знала: Алиасхаб любит другую, но приказать своему сердцу разлюбить не могла. Она жила на свете только ради этих песен, ради того, чтобы хоть издали увидеть Алиасхаба. Она думала: ей не прожить дня, не услышав его голоса.

А Зулхижат и Алиасхаб были счастливы вдвоем.

В горах мужество мужчин ценится больше, чем красота женщин, и Алиасхаб чувствовал себя, как мышь в капкане. Он работал за пятерых, но избегал людей, хотя все знали: Алиасхаб близорук и именно поэтому не на фронте. Свадьбы в годы войны играли редко. Сватать девушку, когда родине угрожает опасность, считалось недостойным. Алиасхаб не просил у отца Зулхижат ее руки. Он мечтал любым путем попасть на фронт и совершить подвиг, чтобы братья и отец Зулхижат увидели в нем желанного зятя.

В один из весенних дней в доме Алиасхаба получили известие о гибели его брата Пахрудина. Алиасхаба ничто не могло удержать в родном ауле. Вскоре узнали – он добился своего, уходит на фронт бить врага.

Женщины у родника обсуждали эту новость. Там услышала о предполагаемом отъезде Алиасхаба и Зулхижат.

Она бежала домой, как по раскаленным углям. Поставила кувшин на веранде, поднялась в горы. Она не знала, как будет жить дальше. Все вокруг окутал мрак.

На обычном месте ей попались отары – их пасли младшие братья. Зулхижат сказала мальчикам несколько бессвязных слов, будто в бреду.

«Уезжает!» – кричало сердце.

«Уезжает!» – шептали травы, цветы, горы.

Ей нужно увидеть Алиасхаба. Обязательно нужно. Необходимо.

Мальчики с удивлением смотрели вслед обычно спокойной и сдержанной сестре.

Зулхижат увидела Супайнат. Рядом с ней Алиасхаба.

Зулхижат не знала, как объяснить свой приход. Она притворилась, что ничего не знает об отъезде Алиасхаба.

Супайнат бросила ей палку:

– Зулхижат, помоги нам пересчитать овец! А если не хочешь, постереги пока моих. Алиасхаб уезжает в армию, я принимаю его отару.

И вдруг Зулхижат почувствовала, что в ее душе шевельнулась ревность. Супайнат в мужской одежде, в лохматой папахе на голове, в черной андийской бурке выглядела юным красивым джигитом. То здесь, то там мелькала ее стройная фигура.

Алиасхаб же смотрел только на Зулхижат: «Люблю тебя, люблю тебя», – говорил его взгляд.

«А как же я без тебя? Как же? Как же?» – спрашивали глаза Зулхижат.

Улучив минутку, Алиасхаб шепнул ей:

– Жди меня у источника Счастье.

Зулхижат ждала любимого у родника, который, клокоча, бился между уступами скал, а внизу расстилалась лужайка. Ветерок доносил до Зулхижат запах трав и цветов. Подступавшая с гор прохлада приободрила Зулхижат. От цветка к цветку летали стрекозы. В кустах щебетали, устраивались на ночь птицы. В вышине орлы расправляли крылья. Трудно было поверить, что где-то далеко стреляют, убивают людей, разрушают дома. Она подумала о старших братьях: где они сейчас? Может быть… Ей стало вдруг душно, захотелось кричать, жаловаться кому-то, просить снисхождения, но тут рядом с ней, спрыгнув прямо со скалы, оказался Алиасхаб, и в ее душе все улеглось.

Они молча глядели друг на друга. Казалось, каждому сейчас труднее было вымолвить слово, чем выжать из скалы воду.

– Почему этот родник называют родником счастья? – спросила наконец Зулхижат.

– Говорят, он приносит людям только счастье! – стараясь улыбнуться, ответил Алиасхаб.

Действительно жители окрестных аулов с давних пор верили в чудесные свойства родника, хотя никто не помнил, когда он получил свое название. Ни одна свадьба не проходила без того, чтобы новобрачным не поднесли воды из этого родника, а новорожденного обязательно первый раз обмывали ею. И Зулхижат в свое время купали в воде этого источника, и Алиасхаба, и многих других. Не сговариваясь, оба они думали об этом. Алиасхаб взял пригоршней воды из источника, Зулхижат, приблизив рот к его ладоням, сделала глоток. Алиасхаб снова набрал пригоршню, выпил сам. Так повторилось несколько раз.

– Будешь меня ждать?

– Надо ли спрашивать?

– Я вернусь, обязательно вернусь к тебе, Зулхижат.

– Спой мне! Я хочу послушать твой голос… Сегодня… Сейчас…

Алиасхаб достал было из мешка пандур, и вдруг у подножия горы в поле заметил женщин. Они косили траву при последних лучах солнца.

Нет! Петь сейчас нельзя! Их осудят люди. Алиасхаб взял Зулхижат за руку и показал ей пещеру в скале. Там, постелив бурку, они сели.

Алиасхаб вполголоса пел одну песню за другой. Пел он о мужестве, о преданной любви горянки, о неизбежной разлуке, о грядущей встрече.

Зулхижат положила голову на плечо Алиасхаба…

…Алиасхаб послал к отцу Зулхижат почтенных стариков аула, желая перед отъездом назвать ее своей женой. Оказалось, отец Зулхижат отправился в город за солью для колхозного скота.

Алиасхаб уехал. Она получила от него два письма, он нежно называл Зулхижат своей женой. Пришло еще одно письмо…

Месяца через два после отъезда Алиасхаба женщины у родника передавали друг другу весть о том, что Супайнат уходит в армию. Ее отговаривали, но девушка была непреклонна. Отару ее приняла Зулхижат… Ей не хотелось оставаться в ауле – было совестно смотреть в глаза соседей. Она боялась, что раньше времени прочтут ее тайну. А что ждет ее впереди? Она даже в мыслях не могла себе представить своего будущего. Надеялась, что приедет Алиасхаб и все уляжется. Кончится война, он открыто назовет Зулхижат своей женой.

Медленно тянулись дни, месяцы – она не получала ни весточки. Зулхижат проводила все время в горах, не сбрасывала с плеч черной бурки. Она думала об отце и братьях. Позор не только ей – братьям и отцу! Всему роду она принесет позор!

Разве люди разберутся, разве поймут, что любовь ее с Алиасхабом благословили майский вечер в горах, пенье птиц, жужжание пчел, веселый источник Счастье.

Про всех девушек их рода люди будут говорить: «Овцы, что паслись в одной отаре – по масти разные, а нрав у них один. Помните Зулхижат?»

Каждый вечер у разожженного костра она думала о смерти. Как достойно окончить жизнь, чтобы оградить своих любимых братьев и отца от позора? Броситься со скалы, утонуть в реке? Но ее все равно разыщут, тайна откроется… Позор для семьи неминуем.

Через день Зулхижат спускалась с гор. Мать болела, отец очень редко бывал дома, в колхозе мужчин оставалось мало, многое ложилось на женские плечи. И вот однажды она услышала, как отец, стоя у постели матери, говорил:

– Мне жалко дочку. Нет ей отдыха ни днем ни ночью. И отару пасет, и домашние дела – ее забота. От младших сыновей проку мало. Справляются с отарами – и ладно!

– Наше счастье, что она у нас есть! Могу спокойно умереть. Она вас не оставит!

«Если я брошусь в реку, что они будут без меня делать? Некому больной матери воды подать. Отец утром уходит, ночью возвращается домой. Мама моя, мама! Каким ударом эта смерть будет семье. Мать и так как сухая соломинка на ветру! Она не переживет горя и позора… Позора!..»

Шли последние дни, что она должна была проводить в горах, на зимних пастбищах. Ее отару решили поделить между собой младшие братья. Как она, находясь постоянно дома, будет скрывать от глаз отца и матери свою полноту?..

Время бежало. Отары перегнали на кутан. Зулхижат вернулась домой. Туго стянув себя платком, она надела старое платье матери. Пока никто ничего не замечал, но глаза Зулхижат запали от горя. В отчаянии она бегала к роднику Счастье, поднималась в пещеру, в которой сидели в последний вечер с Алиасхабом. Он здесь обещал ей вернуться, здесь спрятал пандур, поклялся до возвращения к ней никогда не спеть ни одной песни. А когда он вернется, они встретятся здесь, в этой пещере.

Зулхижат старалась пореже попадаться на глаза отцу.

– Что случилось с дочкой? – недоумевал он. – Всегда была веселой и проворной, а теперь будто земля тянет ее к себе. Такая бледная, что сердце сжимается!

– Она думает о братьях! – отвечала мать.

Конечно, мать и предположить не могла, что с ее любимой дочкой произошло такое несчастье и случившегося не вернуть, хоть догоняй на добром коне сто лет.

Зулхижат не собиралась делиться своим горем. Во сне она часто видела, что вернулся Алиасхаб и они встретились у родника Счастье. Они – муж и жена. Все братья и отец с ними. Она, счастливая, просыпалась, и в ночной темноте ее обступали страхи. Вот появляется на свет ребенок, братья бросаются на нее с кинжалами, проклинают ее. Им больше нет места среди мужчин на годекане. Люди скажут: сестра стащила с братьев папахи и бросила под ноги прохожим.

Она видела братьев с поникшими головами, избегающими людей. Сплетницы аула шипят вслед:

– Для победителя день, для побежденного ночь! Без кинжала и выстрела убила сестра четырех братьев и отца. Довела их до того, что они выходят из дома только ночью.

«Нет, нет, нельзя умирать, я должна беречь намус нашего рода! Но как?»

Встречая людей, она думала, что все смотрят на нее и шушукаются. Взваливала на плечи самую тяжелую ношу, надеясь, что это на нее подействует, как на соседку в прошлом году. Она хотела сперва освободиться от ребенка, а потом умереть. Но как бы она ни старалась, желание ребенка прийти на землю оказывалось сильнее. Каждый раз – стоило ему пошевелиться – она вздрагивала, будто ее укололи кинжалом.

Холодным февральским днем Зулхижат на веранде чистила от грязи бурку брата. Она почувствовала удар острого меча в спину. Схватившись за поясницу, повернулась к стене. Боль прошла.

«Куда мне деться? Сегодня такой холодный день!» – пронеслось в голове.

Ребенок, желавший увидеть свет, не знал ни земных, ни горских обычаев. Он не думал ни о морозе, ни о ненастье. Жизнь звала его на землю! Боль повторилась – еще острее. Прикусив язык, чтобы заглушить стоны, Зулхижат подала матери и отцу обед. Но убрать за ними она уже не могла. Боль не прекращалась. Ей казалось, что ломаются кости, стынет кровь в жилах. Зулхижат поняла: больше оставаться в доме ей невозможно – и выбежала на веранду. Там ей пришло в голову, что нужно последний раз посмотреть на отца и мать. Она вернулась в комнату. И вдруг мать воскликнула:

– Свет моих очей, Зулхижат, что с тобой случилось? Зачем скрывать свой недуг от нас?.. Лицо твое горит, как заря!

– Нет, мама! Это я раскраснелась у очага.

– Ты простужена! На дворе зима, а ты себя не бережешь, утром в одном платье кормила корову, – вмешался отец.

«Если бы вы знали мою болезнь! Я последний раз вижу вас и вы меня!» – отстукивало сердце Зулхижат.

Она вышла на веранду и осторожно притворила за собою дверь. Выбежала за ворота. Дом, окна, бревна, подпорки, ступеньки лестницы, казалось, кричали ей вслед: «Намус! Намус!»

Лицо щипал мороз. Зулхижат не знала, куда она бежит. Утопая в сугробах, она добралась до нависшей над дорогой скалы. Она смутно помнила: там, внизу, пещера. Земля смешалась с небом, небо с землей. То черным, то белым колесом все вертелось перед глазами. Ветер свистел, разбрасывая по сторонам охапки снега, забивался под платье. Зулхижат не чувствовала холода. Она ощущала такую боль, такой ужас, что пот катился с нее градом. Она упала на землю, царапала ее ногтями. Самое страшное было впереди – ей почудилось, будто ее живот придавила огромная тяжелая скала. Скрипя зубами, она крикнула:

– Мама! Мама! Умираю!

В то же мгновение будто чьи-то сильные руки подняли с ее тела скалу. Стало легко и свободно.

Ребенок криком сообщил миру о своем появлении:

«Я здесь, встречайте меня!» – Этот крик, подобно тому как горцы прокладывают дороги в горы, взрывая скалы и пещеры, проложил тропинку к сердцу матери. Ребенок, появления которого она так боялась, теперь, родившись на свет, стал дорог.

– Не замерзает ли? – испуганно подумала она, потянулась к нему, обняла. Росло непреодолимое желание защитить сына от холода. Накормить досыта. Ветер свистел ей: «Мальчик! Мальчик!»

И тут же в шуме бури она услышала: «Намус! Намус!» От ужаса закричала:

– Где спрячу я тебя от людских толков?!

И будто в ответ, раздался детский плач:

«Не хочу нигде прятаться! Жить хочу! Жить хочу!»

Голова Зулхижат закружилась, она ничего не помнила.

От Ханичи Жамалудин узнал, что довольно давно получены известия о гибели братьев. Отец, вернувшись из армии, умер дома. От горя слегла мать Жамалудина, она всего двух недель не дожила до возвращения любимого сына.

Перед войной полный жизнью, как пчелиный улей, теперь дом Жамалудина напоминал разоренное птичье гнездо. Соседи жалели одинокого солдата. Сколько бы соседи ни приглашали его, он не приходил, и сам не пускал никого дальше веранды. Едва за нежданными гостями закрывались ворота, он возвращался к Зулхижат и ее сыну.

«Потом все всем расскажу. Пусть только она выздоровеет!» – думал он.

Утром Жамалудин увидел, что Зулхижат пожелтела, как лимон, на лбу выступили крупные капли пота.

Он хотел положить руку женщине на лоб, но не решился. Вынул из кармана платок, вытер пот, чаем смочил ее потрескавшиеся губы. Она застонала, Жамалудин увидел кровь в уголках ее рта. Жамалудин понял, что откладывать больше нельзя, сам он спасти эту женщину не может. Он решил идти за врачом: «Скажу, что моя жена, главное, чтобы осталась жива. А разговоры? Пусть болтают, что хотят…»

Зулхижат поманила его рукой:

– Я вижу, ты настоящий горец, – вымолвила она с трудом, – силы покидают меня. Я бы спокойно умерла, если бы знала, что ты спасешь от позора мою семью: отца и братьев… Чтобы они жили без черного пятна. Спрячь, когда я умру, меня в сугробе. Пусть все думают, что я замерзла. Не бросай моего сына. Пусть у тебя… всегда найдется… кусок хлеба найдется для него. Умру… Сбегай в Горчок… Скажи, что нашел меня в сугробе.

– Какой подлец довел тебя до этого? – возмутился Жамалудин.

– Отец моего сына – самый лучший человек на земле. Война, во всем война виновата!

– Ты не умрешь! Твоя жизнь нужна сыну! – сказал Жамалудин, хотя было ясно: женщина доживает последние минуты на земле. «Она не думает о себе, о своей болезни, о том, что еще так молода. Ее волнует честь тех, кто остается! Они-то увидят свет солнца, сияние весны, а ты, что увидишь ты в сырой могиле, бедняжка?!»

Жамалудин отвернулся, вытер глаза.

Зулхижат подняла будто свинцом налитые веки, бледной рукой поискала что-то за пазухой, с трудом вытащила бухчу[45]45
  Бухча – парчовая сумочка.


[Закрыть].

– Вот его карточка. Он прислал с фронта… И мое письмо, я не знала, куда его отправить…

…Зулхижат умерла вечером, когда из ущелья поднимались сизые сумерки. Прижимая к груди спящего мальчика, Жамалудин плакал как ребенок. Сердце его так не болело, даже когда погибали на фронте его лучшие друзья. Те гибли в бою, а почему прервалась жизнь этой молодой, красивой женщины? «Что же делать? Надо хранить тайну. Поступить с ней так, как она завещала».

Жамалудин осмотрелся. У стола стоял одинокий стул. Жамалудин ударом ноги разбил его в щепы, бросил в очаг. Без шапки, в одной гимнастерке сбегал с двумя кувшинами к колодцу. Согрел воду, постирал белье Зулхижат, высушил у огня, надел на нее все снова. Покормил, перепеленал ребенка, положил на постель.

Ночь спустилась на горы. Жамалудин завернул Зулхижат в одеяло и вышел из дома. Долго он нес женщину по нетронутому снегу. Отойдя достаточно далеко от аула, спрятал то, что осталось от Зулхижат в сугробе. Подождал, пока снежная буря замела следы.

Жамалудин несколько часов пробирался по снегу в Горчок. Постучался в первые же ворота:

– Там в сугробе замерзшая девушка. Не из вашего ли она аула?

– Это Зулхижат! – крикнула женщина, открывая ворота. – Вот уже два дня весь аул ищет ее у реки. Думают, что она попала в прорубь!

На веранду выскочила старуха:

– Самая хорошая девушка была в ауле, сглазили ее. Я же вам говорила, жизнь благоухающего цветка – недолгая! Мало прожила Зулхижат на этом свете. Аллах призвал ее в рай. Быстро беги, скажи матери, чтобы пошли раскопали.

Женщина, открывшая Жамалудину ворота, возражала:

– Именем аллаха клянусь, с этой черной вестью не пойду к ним! Только сегодня вернулся из армии старший брат Зулхижат. И надо же было с ней этому случиться!

– Родные сами догадываются, что нет ее на этом свете. Не заставляй их еще искать ее… Торопись!

И вскоре из Горчока с зажженными фонарями в руках гурьбою вышли люди.

«Теперь они правды о ней не узнают».

Жамалудин торопился домой. Он теперь думал только о ребенке. Ему казалось, что ребенок упал на пол и замерз. Не закрыв ворота, вихрем ворвался в дом. Мальчик спал, он заплакал, когда Жамалудин склонился над ним.

В беспомощном крике Жамалудину чудилось слова: «Помоги мне! Я остался без матери. Я хочу жить! Я хочу жить!»

Жамалудин взял ребенка на руки, нежно прижал к себе. И вдруг, будто в его груди растаял лед, наслаивающийся там годами, взошла зеленая трава. Дыхание мальчика заставило забыть все тяжелые думы.

Жамалудин запел песню, которую мать пела у колыбели младшего брата:

 
Самый маленький мальчик
Самый ценный мой клад,
Шелковистее шерсти
Самых белых ягнят.
Я хочу, чтобы сильным
Подрастал ты, сынок.
Чтобы складным ты был
С головы и до ног!
Подрастешь – твои руки
Будут тверды, как медь.
Ты добро не станешь
Для людей жалеть.
Подрастешь ты и будешь
И умен и хорош,
Ты всю землю обскачешь
И пешком обойдешь.
Ты, сынок, побываешь
И у туч на груди,
Где пред тем, как пролиться,
Притаились дожди.
Пусть твои взор соколиный
Будет зорок и смел,
Как недельный ягненок,
Ты и мягок и бел!
 

Еще утром Жамалудин втащил колыбель, найдя ее в нижней комнате.

«В этой колыбели качали меня и моих братьев. Мать мечтала положить в нее моих сыновей. Ребенку в колыбели кажется, что он спит на крыше вселенной. Материнская грудь, склонившаяся над колыбелью, заменяет ему небо, а соски груди – солнце. Струи молока подобны солнечным лучам». Жамалудин вздохнул: «Я укачаю его в колыбели, он будет спать, как на крыше вселенной, но солнца – материнской груди не будет у моего сиротки!» Он покормил мальчика кашей из толокна, положил на нары.

Жамалудин хорошо вымыл колыбель. Во дворе вытряс матрац. Перед очагом разрезал его, чтобы получились подушки для ребенка.

Рассветало, колыбель была готова.

Ханича вошла в оставшиеся открытыми ворота за сеном для коровы и с удивлением услышала, что Жамалудин поет:

 
Льву пожал он лапу
В лесу, в лесу.
Он рукою вытер
Тигру слезу.
Одолеет гору
Одним прыжком,
На скале построит
Любимый дом.
 

«Вуя, от своих несчастий он совсем спятил! – решила Ханича. – Говорит, что плохо себя чувствует! Выпроваживает гостей. Оказывается, все это неспроста. Он потерял рассудок».

Пряча тревогу в сердце, Ханича поднялась по ступенькам, осторожно заглянула в окно. Теперь она решила, что у нее самой помутилось в голове. Жамалудин, склонившись над колыбелью, укладывал туда ребенка.

Ханича распахнула дверь и ворвалась в комнату:

– Вуя, Жамалудин, в своем ли я уме? Что это? Откуда у тебя младенец? Почему ты с ним нянчишься? Где ты его взял? Почему мы ничего не слышали?

– Это сын мой! – сказал он, когда Ханича на минуту смолкла.

– А где его мать?

– Его мать, моя жена, умерла по дороге домой. Я ее похоронил. Вот мы и остались вдвоем с сыном.

Ханича развела руками.

– В ауле и не слыхали, что ты женат…

– Не успел написать… Хотел мать порадовать внуком…

Ханича всплакнула.

– Вместо радости – беда пришла. О горе, горе!

Жамалудин поднял бровь.

– Сын-то у меня остался…

Ханича на мгновенье замерла с открытым ртом.

– Я еще хочу тебя спросить, – зачастила она. – Где ты рос? В горах? Или среди дикого кустарника на песке? Война, наверное, тебя изменила? Даже соседям не сказал, что у тебя сын? А матери у него нет… Смотри – искромсал перину! – Женщина заплакала, увидев неумело сшитые подушки. – У нас дома швейная машина, пойду все приготовлю! Ой, слиток золота, вылитый отец! – С этими словами Ханича исчезла в дверях.

«Вот в такие черные дни только понимаешь цену женщине, нет у меня даже троюродной сестры», – подумал Жамалудин.

Ханича ушла ненадолго. Она принесла все, что по ее мнению, нужно было для колыбели. Удобно уложила мальчика и, покачивая люльку, запела:

 
Мой сыночек дорогой, баю, баю.
Пусть достанется мне, от невзгод постаревшей,
Пусть достанется мне, от забот поседевшей,
Горе, назначенное тебе!
Мой сыночек дорогой, баю, баю.
Пусть достанется мне, изнуренной заботой.
Пусть достанется мне, изможденной работой,
Горе, назначенное тебе!
Мой сыночек дорогой, баю, баю.
Пусть достанется мне, без кинжала убитой,
Пусть достанется мне, без нагайки побитой,
Горе, назначенное тебе!
 

Вслушиваясь в спокойное, ровное дыхание, она тихо сказала:

– Машаллах, машаллах, лучшего клада, чем колыбель, не найдешь на земле для младенца! – Обернувшись, уже от двери, спросила: – Как звать твоего сына?

– Как звать? – Жамалудин посмотрел на Ханичу. «Я еще никак его не назвал», – хотел он ответить, но вовремя прикусил язык.

Он думал об имени для ребенка, но никак не мог выбрать. Хотел назвать в честь своего отца, но рана в сердце была еще так свежа, окликать мальчика именем отца было бы тяжело. Вдруг вспомнил когда-то сказанные отцом слова: «Если у Жамалудина родится сын, я дам ему имя легендарного Хаджимурада. Нет для горца имени, достойнее этого».

Он забыл о Ханиче, замершей у дверей, и тихонько прошептал: «Хаджимурад». И сразу ему послышался звон сабель, свист пуль. В легендах и песнях этого героя сравнивали с гранитной горой, разлившейся горной рекой, неприступным ледником. Храбрость Хаджимурада не могла сломить никакая сила.

– Его зовут Хаджимурад! – громко сказал Жамалудин, вспомнив, что Ханича у двери ждет ответа.

– Как бы обрадовались твои отец и мать, дожив до такого дня. Перед смертью оба горевали, что не сбылась их мечта – подержать в руках внука! Вот, сынок Хаджимурад, лег ты в колыбель. Дай аллах, чтобы мы увидели и день, когда ты укротишь коня. Дай аллах, чтоб тобой гордился весь аул, чтоб ты был украшением своего рода.

Неожиданно вошедшему в дверь Хирачу она рассказала все о Хаджимураде, не дав Жамалудину вставить ни одного слова.

– Что же, пошли бог здоровья новому мастеру из рода Хамзатовых! – сказал Хирач, и пожал Жамалудину руку. Подумав, Хирач произнес:

 
Чтоб красивым он был,
Как Камил Башир.
Чтоб мужественным он был,
Как Хаджимурад.
Чтобы мастером он стал
Лучше, чем Жамалудин.
Чтобы там, где полно,
Он бы ел да пил,
А где пусто, чтоб там
Плясать выходил.
Чтоб к работе привык,
Чтоб науки постиг.
Чтоб красавицы аула
О нем вздыхали.
 

Так появился в ауле сын Жамалудина – Хаджимурад.