Текст книги "Родники рождаются в горах"

Автор книги: Фазу Алиева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 46 страниц)

Минуту помедлив, Омар ударом ноги распахнул калитку.

– Ассалам алейкум, Алиасхаб!

– Валейкум салам, Омар! Входи. Как ты узнал к нам дорогу? – пахарь протянул Омару дочерна загорелую, словно чугунную руку.

– Когда нужно, всегда отыщешь дорогу! Хочу поговорить с тобой по важному делу.

Алиасхаб улыбнулся.

– Если ты будешь просить бурого быка, заранее скажу: легче мне отдать своих дочерей, чем уступить на один день своего кормильца!

– Все твои дочери мне ни к чему, одной вполне достаточно, – сказал Омар, поглядывая в полутьме на Халун, просеивавшую муку возле очага.

– Проходите в ту комнату, – пригласила жена Алиасхаба, – я зажгла там лампу.

Оставшись наедине с Алиасхабом, Омар спросил без обиняков:

– Отдашь за меня Халун?

Алиасхаб почувствовал себя, как в чувяках на льду. Он приоткрыл рот от удивления. На что это похоже? Горец сам приходит сватать девушку… Ведь это нарушение горского адата! Оправившись от неожиданности, Алиасхаб как бы прикинул на весах Омара и всех своих зятьев. Чаша с молодым пахарем явно перетягивала. Давно Алиасхаб приметил Омара, который не боялся ни летнего зноя, ни зимней стужи, сердцем был предан земле. Старшая дочь Алиасхаба вышла замуж за лудильщика, у другой муж – плотник, у третьей – барабанщик… Старик зятьями доволен, но в душе желал, чтобы мужем его любимицы Халун стал земледелец, который продолжил бы кровное дело Алиасхаба.

– Вах! Вах! Омар, я надеюсь, твоя отара не бежит с горы к реке, почему ты так спешишь? И сам ты не плод с заброшенного дерева, чтобы твои родители не могли прийти сюда!

– Мне ждать некогда. – И Омар напрямик рассказал, что происходит в семье.

Сердце Халун, стряпавшей у очага, прыгало козленком. О чем говорил Омар с отцом за закрытой дверью?

Она давно полюбила Омара. Началось это в ясный праздничный день, когда весь аул собрался на скачки. Один скакун хорош, а другой еще лучше; один конь выхолен, а другой еще глаже! На горячих жеребцах пролетали ловкие юноши мимо ценителей опасной игры.

Омар в темно-зеленом чуха-гужгате, верхом на отменном коне привлекал к себе взгляды многих девушек аула. И взор Халун, как свинец, попавший в мишень, не отрывался от стройного наездника. Омар мчался впереди других.

Девушки уже готовились согласно обычаю бросать платки на шею коню-победителю. Юноши подкидывали вверх шапки, восторженно свистели.

– Иях! Аллах! Сглазили! Убили! – вдруг разнеслись тревожные возгласы. Халун, чтобы не закричать, прикусила палец. Обогнавший всех гнедой жеребец упал, не доскакав до барьера.

Омар быстро вскочил на ноги – он был невредим, – стряхнул пыль, бросился к подвернувшему ногу коню. «Как ты меня подвел! Как мог ты упасть, не достигнув цели». Одно мгновение неудачник смотрел на зрителей, будто искал сочувствия и совета. В глазах, обращенных на него, – жалость, сострадание. Минута промедления – и соперники его обгонят. Не долго думая, горец разулся и побежал босиком к барьеру.

– Вот характер!

– Видали аварца!

– Омар всегда найдет выход! – кричала толпа.

Домчавшийся первым, Омар согнул шею под тяжестью девичьих платков и косынок. В этой горе белел и платок Халун. Мужчины выражали свой восторг по-иному – они высоко подбрасывали находчивого победителя…

…«Может быть, он уйдет, даже не взглянув на меня», – думала Халун, прислушиваясь к тихим голосам за дверью.

Напрасно девушка волновалась. Не успел бы даже самый опытный земледелец поднять две борозды, как все было улажено – Халун стала невестой Омара.

Жена упрекала Алиасхаба, что так поспешно и без калыма отдал он дочь замуж.

– Если не примешь мешок пшеницы, что принесли тебе домой, – возражал Алиасхаб, – успеешь продырявить чарыки, выпрашивая горсть. У парня – сильные руки и любовь к земле. Такой не подведет.

…Хотя замужество для Халун было желанным и она мужа любила, трудно приходилось ей в первые годы. Неторопливая и молчаливая, она чувствовала себя соломинкой на ветру в этом беспокойном доме. Омар не ложился до полуночи, вставал с петухами, без конца находя себе и ей работу.

– Проснись, Халун, пора коров доить! – подымал он ее до рассвета.

– Омар обстругал Халун, как рубанком! – говорили в ауле.

Действительно, Халун подобралась, стала стройнее. С утра до вечера вместе с мужем они пропадали в поле. Втайне завидовала Халун жене Абдулы – Патимат. «Почему два брата разные, как гора и пропасть?» – думала она не раз.

Патимат и Абдула приходили на поле, когда Халун и Омар успевали вспахать столько земли, что с нее можно было снять целую мерку пшеницы.

Младший брат Омара готов был веселиться у каждого очага, в котором горел огонь, плясать у любого дома, из трубы которого шел дым. Где бы ни играли свадьбу, кто бы ни праздновал рождение сына, Абдула и Патимат были гостями. Выходили супруги из дома вдвоем – впереди Абдула, наигрывая на пандуре, за ним, тихонько напевая, шла жена. Без веселого остроумного Абдулы и певуньи Патимат и праздник был не в праздник!

– Ты не медоносная пчела! – говорил Абдуле отец, всегда недовольный старшим сыном.

Абдула хохотал.

– Что ж, пчелы собирают мед, а мы им лакомимся! – Он дразнил старшего брата. – Потерял ты совсем покой из-за земли. Смеяться разучился!

Ночью, когда две головы оказывались на одной подушке, Халун, глубоко вздыхая, корила мужа:

– Посмотри, Омар, на Патимат. Она белая, румяная, как спелое яблоко, а с моего лица не сходит темный загар. Сведет меня в могилу земля… Кожа у меня на руках словно кора у дерева, а у Патимат как сливочное масло…

– Чему ты завидуешь, глупая, – урезонивал жену Омар. – Не уродует работа человека, а красит. Брат мой подобен бешеному весеннему потоку. Мчится этот поток невесть куда, налетит на скалу, останутся только брызги.

И не знала тогда Халун, что Омар окажется прав.

Патимат через девять месяцев после свадьбы родила сына.

– Ранний плод, – посмеивались соседи.

– Что ж, – отшучивался Абдула. – Ранний будет мне братом, а поздний – сыном!

Пяти месяцев не было Ахмеду, когда Абдула уехал «на заработки» в другой аул. Он пренебрег мудрой пословицей: «Пусть лишь тот отправляется в путь, кто не забудет дороги домой!» Полюбил Абдула дочку кунака и прочно обосновался в чужом ауле…

Патимат тяжело заболела и скоро умерла, оставив сиротой Ахмеда. Абдула вернулся с новой женой в аул, и полуторагодовалый Ахмед остался на руках у беременной мачехи, Нупайсат была из тех женщин, про которых говорят: «На языке мед, а в сердце меч». При Абдуле Ахмед был и «солнышко» и «светик», а стоило мужу уйти – Нупайсат совсем не замечала пасынка. Ахмедом занимались мало, и заговорил он поздно.

У Нупайсат вскоре родился сын – Магомед-Жавгар. Младший брат был единственной радостью Ахмеда. Маленький отвечал старшему нежной любовью. Он не брал из рук матери лакомства, если она не угощала Ахмеда. Когда родители хотели взять Магомед-Жавгара с собой к кому-нибудь в гости, он просил: «Я останусь с братом». Нупайсат не понимала этой любви и потихоньку поколачивала Ахмеда.

Мальчиков послали учиться одновременно. Нупайсат выпроваживала пасынка из дому с куском сухого хлеба, пока ее сын еще спал. Магомед-Жавгара она кормила сытно и вкусно да еще и еду в мешочек заворачивала. Магомед-Жавгар старался взять побольше, чтобы поделиться с братом.

Он возмущался, если ему покупали лишнюю пару носков.

– Брат ходит на босу ногу, и я так буду ходить! – заявлял он.

– Всего одну пару продавали, – изворачивалась Нупайсат.

– Тогда пусть ее носит старший, – говорил Магомед-Жавгар при отце, чтобы мать не посмела возразить.

«Где бы ни гремел гром, а град выпадет на горе Гуниб» – так говорят в народе. И вот, получив весть от уехавшего мужа, что он «какое-то время проживет в городе», Нупайсат поневоле вспомнила пословицу: «Зло, которое ты причинил другому, кто-нибудь и тебе причинит». Но вспомнила слишком поздно.

– Да сгинет с лица земли весь ваш род, пощадив моего сына! – кричала Ахмеду мачеха, вымещая на пасынке гнев. – Пусть всех мужчин вашего рода унесет поток, миновав Магомед-Жавгара!

Ахмед уходил из дому и ночевал где придется. Частенько бывал он у дяди. Омар и Халун очень любили Ахмеда, но мальчик никого не хотел стеснять. Он надеялся самостоятельно выбиться в люди.

Магомед-Жавгар повсюду искал брата, а найдя, коротал вместе с ним ночь в заброшенном сарае, а то и в стоге сена.

Нупайсат тогда не смыкала глаз до рассвета.

– Где ты был? У меня сердце чуть не разорвалось! – встречала она утром сына упреками.

– Спал там же, где и Ахмед…

– А дома у тебя постель неудобная, что ли?

– Если в доме нет места брату, значит, нет места и мне.

Нупайсат, наконец, поняла, что сына не переспоришь, разыскала Ахмеда, купила ему одежду, но пасынка ничто не могло примирить с мачехой.

А легкомысленный Абдула, так и не вернувшийся к семье, продал свой надел в родном ауле, оставив Нупайсат и сыновьям корову… На что жить? Ахмед стал приносить мачехе гроши, которые ему удавалось заработать, – он хотел, чтобы Магомед-Жавгар не очень нуждался.

…У Омара и Халун долго не было детей, уже думали, что и не будет, но, на удивление всем, Халун родила – одного за другим – двух сыновей. Ахмед привязался к ребятишкам.

Но беда приходит, когда ее не ждешь. В ауле вспыхнула эпидемия оспы. Одним нз первых, но довольно легко, заболел Ахмед. Он боялся, что заразит Магомед-Жавгара и двоюродных братьев – устроил себе временное жилье в пещере под горой и не велел никому туда приходить.

Проснувшись утром, он увидел рядом с собой Магомед-Жавгара, сидевшего на камне. Не слушая возражения старшего брата, Магомед-Жавгар три раза в день приносил ему еду и вскоре заболел сам. Ахмеду к тому времени стало лучше. Теперь старший брат не отходил от постели своего любимца, стараясь вырвать его из лап смерти. Ничто не помогло. Магомед-Жавгар умер на руках у Ахмеда в знойный летний день.

Ахмед считал себя виновником смерти брата, и никто не мог его разуверить в этом.

Он избегал людей, все время проводил на могиле брата.

– Если даже живой умрет, мертвый не встанет, – уговаривали его старики.

Ахмед уехал из аула, стараясь не встречаться с Нупайсат, пас овец где-то в далекой стороне и присылал деньги мачехе.

Когда у нас в семье появился мальчик, ему дали имя Магомед-Жавгар.

Я никогда не забуду тот вечер – ни раньше, ни позже в нашем доме не было такого веселья. У нас в гостях был знаменитый певец Газимагомед. Слава о нем тогда гремела по всей Аварии.

Тамадой на этот раз выбрали не Омардаду, а другого, тоже очень почтенного человека.

Омардада подсмеивался над ним – давала себя знать выпитая буза.

– И пьет и молится! Я такого басурмана впервые встречаю, – хохотал Газимагомед.

– И аллаха не забываю и себя помню, – подтверждал Омардада.

– Пора совершать намаз! – крикнул ему кто-то.

– Да меня чуть не задержал этот рог. – Омардада выпил и быстро вышел на веранду.

Отсутствовал он недолго.

– Что, моя очередь не подошла? – спросил Омардада, снова появившись за столом.

– Не разрешайте ему так много пить, – просила Халун. Она принесла большую миску курзе.

– Халун, твое место у очага, управляй кастрюлями! – с нарочитой суровостью крикнул Омар.

– Правильно, Омардада, почему она распоряжается! Вот и этот кубок твой! Выпей да расскажи нам, как ты укротил жену!

– Оставьте его, пожалуйста, – просила Халун. – Он сейчас как река в половодье – не остановишь. И так выпил немало.

– Она не любит, когда я про нее рассказываю, – усмехнулся Омардада.

– Лучше, правда, поговорим о другом, – вмешался Сайгид, старший сын Омардады.

– А ты, мамин сынок, помолчи! Теперь назло вам расскажу. Как я на ней женился – все знают. Хотя сила у нее была лошадиная, работать она не любила. Двигалась медленно, ни за что не болела душой. Хоть и трудно было, приучил ее понемногу… А после рождения сына вижу – опять работать не хочет, сидит целые дни со спящим ребенком на руках. Я говорю: «Вот сейчас, когда сын спит, самое время заняться хозяйством». Подобно тому как полный кувшин не принимает больше воды, так и она не слушала меня. Крыша протекает, в сарае нет сена для коровы, а ее это не беспокоит. Халун решила: «Родила я сына, надела мужу на шею ярмо, никуда он теперь не уйдет».

– Хорошо ты поешь, мой горный орел Омар, – с улыбкой сказала Халун, подавая гостям плов.

– Теперь-то ты стала разговорчивой! Сыновья выросли – защитники, – продолжал Омардада, беря кусок мяса. – Ну вот, пришло в ветхость мое хозяйство, я думаю: «Нет, так не пойдет», – и стал поглядывать на самую богатую и красивую вдову в ауле. Что же вы думаете, мою Халун будто подменили. Раньше приходилось раз десять ее будить утром, а теперь, пока я сплю, она уже два раза к роднику за водой сбегает. А как она меня стала кормить! Все ходит за мной и спрашивает: «Чего бы ты съел? Что тебе приготовить?» Я ее за что-нибудь ругаю, она отвечает: «Правильно ты говоришь, мой сокол, я в следующий раз сделаю, как ты хочешь».

– Молодец Халун! Похоже, что не он тебя, а ты его укротила, – засмеялся мой отец.

– Не знаю уж кто кого, но в доме все заблестело. Крыша перестала протекать, сена у скотины вдоволь, кизяки складывать некуда…

– Вот за это выпить надо, – предложил Газимагомед.

– Расскажи теперь, Омар, как тебя жулики обласкали в Махачкале, – лукаво улыбнулась Халун.

– Время жуликов прошло! – И Омардада что-то начал напевать, стараясь заглушить слова жены.

– Когда говорят о тебе – «время прошло», а когда обо мне – «время настало».

– Расскажи, Халун, сама, я об этом никогда не слышал, – просил Газимагомед.

Омардада приложил ладонь к уху.

– Вот видите, когда неприятный для него разговор, он подставляет глухое ухо, – заметила моя мать. – Ну что ж, рассказывай, Халун!

– Нет, уж лучше я сам, – решительно заявил Омардада, снова развеселившись. – Был я тогда совсем молодым. Женились мы с братом, как вы все знаете, поспешно – ничего не было подготовлено. Отец послал меня в город продать быка и купить невестам подарки. За быка я выручил много денег, спрятал их в карман и пошел по магазинам. А от меня не отставал какой-то жулик. «Не на того напал, меня не проведешь», – думаю я. Ничего я в тот день не купил и в сумерках возвращался ночевать к кунаку. Вдруг слышу крик – мальчишка лет десяти кинулся ко мне: «Дядя, дядя, спаси меня!» За ним гнались двое. Он бросился ко мне на шею, крепко обхватив ее руками. Ногами я отбивался от бродяг. Они, наконец, оставили ребенка и убежали. Мальчик мгновенно отскочил от меня и тоже убежал. Потом долго ругал я себя за доверчивость, но что делать. «Когда дождь тебя вымочил, поздно надевать бурку». Так побывал я в городе, обогатив жуликов.

– Ишь, как они все разыграли… – начал Газимагомед. В это время дверь распахнулась. В комнату вошел Жамал, в руках у него был ягненок.

– Ассалам алейкум! Ахмед, ты тайно от друзей решил праздновать рождение сына?

– Валейкум салам, Жамал, входи, будь как дома, – сказал отец незваному гостю.

– А что, мы должны были глашатая нанять, чтобы эту весть разнести по аулу? – вызывающе спросил Омардада.

Жамал, не взглянув на старика, направился прямо к люльке.

– По старому обычаю, ягненка полагается зарезать над новорожденным! – Жамал вытащил из-за голенища нож.

– Прошу тебя, не режь ягненка! – крикнула мама, зажмурив глаза. – Не всякий старинный обычай хорош!

– Ягнята для того и на свет появляются, чтоб их резать. Нет на свете мяса вкуснее. – Жамал поднял ягненка над люлькой моего брата.

Тут вмешался Омардада.

– Ты даришь ягненка сыну друга. Пусть останется живым. – Старик взял его из рук Жамала.

– Ну что же, пусть растет, – неожиданно согласился Жамал, пряча нож.

– Вот и хорошо! Спасибо за подарок. – Отец усадил гостя за стол.

Жамал выпил бузы за здоровье Магомед-Жавгара. Потом снова вынул нож.

– Пусть останется живым, но пометить его надо, – он зажал ягненка между ногами. – Какое у твоего скота тавро, Ахмед?

Отец рассмеялся.

– Какое там тавро, у меня нет ни одного барана!

– Слыхал слово хозяина? – крикнул Омардада. – Если уж хочешь непременно пометить – срежь уголком правое ушко. – И добавил, прищуривая глаз: – Можешь отрезанное ушко себе не брать – твое везение к Ахмеду все равно не перейдет. Он баранов не разводит.

– Недаром, Омардада, говорят, что глаз ближе уха. Предусмотрительным быть не мешает. – Жамал продел сквозь отрезанный кончик ушка нитку и, как талисман, повесил себе на шею.

– Зачем это? – тихо спросила мама у Халун.

– Таков обычай. Хозяин оставляет себе клочок шерсти или кончик уха, когда дарит овцу или ягненка. Считается, что это спасет от разорения.

– Прожила полжизни, а не знаю никаких обычаев и обрядов, – пожала плечами мама.

– Наполняй! Наполняй! – Жамал протянул тамаде кубок. – Жамал вынослив. Он умеет и много пить и хорошо работать! Выпьем на этот раз за дружбу! Нет на свете ничего драгоценнее честного друга! Выпьем!

Все поддержали тост Жамала. Поднял свой рог и Омардада, но, пока подносил к губам, многозначительно хмыкнул. Он заметил, что Газимагомед не допил своего бокала.

– Дорогой тамада! – крикнул Омардада через стол. – Если тебя выбрали, надо смотреть по сторонам. Тут предложен такой замечательный тост, а твой сосед не поддержал его до конца! Быть тамадой – не семечки грызть. Тамада должен, если надо, не только мышонка проглотить, – он поморщился, – но и целого льва. Это сложная наука. А если ты ее не изучил, нечего браться!

– Омардада сегодня сердитый, – сказала Халун, – все бросает камешки в огород тамады. Не всегда же, Омар, быть тебе тамадой. Ты последнее время слишком часто занимал это место. Ты похож на начальника, который засиделся на своем посту. И что-то слишком много говоришь о мышах…

– Мышь, Халун, вредитель полей, а я землепашец, – нашелся Омардада.

Мать не раз напоминала мне, что пора ложиться, но я ее не слушала. Было так интересно… Гости вышли из-за стола, пели, плясали, с веселыми выкриками хлопали в ладоши.

Пошли танцевать и мои родители. Мама быстро перебирала ногами, но было видно, что плясать ей приходилось нечасто: она как-то неловко выбрасывала руки то в одну, то в другую сторону. Отец двигался легко и красиво, то приподнимался на цыпочки, то опускался перед мамой на колени.

– Ой, хватит, хватит! – отбивалась она.

Жамал хлопал громче всех и вдруг прошелся с такой лихостью, закружился так легко, что всех удивил своим мастерством.

– Парихан! Я знаю – ты не подведешь! – крикнул отец, уступая Жамалу место.

Мама танцевала с Жамалом.

Утром я проснулась поздно, солнце светило мне в лицо. Нажабат еще спала. Босиком я побежала в комнату матери и отца. Он, улыбаясь, стоял перед кроватью. Рядом с мамой лежал голенький Магомед-Жавгар.

– Посмотри, Патимат, какие у него ручки, ножки, – говорил отец умиленно.

– А когда он сможет ходить? – спрашивала я, обнимая отца.

Время шло. Солнце поднялось высоко. Его лучи выпили слезы с нежных цветов яблони. Дерево, трепеща ветвями, как бы устремлялось навстречу по-летнему теплому дню.

По дороге двигались быки и кони, украшенные лентами и пестрыми шарфами.

Праздник первой борозды был в разгаре.

Мне захотелось найти маму, вспомнить с ней Омардаду, поплакать об отце, о Магомед-Жавгаре.

Но я не могла расстаться с цветущим деревцем у знакомой делянки. Казалось мне, что ветер, срывающий с яблони лепестки, листал страницы книги о моей семье, о родном ауле.

Воспоминания вели меня по извилистым, переплетающимся тропинкам… И счастливое лицо отца, которое так недавно видела я пред собою, как пеплом, покрылось печалью, Наступили трудные для всех нас дни…

V

 
И сердце, как кувшин
Балхарских кустарей,
Расколешь раз один —
Потом попробуй склей!
 

(Народная мудрость)

 
Язык без костей бывает,
Но кости людей ломает.
 

(Пословица)

В тот год, когда появился на свет Магомед-Жавгар, наша семья была счастлива, как никогда. «Беда не предупреждает о своем приходе», – говорят старики.

Третий день над аулом, над домами властвовал туман, как серый, голодный волк. Он проглотил дали, горы, поля. Тучи спрятали за пазуху солнце и не проливались дождем, не рассыпались снегом.

Люди ныряли в туман, как в ночь, он окутывал тело, словно мягкая, но плотная шерсть.

Порой с воем налетал ветер. Но он только сгущал пелену, повисшую, казалось, над всем миром. В такой день путнику, пробирающемуся по горной тропинке, легко оказаться в пропасти.

– Оденься потеплее, Ахмед. Так холодно и сыро, – просила мама, подавая отцу бурку.

– И так обойдется, – отозвался отец.

Дверь за ним захлопнулась.

– Что делают людские языки! Он и курицы с насеста не сгонит, а они не устают бросать камни в его сердце, – говорила мама, вешая бурку на гвоздь.

Последние дни дома было тягостно. Мама ходила бледная, лицо отца выражало тоску и печаль. Чаще всего родители молчали, мы, дети, тоже разговаривали мало.

– Приходили за нами на собрание! – тихо сказала мама, когда вернулся отец.

– Знаю, сегодня чистка партии и мне приготовили, кажется, новый капкан.

– Какой капкан? – возмутилась мама. – Я не могу больше! Ты молчишь, это меня убивает.

– Что с тобой, дорогая, успокойся. В конце-то концов река находит свое русло. Все обойдется.

– Ты думаешь, я ничего не понимаю! Твои глаза мне обо всем говорят, Ахмед.

– Что ж, значит, это моя слабость. Я не хочу тебя вмешивать. Оказалось, не такое уж у меня твердое сердце…

Мать погладила отца по волосам.

– Ты сам привык делать людям только хорошее. Ахмед… И не понимаешь злых людей.

– Пусть так, но ты держись, Парихан. Когда ты спокойна, мне легче.

– Тебе самому это не надоело? – вдруг вскрикнула мама. – Ведь все из-за меня. Я знаю. Эти люди не дадут нам жить спокойно. Скажи им, что ты по ошибке женился на девушке из богатой семьи, а теперь осознал ошибку и разводишься.

– Парихан! – повысил голос отец. – Грязный пес и снег может запятнать! Какое нам дело до подлых людей?

– Ахмед, Парихан, на собрание! – донеслось со двора.

Отец уговаривал маму остаться.

– Тебе нечего там делать, я пойду один!

Мама ни за что не соглашалась.

– Патимат, присмотри за братиком! Ты старшая, – повторила она несколько раз, прежде чем уйти.

Мы играли с Магомед-Жавгаром, веселились. Вдруг у него началась рвота, он побледнел. Я схватила его на руки.

– Беги, Нажабат, позови тетю Халун! – крикнула я испуганной сестренке.

В комнату вихрем ворвалась Халун.

– Вы, наверное, просто обкормили его. Перестаньте реветь! Сейчас все будет хорошо, – говорила она, беря у меня из рук брата. – Мой соколенок, что же с тобой?

– Мы его ничем не кормили, тетя Халун. Он сидел на кроватке, играл…

– Его сглазили! – заявила она. – Найдется у вас в доме кусок свинца?

– Есть дробь от папиного ружья, – сказала Нажабат.

– Сбегай, Нажабат, принеси два кизяка! А ты, Патимат, приготовь пригоршню муки, яйцо, – распоряжалась Халун. Взяв ножницы, она отрезала себе кончик косы. – Надо собрать нитки с одежды всех, кто здесь побывал, смотрел на мальчика. Волосы тоже годятся.

Халун быстро выдернула пушинку из маминого платка, ниточку из шва папиной гимнастерки.

Пока я разжигала огонь в очаге, она, положив молчавшего Магомед-Жавгара в кроватку, сбегала к Хуризадай, будто бы за нюхательным табаком. Притащила подобранный на ее лестнице старый чувяк…

Магомед-Жавгар не плакал, он лежал спокойно, личико его горело.

Халун взяла яйцо, что-то нарисовала на нем углем, подержала над Магомед-Жавгаром.

– Глаза, на него смотревшие, слова, про него сказанные, пусть вберет будущий цыпленок, – повторила она несколько раз и бросила яйцо в очаг.

В огне как будто что-то выстрелило, яичная шелуха разлетелась по комнате. Магомед-Жавгар вздрогнул и закричал.

– Вот! Я сказала, его, бедного, сглазили. Найди мне железный лист! – распоряжалась в азарте Халун. На куске железа она собрала волосы, нитки, старый чувяк. Все это зажгла, взяла в руки Магомед-Жавгара и подержала его над костериком, «чтобы болезни и страдания улетели вместе с дымом безвозвратно».

Потом она расплавила дробь, бросила ее в миску с водой.

– Дети, вы только взгляните, какие глаза! Это сглазила его Хуризадай. – Она показала нам кусок свинца, испещренный кружками.

Но напрасны были старания Халун. Брату становилось хуже.

– Беги за матерью, – сказала, наконец, она. И когда я добежала до лестницы, вдогонку крикнула:

– Громко при всех не зови, а то мама напугается, потихоньку подойди и спокойно скажи.

Туман неожиданно рассеялся. Между разорванными тучами открывалось чистое, усыпанное звездами небо, как лоскуты парчи на скучном, старом платье. Порою выплывал бледный месяц с отломанным краем.

Двор дома бывшего кулака, где теперь помещалась колхозная контора, был битком набит людьми. Я не видела отца, но слышала его голос.

– Вы можете решать как хотите, но совесть моя чиста. Я не бросил детей и не развелся с любимой женой. Меня обвиняют в том, что я пошел на похороны матери Парихан. Я считал бы себя подлецом и не простил бы себе никогда, если бы не участвовал в похоронах. Родители моей жены не были врагами народа, не были кулаками. Это известно всем. Я по любви женился на Парихан и, пока жив, не расстанусь с ней. Ты, Абакар, много говорил, но не сказал ни одного своего слова. Смотри, как бы чужой резвый конь не сбросил тебя в пропасть! Живи своим умом!

– Правильно, Ахмед, правильно! – кричали люди с мест.

Звякнул звонок, и голоса смолкли. С трудом я отыскала в толпе маму. Она смотрела в сторону стола. Недалеко от нее, приложив руку к уху, сидел Омардада. Три раза позвала я: «Мама!» – но она не слышала. Вдруг мама оглянулась, и даже издали было видно, как она вздрогнула.

– Кто тебя сюда звал, где сын, с кем ты его оставила?

– Мама, тебя зовет тетя Халун!

– Зачем?! Что случилось? Что-нибудь стряслось с сыном? – Расталкивая людей, она спешила к выходу. – Что ты молчишь, что вы с ним сделали?

– У него рвота! – ответила я, плача.

– Чем вы его кормили?! Чтобы у меня ноги отсохли, зачем я сюда пошла!

Ночью я внезапно проснулась. В комнате было светло. Звучал спокойный голос Омардады:

– Многое я испытал, Ахмед, и град меня бил, и солнце обжигало, были и находки и потери. Но я верю в людей, в их любовь к правде. Нужно быть выше сплетен. Говорят, «реку перейдешь, если мост построишь, в яму попадешь, если яму роешь». Эта истина проверена жизнью. Если один машет кулаками, драки не будет.

– Но должен же я знать, Омардада, кто мне роет яму? – Отец вскочил со стула и прошелся по комнате.

– В том-то и беда, сынок, что узнать все невозможно. Ведал бы где упасть, кошму бы подстелил.

– Жамал со мной как масло. Кто же кашу заваривает? За что я должен отвечать?

– Хоть Жамал с тобой слаще, чем мед, я ему не верю. Змея сверху пестрая, а люди со змеиным сердцем – пестрые изнутри. Жамал – председатель сельсовета, без его участия каша не заварилась бы. Ты заметил, что он вышел, когда выступал Абакар? Все время, как лиса, он то появлялся, то исчезал… Жамал – очень хитрый человек. Я сам видел, как он ночью закапывал вдоль межи глиняные черепки… Зачем это? Он отдал землю колхозу, но мечтает обратно получить, и тогда не спутает границы… Пронырливая лиса! Он готов проглотить все обиды, чтобы пулями отомстить потом… – Омардада помолчал. – Мужайся… Напиши в Центр. Там разберутся, где правда, где ложь. А сейчас помешалась сыворотка со сметаной…

– Пойду посмотрю, как сын! – сказал отец, глубоко вздохнув.

– Дети всегда болеют: думаешь – плохо, конец, а через час они уже улыбаются. Всему виной – осенний ветер. Простудился Магомед-Жавгар…

Утром я хотела войти в мамину комнату, но набившиеся в наш дом соседи не пустили меня, отправили к роднику за водой. Возвращаясь домой с полным кувшином, я услышала крик матери. Я уронила кувшин у двери и заголосила тоже.

 
Для тебя я ягненка растила на лужайке,
Для тебя отец коня пас на горе, —
 

причитала мама, обнимая тельце Магомед-Жавгара.

Будто солнце погасло в нашем доме. Отец часто куда-то уходил, а мама все плакала. Она целовала распашонки Магомед-Жавгара, перебирала его игрушки. Но возвращался отец, и мама улыбалась, тайком от него рассовывая вещички по углам.

Омардада и Халун проводили у нас вечера или звали нас к себе. Старик без устали рассказывал свои истории, пытаясь всех развеселить.

Вот и сегодня они пришли.

– Встал я утром рано, пошел молотить. Помнишь тот камень, что я привез с реки? – обратился Омардада к отцу.

– Как не помнить! Его как будто сама природа обточила для молотильных досок.

– Так знай, нет теперь этого камня, чтобы ее глаза стали зрячими, как у совы днем.

– Чьи глаза?

– Опять эта Хуризадай! Если бы я сам не видел, не поверил бы. Не успел я приняться за дело, вижу, идет она. Думаю, увидит сейчас колосья, сглазит, и не бывать три года урожаю! Остановил быков на краю гумна и бегу ей навстречу. «Добрый час, мой брат по вере, дай аллах, чтобы зерна уродилось больше, чем соломы», – говорит она, а сама исподтишка поглядывает на быков и на камень. Я думаю: брошу-ка я на камень свой пиджак, прикрою, но как назло, нет на мне пиджака! «Ой, Омардада! – завопила она. – Про эту твою находку столько я слышала, и действительно это чудо природы! Чудо!» Я про себя говорю: «Чтоб в твоем горле скала застряла!» Вдруг слышу: «чик», и камень раскололся на четыре куска.

– Не может быть! – удивился отец.

– Халун пусть скажет, если я вру!

– Я видела своими глазами, – подтвердила Халун.

– Что же ты сказал соседке?

– Что я ей скажу! Станешь ее ругать, колхозных быков сглазит или пшеницу. Надо ее остерегаться, как адского огня…

– Ой, бедная Хуризадай, в какой несчастный день ты попала ему на язык, – ехидно засмеялась Халун.

Мама незаметно поманила меня в другую комнату.

– Дождь идет. Ливень, – как в бреду повторяла она.

Тихонько сняв с гвоздя плащ отца, мама набросила мне на голову свою теплую шаль, и мы на цыпочках вышли в ночь. Она крепко держала меня за руку. Мы шагали по лужам, по грязи в полной темноте. Дождь поливал, слышно было, как, обгонял нас, мчались пенные потоки. Я не знала, куда меня ведет мама, но, когда мы очутились у кладбищенской ограды, мне стало страшно. Я вспомнила рассказ Омардады о молодом горце, решившем показать всем свое мужество. Он ночью отправился на кладбище и воткнул нож в одну из могил. Утром друзья нашли парня мертвым. Край его длинного чуха-гужгата был как бы пришит к земле кинжалом. Видимо, ночью ему почудилось, что его тянет в могилу мертвец, и сердце его не выдержало. Вспомнились мне и другие страшные истории, что обычно рассказывают старики на поминках.

– Мама, вернемся, я боюсь!

– Не бойся, доченька! Накроем могилу, чтобы не намок Магомед-Жавгар, – сказала она, ощупью расстилая на маленьком холмике плащ отца.

На другой день утром к нам пришел Омардада.

– На кладбище многие похоронены, – сказал он маме строго, – есть девушки, еще не успевшие полюбить. Есть единственные сыновья, любимые матери, жены… Ни на одной могиле я до сих пор не видел ни бурки, ни плаща. Если корова отстает от стада, ее бьют палкой, если обгонит, в нее бросают камень. Смотри на людей и веди себя как все!