Текст книги "Родники рождаются в горах"

Автор книги: Фазу Алиева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 46 страниц)

Говорил Омардада, как никогда, сурово.

Отец, ничего не понимая, посмотрел на мать, а она, закрыв лицо руками, заплакала.

Не прошло и года, как у меня родилась еще сестренка. Мать после родов тяжело болела. Отец часто говорил ей: «Больше всех я люблю Асият». В тот год пришло письмо из Центра. Отца восстановили в партии.

Омардада был счастлив:

– Если бы у кошки были крылья, птицы перевелись бы в небе. Если бы проклятия убивали волков, никто не ковал бы оружия. Что я вам говорил? Пусть теперь сплетники меняют свои папахи на платки.

– Правильно, Омардада, речка нашла свое русло! – радовался отец.

VI

 
Нет пропасти достаточно глубокой,
Чтоб злого сбросить вниз и не найти.
И нет горы достаточно высокой,
Чтоб доброго над миром вознести.
 

(Народная песня)

 
Та тень, что бросает на землю ветла,
Касается краем ее же ствола.
 

(Пословица)

– Патимат, сбегай за кизяком, сготовим чуду! – крикнула мама с веранды.

– Чуду! Чуду! – радовалась я, прыгая на одной ноге.

Пока я разводила огонь в очаге, мама шептала:

– Сколько возни! Я и не собиралась печь чуду, но Ахмед так любит…

Покачивая ногой колыбель маленькой Асият, мама перекладывала чуду в глиняную миску. Смазывать сливочным маслом и посыпать жареной мукой было поручено мне.

– Что-то Ахмед задерживается, – сказала мама, посмотрев на темнеющее небо, но в ту же минуту заскрипели открывающиеся ворота. – Ахмед идет! – Мама подбежала к двери. – Ой, это ты, Жамал? – удивилась она. – А я думала, Ахмед!

– Кроме Ахмеда, твои глаза никого и не видят, Парихан. К твоему огорчению, это я, – сказал Жамал и поставил на пол два больших ведра. Сверху они были завязаны красным ситцем в белый горошек.

– Ты меня, видно, считаешь негостеприимной хозяйкой, – сказала мама. – Присаживайся.

– Что я думаю, не скажу тебе, Парихан. От слов мало пользы. Я предпочитаю молчать! – Он вздохнул. – И сидеть мне некогда. Хотелось бы подождать друга, да у самого дома гость!

В люльке заплакала Асият. Я бросилась к колыбели.

– На кого похожа новорожденная?

– На меня. А Патимат – его копия, – сияя, ответила мать.

– Что же, сосватаю сыну ту, которая на тебя похожа. – Жамал многозначительно посмотрел на мать.

– Если сыновья друзей не будут сватать наших дочек, куда мы их денем! Девушек полный двор.

– Тебе, Парихан, наверное, и сын мой не понравится… Спокойной ночи!

– Почему так спешишь? Что в этих ведрах?

– Принес немного меда!

– Вот так немного! Нам в нем плавать, что ли? Ахмед рассердится, возьми обратно.

– Бери, и молчок! Ахмед знает.

Жамал поспешно вышел, я долго прислушивалась к шороху его шагов по камушкам.

– Что-то здесь не так! – сказала мама.

Она в раздумье смотрела на неожиданное подношение. Сняла ситец с одного из ведер – на крышке лежали красные сторублевые бумажки. Мать дрожащими руками завязала ведро по-прежнему. В ее глазах были испуг и смятение. Румянец сбежал со щек.

– Скорей бы вернулся Ахмед. Чует сердце, не сладость сулит нам этот мед. – Она взяла на руки раскричавшуюся Асият.

Мы даже не слышали, как подошел к дому отец. Он закрыл дверь, и мать вздрогнула, отняв от груди примолкшую Асият.

– Зачем у нас был Жамал? – сурово спросил отец.

– Ты его встретил? Вот он принес эти ведра с медом.

– Как ты могла взять от него подарок?

– Он сказал, что предупредил тебя…

– А я ведь тебе говорил, что его двоюродный брат под арестом за кражу колхозных коней! Даже лиса знает, что «курдюк на дороге не валяется – где-то рядом капкан». Они хотят меня подкупить. Я сейчас позову милиционера. Пусть Жамал и его друзья лишний раз убедятся, что я честный человек.

– Ради меня, Ахмед, не делай людям неприятностей. Отдай обратно и забудь.

– Нет, Парихан, такие подлецы марают честных людей. Их надо выводить на чистую воду.

– Беги, Патимат, за Омардадой, – сказала расстроенная мама.

Мы пришли, а отец и мать еще не успокоились.

– Ты, Ахмед, обдумай все, – просила мама. – Я ведь знаю, ты потом будешь жалеть, что меня не послушал. Я сама отнесу мед. Обойдемся без скандала.

– Пальцем не смей прикасаться к этим ведрам. Кто сюда их принес, тот и домой оттащит!

Мама бросилась к Омардаде.

– Скажи хоть ты ему, чтобы он взял себя в руки…

– Дед его сперва стрелял, а потом сам перевязывал раненого. Сколько раз тебе надо говорить, чтобы гнев твой шел вслед за умом, а не наоборот? Ну, что случилось?

Омардада глядел то на мать, то на отца.

– Парихан хочет разбогатеть, взятки берет. – Отец пнул ведро.

– Что ты говоришь, Ахмед! – Мать заплакала.

Отец смягчился.

– Неужели ты, Парихан, не видишь, что меня готовы сбросить в пропасть, – сказал он спокойнее.

– Хватит! Ругая друг друга, вы крепость не построите. – Омардада сел. – Я хочу знать все подробно.

Он молча выслушал рассказ матери, прицелившись прищуренным глазом в одну точку. Прищелкнул языком, погладил бороду.

– Иногда, сынок мой, женский ум изворотливее, чем наш. Парихан говорит правильно. Надо вернуть мед без шума. Доброму коню удара кнута хватит на всю дорогу. Если есть у Жамала горский намус, ему этот удар перенести будет труднее, чем Сибирь, а если у него нет намуса, и Сибирь его не исправит.

– Я тоже так говорю, Омардада! Ну, он сядет в тюрьму, а что про нас люди скажут?! Ведь дети и жена ни в чем не виноваты.

– А мои дети, значит, виноваты! Он же меня хочет отправить в тюрьму!

– Наверное, хочет, – сказал Омардада. – Это дело его совести. Мой отец учил – на добро отвечать добром, а на зло – тем более. Я как-то в молодости возвращался из города пешком и решил остаться в ближайшем ауле переночевать. Встречаю своего кунака. Обрадовался я, вот-вот он пригласит меня домой. Кунак мой улыбается, говорит о том о сем. Вдруг, смотрю, он свернул в сторону так же неожиданно, как и появился на дороге. Отец, выслушав мой рассказ, только улыбнулся. А когда мы на базаре встретили этого кунака, отец насильно затащил его к нам. Зарезал барана, пригласил соседей. Кунак после этого мне в глаза смотреть не мог!

– Меня никто никогда не пытался подкупать! Как Жамалу пришло в голову сунуться ко мне со взяткой! – Отец, хлопнув дверью, вышел в другую комнату, а мама показала Омардаде деньги под тряпицей.

– Я не сказала Ахмеду, – прошептала она, – не стоит и тюрьмы этот Жамал!

Омардада рассматривал деньги на свет.

– Фальшивых он не принесет, – сказала мать.

– Разве в этом дело! Видишь, Парихан, на каждой бумажке поставлен крестик.

– А это еще зачем? – удивилась мама.

– Если бы вы приняли деньги, пришло бы письмо в милицию. У вас произвели бы обыск и нашли деньги с крестиками.

– Что ты говоришь?! – только и могла вымолвить мама.

– Я знаю, что говорю, – сказал он, просматривая сторублевки. – Беги, Патимат, позови Жамала, а ты, Парихан, положи все как было!

Жамал был не один. С ним за столом сидел незнакомый мне человек. Они выпивали.

– Омардада зовет тебя к нам, – сказала я.

Правая щека Жамала начала дергаться. Он побледнел, потом покраснел.

– Отец дома? Кто у вас еще? – спросил он, вставая со стула.

– Никого. Омардада просил тебя позвать.

– Ты хорошая девочка, возьми себе конфет.

– Не надо, у нас их сколько хочешь! – ответила я гордо.

– Я не утверждаю, что у вас нет. Возьми!

Увидев в руках у отца конфеты, подбежала его маленькая дочь. Горящими глазенками смотрела она на цветные бумажки. Жамал строго нахмурил брови, и она молча забилась в угол.

Мне пришлось взять гостинец – так испугали меня злые глаза хозяина дома.

– Ассалам алейкум! – Жамал вошел улыбаясь и как ни в чем не бывало протянул руку Омардаде.

– Валейкум салам! – отозвался Омардада, крепко сжал руку Жамала и усадил рядом.

Из своей комнаты вышел отец. Он был мрачен.

– Как дела, Ахмед? – спросил Жамал. – Ты нездоров?

– Мне еще не хватало твоего сочувствия!

– А что, Ахмед, я сделал такого?!

– Вот это. – Отец ударил по ведру ногой.

– Слыхал ты, Омардада, что говорит Ахмед? Я накачал много меда. Что, я своих друзей не могу угостить?

– Возьми свои ведра и отправляйся туда, откуда пришел!

– Да вы что, в самом деле! – засмеялся Жамал, разводя руками.

– Бери! Бери! Не так я хотел вернуть твое подношение, да жена пожалела твоих детей.

– Если так, я возьму. – Жамал старался улыбаться, но щека у него дергалась. – Я ничего плохого не думал.

– И мы бы ничего не думали, ты сам заставил. Мы же на работе виделись. Почему ты пришел с подарком, когда меня дома не было?

– Все ясно, Ахмед. Не тяни разговор, как резину. Жамал, наверное, понял, что мы не хотим пачкаться. – Омардада открыл дверь Жамалу, сам вышел следом. За ними побежала и я.

– Мы видели твои деньги, Жамал, но ничего не сказали Ахмеду. Напомню тебе поговорку: «Не вызывай огонь на соседа, сам в нем сгоришь!» – сказал Омардада.

– Напрасно вы все так расценили. – Жамал поспешно сбежал с лестницы.

– Шапки носят многие, но не каждый в шапке – мужчина! – с этими словами Омардада вернулся в дом.

Ранняя весна. Все напоминало о приближении горячей поры. На поля возили навоз. Солнце изо всех сил старалось растопить подмерзшую за ночь землю.

Мама доила корову во дворе. Толстые нити ударялись о дно кувшина.

Я играла с теленком, на его коричневом лбу ярко белело пятнышко – будто полумесяц упал с неба, да так и остался, – а на кончике хвоста собрались нерастаявшие снежинки.

– Мама, налей мне, – попросила Нажабат и протянула кружку.

– Подожди, пока я кончу доить! Нет у тебя терпения!

– Почему, Парихан, ты не даешь молока моей дочке? – спросил отец. Он вошел во двор с Абдулазизом.

– Налей ей сам! – Мама поставила кувшин на ступеньки лестницы, вытерла руки фартуком и поздоровалась с гостем.

Мы с мамой загнали в хлев корову и теленка и вошли в дом. Отец и Абдулазиз о чем-то спорили.

– До каких пор ты будешь таким упрямым? – возмущался гость.

– Против совести я никогда не шел и теперь не пойду, – отвечал отец, прохаживаясь по комнате.

– Если ты захочешь, то найдешь тропинку, Ахмед. Каримулаг – брат Жамала. Надо помочь…

Отец остановился перед Абдулазизом и посмотрел ему в глаза.

– Ты хочешь, чтобы судили ни в чем не повинного Асадулага?

– Коней ведь нашли в его хлеве. – Абдулазиз многозначительно улыбнулся.

– Нет, Абдулазиз, я на обман не пойду. Не для того народ мне доверил эту работу. Парихан, мы не договорили еще, выйди с ребятишками. У нас здесь мужской разговор.

Скоро мы услышали, как за Абдулазизом захлопнулась дверь.

Мать и отец проговорили до поздней ночи. Отец в чем-то убеждал маму, что-то ей доказывал.

На другой день мама с особенным нетерпением ждала возвращения отца. Она то выбегала на веранду – посмотреть на дорогу, то входила в комнату, старалась заняться делом. Отец пришел поздно.

– Ой, какой ты бледный, ты не болен? – испуганно спросила мать.

– Тебе все кажется, что я больной. Нет, дорогая, я здоров.

– Ну, как суд?..

– Из плохого хорошего не вытекает. Присудили ему пять лет.

– Пять лет! Так много!

– Каримулаг украл коней. Если украдут у меня – одного человека обманут, а если у колхоза, то страдают сотни людей. Я ничем тут не мог помочь…

– Лучше бы у тебя была другая работа, – сказала мама, накрывая на стол.

– Да, да, Парихан, на свете много «лучше бы»! О, я совсем забыл, Абдулазиз вернул нам долг.

Отец вытащил из кармана гимнастерки три бумажки.

– Он, должно быть, обиделся на тебя, потому и вернул так быстро. – Мама взяла у отца деньги. Вдруг она вскрикнула. Ее пальцы теребили угол сторублевки. Я увидела на бумажке крестик…

Как отец ни добивался: «Что случилось?» – мама молчала. «Значит, так надо», – решила я.

…Через два дня мы начали пахать свою делянку, а отец поехал в командировку. Утром следующего дня его привезли мертвым.

…Люди нас жалели…

– Ой, какая беда! Что будет делать Парихан, трое детей, никогда не работала…

– Вся в шелку ходила, жила так хорошо. А как все обернулось! Нелегкое дело – тянуть одной такое ярмо.

– Ну, без хлеба не останутся. Не то теперь время. Молодости его жалко. Хороший, умный человек – и нет его… Что жизнь? Свеча, зажженная на ветру.

– Хотя бы сын остался. Ахмед так любил его! Даже плакал, когда Магомед-Жавгар умер. И года не прошло – нет самого Ахмеда!

– Мало мы человека ценим, пока он жив. Трудная работа была у Ахмеда.

– Гм! Лошадь ногу подвернула. Кто это видел? Кто знает правду?

VII

 
Понимала ли я тогда,
Что такое твоя беда,
Что такое нужда без конца,
Что такое жизнь без отца?
Нет отца, нет отца…
Нет у дома крыльца…
 
 
* * *
 
 
Ручей не загрязнится от стирки белья.
 

(Пословица)

Мать надела траур. Наглухо была закрыта дверь в комнату отца. С окон сняли тюлевые занавески и повесили тяжелые, покрашенные в черный цвет гардины. К маме часто приходили женщины – поплакать, погоревать. Я старалась вырваться на улицу, к детям, но в глазах у каждого читала жалость к себе. Если я допускала в игре промах, то слышала, как ребятишки шептали:

– Ничего, не обращай внимания, она сирота!

– У нее недавно умер отец! Нелегко ей сейчас.

Я злилась и возвращалась домой. А там тихонько причитала мать. Она подолгу сидела, обнимая колыбель умершего Магомед-Жавгара, и молча смотрела в одну точку.

Однажды она протянула мне ножницы.

– Патимат, отрежь мне косы.

– Не надо! – просила я. – Они такие красивые. Я их так люблю. Не отрезай волосы, мама!

– Они только мешают. Все равно теперь, – говорила мама. – Быстро, Патимат! Мне надо идти кормить корову! Скорей…

Разве я могла не послушаться маму!

– Дай, я пришью их кукле! – обрадовалась Нажабат.

Мама подержала в руках откромсанные мною косы и заплакала. Толстые, длинные, всегда так красиво игравшие на ее спине, теперь они лежали на маминых руках неподвижные и мертвые.

Омардада старался нас развлечь. Каждый его приход был праздником. И вот сегодня вечером заскрипели ворота, мы с Нажабат побежали на веранду, но вместо Омардады увидели Жамала. Он насыпал нам в подолы конфет и вошел в дом. Мама хлопотала у очага.

– Прости, Парихан, поздновато я зашел. Собирался пораньше, но люди приходили по делам. Не мог выбраться.

– Что же поделаешь? Садись, Жамал! – Мама нахмурилась.

– Я хочу поговорить насчет пенсии. – Он погладил отросшую бороду и присел на кончик стула.

– Ты, дядя, старый уже? – спросила Нажабат. – Борода у тебя, как у Омардады.

Мне было неприятно, что сестренка стоит около Жамала.

…Это было на четвертый день. Жамал пришел к нам. Закрыв лицо носовым платком, он заплакал, укорял мать, что она не сообщила о смерти мужа.

– Умер самый близкий друг… Я не был в ауле и не знал ничего…

И сегодня он пришел нам чем-то помочь, но я глядела на него с ненавистью.

– Я никогда не думала, Жамал, – сказала мама, – что мне надо будет брать деньги за смерть мужа. Но из-за детей придется. Что мне надо сделать?

– Я все беру на себя, Парихан! Ведь я председатель сельсовета. Дай мне только свидетельства о рождении детей и вот здесь подпиши. – Он вытащил из кармана бумагу.

Неожиданно вошедший Омардада со злобой посмотрел на Жамала. Он даже не сказал «Ассалам алейкум», а молча сел на пол.

– Насчет пенсии забежал, – сказал Жамал, будто в чем-то оправдываясь перед стариком.

– Надо, надо! – подтвердил холодно Омардада.

– Спасибо, Жамал, что подумал о сиротах. Завтра я найду свидетельства и пришлю с дочкой.

– Я вчера всех приглашал к себе и просил сбрить бороды. Тебя не было дома, Жамал, – проговорил Омардада.

– Вчера я был в районе!

– Конечно, ничем его не вернешь, – так же сурово продолжал старик. – Но весь аул разделил наше горе!

– Я не спешу брить бороду, один знаю, какого друга потерял!

После ухода Жамала Омардада долго молчал.

– Все повадки лисьи…

– Его очень печалит смерть Ахмеда, – сказала мама. – Видишь, о пенсии хлопочет. Почему ты его не любишь?

– Прости меня, доченька, когда я его увидел на этом стуле, у меня сердце перевернулось.

– Да, да, и мне было тяжело! На этом стуле всегда сидел Ахмед!

– Ну что же, дочка, придется тебе одной тянуть арбу с тремя сиротами. Жалость и сочувствие не накормят! Возьми участок земли от колхоза: нет ничего вернее земли. Будешь ходить за коровой. А овцы твои будут пастись вместе с моими.

– Ой! Никак не пойму, как могу я смотреть на солнце, как могу видеть мир после смерти Ахмеда! Только ребята мне силы придают.

– Таков закон жизни, дочка! «Плясал – устал, к еде потянулся, рыдал – устал, к еде потянулся» – поется в старинной песне. Завтра Халун соберет женщин – они пожнут вашу пшеницу. А мы потом свяжем снопы. И тебе, Парихан, пора бывать на людях!

– Омардада, чем я вам отплачу! Всю жизнь вы с Халун нам помогаете! То дом строили, то поддерживали, когда сын умер! А теперь уж…

– Никогда не говори об этом, Парихан! Я всегда для вас сделаю все, что могу…

– Я еще не видела могилы умершего с голода… Буду работать день и ночь, чтобы дети не чувствовали себя хуже других! – решительно сказала мама.

– Парихан! – крикнула с порога Хуризадай. В руках у нее было несколько писем, – Вот держи! Они давно лежат на почте…

Омардада при появлении Хуризадай шмыгнул в другую комнату.

Мама взяла конверты.

– Это от Садулага и Хизри, – сказала она, и слезы снова зазвучали в ее голосе. – Они, наверное, еще не знают о его смерти…

Как-то мама ушла надолго, а вернулась сердитая. Халун, забежавшая к нам, вопросительно посмотрела на нее.

– И зачем я ходила? Что ждать мне от судьбы хорошего, если она отняла у меня мужа!

– Ну что, Парихан, дорогая? – ласково спросила Халун.

– Отказ. Не дают пенсию моим сиротам.

– Неужели от этого обеднеет государство?

– Причину, когда не хотят помочь, всегда можно найти. Абдулазиз говорит, потому не дают, что Ахмед погиб ночью, не на работе. А еще кто-то сказал, будто Ахмед был нетрезв…

– Чтоб у него язык отсох! Ахмед не на свадьбу ехал, а в командировку по делам! Напиши заявление, большое, как шкура быка. Посылай прямо в Москву, – советовала Халун.

Омардада хотел ехать вместе с мамой в Махачкалу. Но она решила добиваться правды сама. Мама взяла с собой Асият, а меня и Нажабат оставила у стариков. Для нас это было одно удовольствие – на каникулы к ним из Буйнакска приехали сыновья – Сайгид и Мажид.

Сайгид, старший, весь в Омардаду – красавец и весельчак. Как и отец, он готов прийти каждому на помощь, и все получалось у него, как у отца, – легко и просто. Только в одном он не походил на Омардаду – не желал возделывать землю, с детства мечтал стать учителем. Когда Сайгид приезжал на каникулы, в ауле начинался спортивный сезон. Играли в волейбол, гоняли футбольные мячи, но и горских игр не забывали. Всегда Сайгид был первым.

Мажид, менее ловкий, менее сильный, оставался в тени. Братьев объединяла страстная любовь к книгам, стремление стать образованными людьми. Вместе они учились в педагогическом училище.

Помню такой случай.

Жаркий день. Глубокое, как козий глаз, небо. Лужайка, опоясанная скалами, заросшая травами и цветами. Внизу в пропасти шумит сварливая река… Множество людей… Все ждут торжественной минуты. Необъезженный конь, раздувая ноздри, косит глазом. Ради него собрался здесь народ. Конь дикий как ветер, не ходивший еще под седлом. Ты жил, конь, на воле в горах, склоны которых взращивали для тебя корм. Ты привык к голосам студеных родников, радушно приглашающих тебя напиться. До нынешнего дня ты знал лишь законы величавых, никому не подвластных гор, буйных, своенравных потоков… Ты сын свободы, а сегодня час твой пробил!

Любой старый джигит мечтает увидеть, как его сын на глазах у всех взнуздает гордеца, укротит удалого красавца. Но каждого мучает тревога – вдруг сбросит седока крутобедрый, непривычный к послушанию конь. Не одного юношу, бывало, увозили с этих скал, покрытого черной буркой…

Высоко закинув гордую голову, конь заржал. Всем своим видом он будто говорил: «Легче покорить небеса, чем подчинить меня чужой воле!»

Первым не выдержал Омардада:

– Что ты смотришь, Сайгид? Лови! – он бросил сыну кнут с отполированной ручкой.

«Харт!» – прозвучало в воздухе.

Сайгид вышел вперед, гордясь, что ему оказана такая честь. Осмотрелся. Над ним – бездонное небо, ниже – голые, молчаливые скалы, внизу бесится река. Сын Омардады приближался к коню: в одной руке уздечка, в другой – кнут. Десятки глаз были устремлены на него. Звезда аула, красавица Пари, по которой тайно вздыхали самые смелые молодые джигиты, тоже здесь, среди всех.

Сайгид ступает осторожно, как охотник в дремучем лесу. Но охотнику в лесу проще обмануть зверя, чем наезднику укротить дикого коня. С горским скакуном шутки опасны! Поединок начался. Как опытный противник, конь разрешил Сайгиду приблизиться, потом громко заржал, встал на задние ноги, пританцовывая. Смеется он над своим противником, что ли.

Молодые джигиты подпрыгивали, размахивали руками, желая ободрить Сайгида. Старики вздыхали, как бы оглядываясь назад: перед ними проносились годы, тысячи юношей вели за собой укрощенных коней.

Десятки раз Сайгид набрасывал уздечку, но она, как речка со скалы, струей соскальзывала с высокой шеи коня.

Что делать? Сайгид, уставший, вспотевший, находит в толпе, как жемчужину в нитке стеклянных бус, глаза любимой. И эти глаза послали стрелы в сердце Сайгида. Он встрепенулся, как орел перед полетом. Расправил плечи, широко улыбнулся. Пунцовые, словно спелая вишня, губы Пари тоже улыбались.

Сайгид отбросил кнут и уздечку, мигом взобрался на скалу, нависшую над лужайкой. Никто не успел опомниться, как сын Омардады прямо с утеса прыгнул на спину коня. Будто нечаянно открыли пчелиный улей – в восторге загудели зрители.

Пари закрыла лицо руками. Я, держась за край ее платья, стояла рядом. Сайгид крепко схватил коня за густую гриву, скакун поднялся на задние ноги, стремясь сбросить нежеланного седока, из-под копыт полетели камешки, земля, песок. Конь отчаянно заржал, скалы и ущелья откликнулись эхом, словно сотни табунов паслись в горах. Казалось, из гневных глаз коня вылетает пламя.

Конь и на его спине человек… Неосторожное движение – и не будет всадника на площадке между утесами. Даже мое маленькое сердце бушевало, как река. Многие закрыли глаза, из-под ладоней Пари скатывались по щекам слезы, Омардада то стягивал, то снова надевал шапку.

Но Сайгид крепко вцепился в гриву коня, казалось, сросся с ним. Конь все еще старался сбросить с себя непривычную ношу. И наконец, поднимая клубы пыли, поскакал по тропинке в гору. Молодежь карабкалась вверх по скалам – не хотелось упускать всадника из виду. Казалось, прошла вечность, а не минуты. И вот из-за поворота появился укрощенный, покорный конь, на нем торжествующий Сайгид.

Вытирая шапкой пот со лба, Сайгид смотрел на Пари. Я уловила мгновение, когда взгляды их встретились, будто от сердца к сердцу перекинулся невидимый мост. Сайгид не только коня укротил сегодня, он покорил девичье сердце, словно на вершину снежной горы проложил тропинку…

…Я была поверенной их любви. Летом несколько раз в день приходилось мне перебегать кривую улицу аула, отделявшую дом Омардады от дома отца Пари. Я получала двойное поощрение. Сайгид дарил мне тетради, карандаши, конфеты. Пари купала меня, причесывала, вплетала мне в косы цветные шелковые ленты, разутюживала мои платья.

Пока Пари читала письмо от Сайгида, я стояла «на посту», чтобы мать не застала девушку врасплох. Доверия влюбленных я ни разу не обманула. Когда меня расспрашивали, я молчала или притворялась, что не понимаю, чего от меня хотят. Сколько вышитых руками Пари носовых платков перетаскала я Сайгиду! Сколько стихов, сочиненных Сайгидом, вложила в руки Пари!

…Итак, мама была в Махачкале, мы с Нажабат остались на попечении Халун. Уже второй раз в этот день бежала я со всех ног к Сайгиду с письмом от Пари.

У ворот стоял Омардада, будто вышел меня встретить. Я быстро спрятала письмо под платок.

– Ну, тебя снова просила Пари передать что-нибудь Сайгиду? – спросил старик спокойно, как человек, причастный к тайне. – Покажи мне! – Он протянул руку.

– У меня ничего нет, – впервые обманула я старика.

– Ну, если так, беги! – Омардада многозначительно усмехнулся.

– На тебя можно положиться! – шепнул мне Сайгид, схватив записочку. – Чужую тайну выдавать нельзя…

По лестнице поднимался Омардада. Я стояла против Сайгида, опустив голову. Сайгид поспешно спрятал письмо в карман и ждал приближения отца.

Омардада показал сыну головой на дверь: войди, мол.

Сайгид, оглянувшись на меня, медленно последовал за отцом. Мне не хотелось, чтобы ему попало. Лица подошедшей Халун выражало тревогу.

– Ты что-нибудь рассказала Омардаде? – спросила она тихо.

– Нет!

– Опять будет учить сына: «Того нельзя, этого не надо». Будто не знает, что у молодости свои законы.

Из полуоткрытой двери до нас доносился голос Омардады:

– Ты, Сайгид, не играй со мной в прятки! Любишь девушку, скажи прямо: «Люблю». Никто тебе на дороге не положил камень. Я сам по любви женился. И тебя не заставляю идти против своего желания…

Сайгид молчал.

– Самое время сейчас все решить. То, чего не хочешь себе, не желай другим. Не решен еще у нас в горах женский вопрос. Из-за женщин убийства бывают… Месть, вражда… Так вот – если любишь, я сейчас же иду к родителям Пари. Буду сватать! А ты брось эту игру с огнем…

– Я вижу, – сказал Сайгид, – тебе насплетничать успели.

– А ты считаешь, если у тебя любовь, то люди должны ослепнуть и оглохнуть! В ауле от мала до велика – все знают. Огня в мешке не утаишь, верблюда в снопе не спрячешь!

– Не любили бы мы друг друга, не писали бы письма! – вскипел Сайгид.

– Письмо – бумажка! – воскликнул Омардада. – Посылать тайком записки – занятие трусов. А если вы друг друга любите – женитесь, дай аллах вам здоровья.

– Куда спешить, отец! Немного осталось подождать. Вот кончу учиться…

– Теперь тебе улизнуть не удастся! – разозлился Омардада. – Когда первый раз брал в руки карандаш, чтобы написать ей письмо, надо было хорошо подумать! Знай, что в горах и маленький камешек вызывал обвал.

– Отец, ты меня не так понял! – запротестовал Сайгид. – Я хочу, чтобы все пока молчали. Мне надо специальность получить, а потом уж жениться.

– Я-то молчу! У меня рот на запоре, как сундук с драгоценностями. А вот ты пойди зашей рты людям! – Он, не оглядываясь, спустился с лестницы и уже издали крикнул: – Халун, бери своих джигитов и отправляйся в бригаду Курачилава. Наша бригада остается сегодня наверху!

– И одна пойду, Омардада, дорогой! Хочу, чтобы мои дети дома отдыхали! Они приехали всего на несколько дней…

– Если бы ты их вовремя приучила к труду, некогда бы им было заниматься пустяками!

…Не прошло и получаса, как Сайгид опять отправил меня к Пари с почтой…

Вечером мы с сестрой загнали в хлев корову и вернулись в дом Омардады.

От мамы не было никаких вестей.

Омардада беспокоился.

– Сам виноват, что послушал Парихан, не поехал с ней, – ворчал он, поднимаясь на веранду и с трудом переводя дух, будто выпил целое озеро. Сайгид стоял, прислонившись к деревянному столбу, глядя куда-то счастливыми невидящими глазами, тихо напевал. Омардада посмотрел на него, как на должника, который, не вернув вовремя денег, пришел просить еще. Он сердито бросил на пол кирку и тяпку.

Халун сбивала масло в глиняном кувшине. Она ворчала про себя: «Надутый пришел, не знаю, кто виною».

Но как только Омардада позвал: «Халун!» – «Что тебе, дорогой?» – спросила она нежно, будто целый день только и ждала этого зова.

– Принеси сюда ножи, топоры и точило!

– Сейчас, дорогой! – Халун быстро отставила кувшин и побежала в комнату.

– Что бы он делал, если бы не ножи и топоры? – прошипела она.

– От твоих ножей и топоров скоро одни ручки останутся! В день два раза точишь их, отец, – пошутил Сайгид.

Омардада промолчал, глубоко вздохнул.

– Это не твоего ума дело, – сказала Халун, подморгнув сыну. – У каждого свои заботы.

Она знала, что молнии, вспыхивающие в глазах мужа, могут ударить в сына.

– Почему ты не дала Нупайсат топорик? – спросил Омардада, бросив косой взгляд в спину Сайгиду.

– Я сказала ей, дорогой, чтобы она зашла при тебе. Знаю, что бывает, когда я что-нибудь отдаю без твоего разрешения.

– Надо понимать, кому можно, кому нет!

– Правильно ты говоришь, Омар!

– Я ей разрешил взять у тебя топорик.

– Как я ни поступлю, все остаюсь виноватой. Никогда не забуду, как бесновался в прошлом году, когда я дала нож Тухбат. Кто однажды попал под ливень, другой раз захватит с собой бурку. Теперь я поняла, зачем тебе нужно сейчас точить топоры! Сам ко мне послал Нупайсат, чтобы потом меня поругать. Честь твоей голове! Больше Халун не повторит свою ошибку. Сам же ты говоришь, что умный человек, споткнувшись о камень, другой раз обойдет его.

– Кто же теперь тебя посмеет ругать, госпожа Халун, когда подросли сыновья? У тебя язык проворнее стал ворочаться! Ты уверена, что на старости лет я тебя уже не брошу!

– Именем аллаха клянусь, Омар, буду только рада, если ты найдешь лучшую! Я тебя не держу, дай мне развод, и делу конец, – гордо проговорила Халун.

– Не так ты раньше пела, куропатка моя! День и ночь старалась угодить мне…

– Те времена прошли, Омар. Если бы тогда я была такая умная, как сейчас, и одного дня с тобой не осталась.

– С каких пор ты стала такой ученой!

– Даже птичка своей маленькой головкой кое-что соображает, а ты всегда думаешь, что головы у людей только для волос… А твоя – чтобы командовать!

– Как у других, я не знаю. Твоя голова точно курдюк у барана – из одного корня три волоса растут.

– Да, Омар, теперь ты говоришь – курдюк, а прежде не раз ты гладил мои волосы и целовал.

– Что вы сегодня целый день ругаетесь? – спросил, заглянув на веранду, Сайгид, а Мажид махнул рукой и вышел за ворота.

– Ваша родительница хочет ходить в папахе! – негодовал Омардада. – Чувствует себя у вас под защитой! Думал, что хоть один из вас пойдет в меня, оба похожи на мать!

– До сих пор считалось, что Сайгид весь в отца! – засмеялась Халун. – Обогнал всех на скачках, укротил колхозного коня. А теперь ты мне его уступаешь!

– Язык у тебя недурно подвешен, но, когда надо сказать серьезное слово отбившемуся от рук сыну, ты помалкиваешь! Поди послушай, что люди говорят…

– Если всех слушать, получится, что сам пророк Магомед великий грешник! – отбивалась Халун.

– Лучше бы я умер, чем видеть все это. Подошла ко мне Хуризадай при людях и говорит голосом петуха, у которого в горле застрял колос: «Поздравляю со снохой, почему все держите в секрете?»

– Ну, что же она сказала такого? Дело обычное – взрослеют сыновья, их женят, а девушек выдают замуж.

– Ты, наверное, тоже замешана в этой каше. Я не собираюсь, Халун, их ссорить. Им, я не спорю, надо подождать, но не играть же в прятки, – Омар подобрел.

– Не те времена сейчас, когда родители решают за детей. А ты хорош! – упрекала Халун. – Ты не рядовой колхозник. Твой портрет был напечатан в газете, а рассуждаешь порой как отсталый человек – кулак.