Текст книги "Родники рождаются в горах"
Автор книги: Фазу Алиева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 46 страниц)
Жамалудин не любил, когда Хаджимурад ночевал на веранде. Он привык слышать дыхание сына рядом. Никак не мог забыть о том времени, когда Хаджимурад, маленький, спал в его постели. Утром, видя головенку сына на соседней подушке, Жамалудин был счастлив – ему улыбался весь мир. Но сегодня Хаджимурад улегся на веранде, и на сердце Жамалудина неспокойно.
«Сколько раз я ему говорил – ложись в доме, а он не слушается. Такой же у него характер, как у меня – упрям очень! Чем настойчивее ему что-нибудь запрещаешь, тем тверже он стоит на своем».
Жамалудин тихонько открыл окно, так положил подушку, чтобы можно было лежа видеть Хаджимурада. Ворочался с боку на бок, но сон, будто забыл тропинку к нему. Жамалудину все казалось: сегодня он что-то потерял…
С веранды донесся шорох. Жамалудин увидел: Хаджимурад поднялся с постели, постоял, прошелся, пошатываясь, до лестницы, вернулся, лег опять. Жамалудина охватил страх. Он слышал от кого-то: у школьного сторожа Хирача дедушка Мухамед был лунатиком. Что это такое, толком Жамалудин не знал. Говорили, что Мухамед вставал ночью, перелезал с крыши на крышу, прыгал со скалы на скалу. И его нельзя было окликнуть – от звука голоса лунатик мог проснуться и разбиться. Жена Мухамеда об этом не знала и ночью, увидев, что мужа нет, вышла на веранду. В это время он как раз прыгал с крыши своего дома на соседнюю. «Мухамед!» – окликнула женщина. Он обернулся, упал на землю – сразу насмерть разбился…
Жамалудин поежился – так ему стало страшно.
«И что это такие глупые мысли в голову приходят?!» Он приподнялся, чтобы посмотреть – спокойно ли спит сын. Постель Хаджимурада была пуста.
Стараясь не скрипеть дверью, проскользнул на веранду – в окне другой комнаты горел свет.
«Без сна чего только не примерещится».
Жамалудин тряхнул головой. Россказни о лунатике показались глупой сказкой.
«Хаджимурад уроки готовит. После школы работал, потом гулял».
Отец прокрался к окну. Хаджимурад, сидя перед зеркалом, что-то писал. Провел рукой по волосам, встал со стула, прошелся по комнате, держа перед глазами листок. Сначала он улыбался, постепенно улыбка исчезла с его лица. Видно было: написанное ему не нравилось.
«Опять играет в артиста. Ох, лучше бы он ночью спал», – недовольно подумал отец.
Жамалудин потоптался, махнул рукой, вернулся в свою комнату. Сон не шел. «И что это он пишет? Что пишет?!»
«Любовь. Это любовь! Не зря все эти пьесы, песни, ночные прогулки… То сын весел, то мрачнеет… Кто же эта девушка?»
Жамалудин давно про себя мечтал, что со временем женит Хаджимурада на хорошей красивой девушке.
«Встретит он такую рано или поздно, – думал он не раз. – Полюбит. А я не буду вмешиваться. Какая ему приглянется, ту и возьму в дом… Было бы сердце у нее доброе. Красавицей может и не быть… Но лучше, если будет пригожая… Внуки пойдут. Услышит наш дом детский смех и плач».
Сегодня Жамалудин почувствовал, еще ничего не зная, – Хаджимурад волнуется не зря… И письмо, о котором сын не говорит, очень важное. Дело не в пьесах…
«А в чем же?.. Замешана тут девушка… А вдруг не такая, что принесет сыну счастье. Он еще молод. Может ошибиться. И что тогда будет? Вдруг – злая, своенравная? А от женщины – все в доме. Она выбирает русло, по которому потечет река жизни…»
Жамалудин, размышляя о судьбе сына, старался угадать, что же будет дальше. И снова перед старым мастером воскресло прошлое: годы, когда он был влюблен и счастлив.
IV
…Вода… Из года в год можно было видеть, как рано утром и на закате солнца женщины шли к подножию горы по воду. Путь был неблизкий. Наполнив кувшины, они расходились по домам. Плечи ныли, саднила стертая кожа на спине.
Решено было провести воду прямо в Цибилкул. Каменщикам предстояло немало работы. Жамалудину было семнадцать. Находили, что он в мастерстве превзошел отца… В их семье давно все наладилось. Жители аула вернули Хамзату свое уважение. Он прибаливал, но работал, как и раньше, сноровисто и ловко. Хамзат и Жамалудин взялись выкладывать каменное дно для водопроводных труб. Срок окончания работ был назначен близкий – в строительстве принимал участие весь аул – вести воду приходилось издалека.
…Жамалудин, отрываясь от работы, чтобы вытереть пот с лица, замечал не раз: на него смотрит красавица Шамсият. Он удивился – обычно девушки аула не баловали вниманием неприметного, унылого с виду, парня. Он был неказист – даже новая одежда сидела на нем всегда мешковато. А уж старая стеганка, ватные брюки совсем его не красили. Самое же главное – замкнутый характер Жамалудина. Ему не хватало веселости отца, подвижности матери. Он рос одиноко, не дружил со сверстниками. Невозможно было узнать: горе у него на душе или радость. Вечерами отсиживался дома, не так как другие молодые джигиты, что до утра пропадали на шумных сборищах. Правда, если в семье соседа случалось несчастье, Жамалудин помогал первым. Не все об этом знали. А вот слава за ним в ауле утвердилась, что шутить, смеяться он не мастер.
– Я уже старею, – не раз говорила Калимат сыну, – у меня нет дочери. Женись, сынок, мне будет полегче.
Жамалудин недовольно отмалчивался.
…А сегодня, когда ему предложили выложить стены вокруг будущей колонки, он сказал, что один не справится.
– Выбери себе помощницу, – предложил председатель сельсовета.
Жамалудин против своей воли сразу посмотрел на Шамсият. Хабсат – первая насмешница, боевая комсомолка – перехватила взгляд Жамалудина:
– Мужчинам, что ни говорите, безразлично – потечет вода в аул или нет. Им самим за водой не ходить, только бы время провести поприятней. Жамалудин позовет с собой работать самую красивую девушку!
– На красоте глину не замесишь! – выкрикнула хохотушка Сарат.
– Ты мне не поможешь ли, Шамсият? – Жамалудин, сам смущенный, спросил у покрасневшей девушки.
Девушка опустила ресницы.
– Если надо, пойду.
– Спеши, Шамсият, пока разлив. Дровами надо запасаться весной, а то зимой можно остаться без топлива, – крикнула им уже вдогонку Сарат.
Все смотрели вслед Жамалудину и Шамсият.
– Скромница, а умело расставляет сети. Делает вид, что краснеет, смущается, – шепнула одна из девушек соседке.
– А он-то! Тихий, застенчивый, а увел красотку! Пошла охотно. Не умеет Шамсият притворяться. Сразу видно: он ей нравится!
– Откуда ты знаешь? Не сплетничай, Салихат! – возмутилась Хава.
– Целый день она с него не сводила глаз, – настаивала на своем Салихат. – Не только мужчина, даже снежная гора растаяла бы!
Шамсият старалась помогать Жамалудину изо всех сил, но не успевала за каменщиком. Ему не хватало то раствора, то щебня. Жамалудин, как всегда, работал не спеша, взглядом безошибочно находил в куче нужные ему камни, и они подходили друг к другу, как заранее пригнанные. Ложились один к одному, плотно прикасаясь боками. Шамсият казалось – самый большой булыжник для Жамалудина не тяжелее галушки…
Порой взгляды девушки и юноши встречались, Жамалудин, смущаясь, отводил глаза. Шамсият, покраснев, тоже смотрела в сторону. Каждый думал о своем и не знал, что творится в душе другого.
«Скорее всего, она меня поддразнивает, – уныло размышлял Жамалудин. – Молча упрекает, что я не говорю с ней». Порой ему казалось иное: «А вдруг я ей понравился». Робость снова брала верх: «Нет, такой красивой девушке увалень понравиться не может… Почему все-таки она смущается? Эх, не умею ни шутить, ни смеяться! А если не заговорю с ней, она совсем от меня отвернется. Кто знает, что лучше? Побежать навстречу коню, берущему барьер, он или укусит, или брыкнет копытом».
Жамалудин терялся в догадках, как ему поступить. Порой в нем пробуждалась надежда, но он гнал ее прочь.
«Ну, что это за человек! – с досадой думала Шамсият. – Язык у него отнялся, что ли? Видно, одни камни ему дороги. Дай ему подходящий булыжник – обо всем забудет. Никто ему не нужен. Не потому ли он оживляет мертвые камни, что сам на них похож? И чем он мне понравился? Другие парни шутят, ухаживают. Глупое сердце, ты выбрало каменного человека – сына Хамзата. Ошибешься! Споткнешься о камень». Но сердце говорило смятенной девушке: «Смотри, как он краснеет, когда взгляды встречаются! Это не зря! Он холоден на словах, но в груди у него – огонь! Если захочешь согреться, ни у кого не найдешь такого тепла».
И все-таки Шамсият сердилась. Девушка привыкла покорять своей красотой и теперь негодовала: «Почему так спокоен, сдержан Жамалудин?»
Не могла Шамсият понять, всерьез нравится он ей или просто холодность Жамалудина задела ее. Она всячески старалась привлечь внимание невозмутимого Жамалудина. Теперь уж решила во что бы то ни стало приворожить его.
Работа закончена, Шамсият отмыла ведро от раствора, поставила перед Жамалудином.
– Конец – делу венец. Я чуть не онемела.
– Очень устала?
– В нашем роду от работы не устают. Молчать устала! Оказывается, каменщики умеют беседовать только с камнями.
Жамалудина задели слова Шамсият.
– Я не слышал ни разу, чтобы от болтовни выросла крепость. И тебе советую – следи за руками собеседника, а не за языком. Один день тебе пришлось помогать каменщику, и тебе уже трудно! Верна пословица: «Кошка, вскормленная вдовой, не умеет ловить мышей».
От обиды Шамсият побелела.
– Ты сам выбрал меня в помощницы. Что, плохо я тебе помогала? И не успевала за тобою и ты бездельничал?
– Ведь ты меня упрекала, не я начал, – возразил Жамалудин.
– Как же тебя не упрекать: за целый день я не услышала от тебя ни слова. От скуки умереть можно.
– Что ж, Шамсият! Мои хурджины со словами развязываются с трудом. Уж таков я!
– Неужели тебе нечем поделиться с людьми?
– Многое накопилось у меня в душе. Целая гора. Боюсь, если гора взорвется, всех раздавит, кто на пути.
Шамсият внимательно всмотрелась в лицо Жамалудина – оно пылало.
«А может, и правда, если он разговорится – не остановишь. Наверное, так с молчунами бывает…»
Разговор прервался. Прибежали девушки – посмотреть пристройку у колонки. Они брызгались, толкались, смывая пыль и грязь. Вода текла желтоватая, но Жамалудин коротко объяснил, что труба к утру прочистится – польется прозрачная, чистая струя.
…В ауле день прихода воды праздновали весело. Закололи быка, развели костер с двухэтажный дом, огонь под котлом бушевал. Стряпней заправлял Хабиб – без него не обходились ни свадьба, ни поминки. Поворотливости его не мешала тяжелая ноша – огромный живот, над которым его друзья посмеивались, да и он сам подтрунивал. «Цибилкулский мясокомбинат», – величали его за глаза.
Трель зурны, дробь барабана вплелись в смех, песни, шутливую перебранку.
Давно так пошло: стоило людям только подумать об отдыхе, как Абид хватался за зурну, Саид – за барабан.
И сегодня зурна и барабан заговорили раньше времени.
Хабиб крикнул:
– Эй, бездельники! Не мешало бы подождать! Голодной отаре музыка без пользы! Куда вы смотрите, женщины! Ставьте посуду прямо на землю! Будем пировать на самой нарядной скатерти в мире – на скатерти из трав и цветов! Мясо готово.
– Может, сначала потанцуем? – возражали ему…
– После такого угощения не попляшешь!
– Пока ноги не подкашиваются, покружимся вволю!
Хабиб согласился. Потанцевали. Потом принялись за еду. Не умолкала музыка, гремели, отдаваясь в горах, песни. Казалось, устало даже само эхо. А девушки и парни все плясали. Абид не откладывал в сторону зурны, Саид не выпускал из рук барабана. Задорная музыка и азартные выкрики танцоров привлекли соседей – к Цибилкулу стекалась молодежь со всей округи. А уж гостям-то музыканты не могли отказать – старались изо всех сил.
Жамалудин держался отдельно от других: он не умел танцевать, пел из рук вон плохо. Все смотрели на Шамсият: она, задорно блестя глазами, скользила по кругу вновь и вновь. Наконец, кажется, устала. Вышла из круга и, Жамалудин ясно видел, поискала его глазами. Но кто-то из молодых джигитов снова подал Шамсият палочку – пригласил танцевать. Жамалудин отвернулся. Не мог понять, почему ему так неприятно. Успокаивал себя: «Сам не умеешь, другим не мешай! Какое тебе дело!»
Веселились до утра. Настало воскресенье. К новому источнику сходились старики и старухи. Светлая струя искрилась, переливалась, сверкала.
– Вода!
– К аулу пришла вода!
– О, благодать!
Самый почтенный старец наполнял сложенные ладони, выливал на землю, наполнял вновь и всматривался в прозрачную влагу, как в семена на пахоте.
Снова не обошлось без зурны и барабана.
– Шире круг! Кто же сегодня устоит на месте? – Хамзат, отец Жамалудина, притопнул ногой.
– Девушки, не зевайте! Идите плясать с мастером, у которого золотые руки! – крикнула старушка Хабсад и пошла за Хамзатом, стараясь разогнуть спину.
Председатель сельского совета снял шапку, махнул его, чтобы зурнач и барабанщик смолкли. Воцарилась тишина.
– Женщины! – крикнул он. – Рубите бочки, разожжем костер! Мы не будем больше собирать дождевую воду. Пусть зарастают травою тропинки к речке, куда наши женщины веками ходили за водой!
– Не сон ли это? – прервала председателя какая-то старушка.
– Неужели же этот день настал и я еще жива! – подхватила другая. – Чудо, чудо свершилось!
– Наполнить, что ли, все кастрюли и кувшины. Вдруг эта благодать иссякнет!
Председатель понял, что всех ему не перекричать – радостный шум вокруг нарастал.
– Почему умолкла зурна, где барабан? – вырвался из общего веселого гула звонкий выкрик.
И как будто только этого и ждали не знавшие устали Абид и Саид…
Жамалудин стоял в стороне, печальный. Вдруг кто-то ему подал палочку. Он вздрогнул, встрепенулся, как орел перед полетом, – перед ним стояла Шамсият. Впервые в жизни Жамалудин пожалел, что не умеет танцевать. Что же делать? Если не принять приглашения, Шамсият обидится, а другие станут смеяться над ним. Жамалудин, взял из рук девушки палочку, потоптался на месте. Шамсият поплыла по кругу, думая, что он следует за ней.
– Смелее, Жамалудин! Ливень начинается с капель! Камушек влечет за собою обвал. – Подбежавший Хираг толкал Жамалудина в спину. – Первый раз не получится, потом пойдет! Надо пробовать. Стоишь, будто к земле приклеился. Танцуй!
У Жамалудина подкашивались ноги, он, не в такт музыке размахивая руками, шел за Шамсият. «Лучше бы двухэтажный дом выложить, чем одолеть этот проклятый круг!»
– Смотрите, Шамсият заставила его плясать! – раздался ехидный женский выкрик. – Ох, уж эти красавицы!
– Попал в надежные руки! Это еще не все! Она заставит его летать.
– И чирикать!
Жамалудин ничего не слышал: он смотрел то на плывущую по лужайке Шамсият, то на свои неумелые ноги.
Так началась их любовь.
На какой бы дальней улице ни строил дом Жамалудин, туда за водою ходила Шамсият.
«Вай, вай, вай, у Шамсият других дел, видно, нет: где Жамалудин, там и она!» – сплетничали за ее спиной. Шамсият ничего не слышала, да и слушать не желала. Бесило и волновало ее молчание и спокойствие Жамалудина. Самые видные парни аула заставляли по ночам плакать под ее окном пандур. Одно ее слово – и они готовы скатиться через голову с самой высокой горы, по ее приказу плыть по бешеной реке против течения. Танцевать с ней для каждого было и почетом и счастьем.
Глядя на Жамалудина, можно было подумать, что он внимание Шамсият принимает как должное. Остается холоден в ответ на ее горячие взгляды. О нем тоже судачили: вот глупый, для него восходит солнце, а он не греется под лучами.
Но напрасно беспокоилась девушка: любовь давно пустила глубокие корни в его сердце. Чем сильнее разгоралась страсть, тем больше Жамалудин сомневался в себе. Украдкой разглядывал в зеркале свои грубые, неправильные черты: «Неужели такого урода может полюбить красавица Шамсият!»
Изо всех сил старался Жамалудин сохранять спокойствие и не показать никому своего смятения. Боялся заговорить с Шамсият, но и молчать не было сил.
Однажды утром он все-таки решил с ней перемолвиться словом: «Будь что будет!»
Жамалудин хватил немного бузы для храбрости (его товарищи хвастали не раз, что поступают именно так перед серьезным разговором) и отправился разыскивать Шамсият.
Увидев девушку возвращающейся от колонки с кувшином воды, он встал ей поперек дороги.
– Дай мне напиться, Шамсият! – не придумал он ничего другого.
– С утра жажда одолела! Пей, мне не жалко. – Шамсият подала кувшин.
Жамалудин видел, как дрожали ее руки.
– Вкусная у нас вода, – с трудом выдавил он. – Летом холодная, как лед, а зимою теплая!
– Сам-то ты, как вершина Эльбруса, да еще холодную воду пьешь! Совсем в кусок льда превратишься!
– А бывает и так, Шамсият! Картошку бросишь в костер – и кожура ее обгорит, а середина сырая. Снаружи обжигает, да небольшая тому цена…
Шамсият удивилась:
– Ну и новость! У тебя, Жамалудин, вдруг развязался язык…
– Твоя вода опьянила меня – считай так.
– Я-то думала, что ты, как остывшая зола…
– Иногда и так бывает: по остывшей золе ударить палкой – поднимется столб пламени. На этом костре может закипеть котел. Правда, такой костер горит бесшумно, не то что кучка стружек. Огонь моего сердца тоже пылает беззвучно, но…
– Да ты, по-моему, выпил сегодня не только воды! – возмутилась Шамсият и, обойдя неподвижно стоявшего Жамалудина, пошла дальше.
Он смотрел девушке вслед. Вот даже и поговорить как нужно не смог. Каменная душа! Да еще эта буза… Почему Шамсият догадалась? Готовился, готовился… А вышла осечка, как у неумелого охотника.
Удрученный Жамалудин решил больше с Шамсият о своей любви не заговаривать. Но сам понимал, что долго молчать не сможет. В душе его шла борьба, будто два роя пчел слетелись в одном улье.
«Не хорош, правда, но бывают еще хуже. И недаром мой отец говорил: золотые руки важнее белого лица. А в руках у меня – ремесло». И невольно вспоминал легенду, что слышал от Хамзата:
«У богача была дочка – золотые косы, жемчужные зубы, даже солнце поклонялось ее красоте. Слава о прелести дочери богача разнеслась по всей стране. И многие джигиты мечтали о красавице. Многие сватали. Всем отказывала своенравная девушка. Никто ей не был мил. И приехал из дальних краев прекрасный сын падишаха в золотой карете, сбруя украшена жемчугом.
– Кто ты такой? – спросила девушка.
– Как? Ты обо мне не слышала? Я – самый богатый человек на земле, даже двери дома у меня золотые, а ручки – бриллиантовые.
– А что ты умеешь делать? – спросила девушка.
– Зачем мне – что-нибудь делать? – удивился молодой человек. – Я богач.
– Я о мастерстве, имя которому богатство, не слышала, – сказала девушка и прогнала сына падишаха.
Пришел к ней свататься герой, слава о храбрости которого гремела, как громовые раскаты. Говорили, будто нет в мире богатыря, который мог бы состязаться с ним в силе.
– Кто ты такой? – обратилась к нему девушка.
– Неужели ты обо мне не слышала? – надменно спросил он. – Стоит только произнести мое имя, и враг дрожит как в лихорадке.
– Я не слышала, что заставлять людей дрожать – великое мастерство.
Девушка и за него отказалась выйти замуж.
– Ты что, задумала оставаться вековухой? – возмутился отец. – И красавец тебе плох, и богач не хорош, и храбрец – не нужен.
Девушка отмалчивалась.
Однажды они увидели, что на площади столпился народ.
– Почему сбежались люди? – спросила дочка у отца.
– В аул заехал балхарец-гончар, большой мастер своего дела. Из-за его кувшинов, тарелок и пиал всегда драки. Покупатели прямо вырывают друг у друга его товар.
Дочка попросила, чтобы отец и ей купил что-нибудь у гончара. Отец разрешил ей самой выбрать и сам пошел сопровождать ее. Перед красавицей люди расступились, а она любовалась посудой удивительного совершенства: чашами, блюдами, пиалами. Ребятишки изо всех сил дули в пестрые глиняные свистульки.
– Сам выбери мне тарелку и… кувшин. – Девушка подняла глаза на заезжего.
Гончар, зачарованный ее прелестью, выронил деньги из рук. Опомнившись, протянул ей тарелку причудливой расцветки и кувшин нежной ажурной работы.
– Это изделие создали руки мастера! – воскликнула девушка, рассматривая покупки. – Кто же он, этот великий мастер?
– Это моя работа, – ответил балхарец, – мой хлеб.
– Да, ты несравненный мастер! Отец, я выйду за него замуж, если он согласится, – при всех молвила дочь богача.
Разгневанный отец схватился за кинжал.
– Успокойся. – Дочь взяла его за руку. – Самое ценное на земле – золотые руки мастера – подлинное богатство и надежная защита от нужды. Мастерство – выше красоты, выше храбрости, выше богатства, нажитого чужим трудом. Вспомни богача в золотой карете, приезжавшего меня сватать. Ни один человек не запомнил его лица, все видели только золотую повозку. Лиши его кареты, все его забудут! Но и на гордеце, заявившем, что он сильнее всех, люди увидели только оружие. Стоит ему потерпеть поражение, и о нем никто не вспомнит. А гончарный мастер и после смерти будет жить в своих изделиях. Ты только посмотри, какие они! Такого умельца никогда не забудут! Весь аул сбежался любоваться его изделиями.
Отец подумал, подумал и решил, что дочь его рассуждает умно, и согласился отдать ее замуж за гончара. А тот только этого и ждал».
«Может быть, Шамсият тоже слышала это предание от бабушки и не кривой нос мой видит, а мастерство, умелые руки. Я построю такой дом, о каком люди слышали только в сказках, а улицу, где будет ходить Шамсият, я выложу гранеными камнями. Узором они поспорят с любым ковром!»
Жамалудин осмелел – он все чаще заговаривал с Шамсият. Меньше насмешек слышал он от нее, немало огненных стрел бросили они друг другу переглядываясь. Как говорится: верблюда под сито не спрячешь: Хамзат и Калимат видели, к кому тянется сердце их старшего сына. В душе они желали ему другую жену: менее красивую, менее гордую, может быть, Но не решились ему мешать.
По горскому обычаю, Хамзат пошел к Катурай, – матери Шамсият, и обо всем поведал.
– Мы не хотим класть камень на дорогу, по которой идет наш сын, – закончил он свой рассказ.
Катурай недовольно скривила толстые губы:
– Не знаю, что и сказать! Свахи стекаются к нам день и ночь, как в Мекку верующие. Дочь моя, сам знаешь: мерка пшеницы рядом с меркой ячменя. И умом и красотой блестит среди ровесниц. Боюсь ошибиться! Ведь в любой момент могу продать мерку пшеницы. И никто за ценой не постоит! Куда торопиться?
Хамзат оскорбился.
– Ну что ж, Катурай! У нас принято: родители ходят сватать девушку, коли она сыну приглянулась. Ты – мать и считаешь, что только твоя дочка родилась при свете дня, остальные – ночью. Так о своей дочери думает каждая мать. И ошибается. А я тебе скажу: была бы голова, шапка найдется! Твоя дочь не невеста моему сыну, так ведь и другие девушки – не сестры. Жамалудин холостяком не останется! – Хамзат направился к двери.
Катурай не ожидала, что дело так обернется.
– Что ты, что ты, Хамзат! Люди, желающие породниться, не должны ссориться. – Она притворно улыбнулась.
Старуха знала, что дочери нравится Жамалудин, знала, что дочь настоит на своем и отвечать на сватовство отказом – бесполезно. Катурай просто хотела набить цену и поважничать. Но, поняв, что Хамзат оказался твердым орешком, сразу принялась стелить скатерть на стол.
– Подслеповатая торговка, – приговаривала она, – много не наторгует. Я сегодня же спрошу у дочери – хочет она за Жамалудина или нет. На бегу рвать траву не стоит – вырвешь с землей или руку поранишь. Некуда нам спешить, взвесим, обсудим.
Все как будто бы Жамалудину улыбалось. Но в ту же ночь… Возвращаясь с колхозного собрания, Жамалудин услышал голоса у ворот дома Катурай. Он сразу узнал смех Шамсият, она была не одна. Жамалудин остолбенел – боль, как удар кинжала, пронзила сердце.
«Кто это с ней?» – подумал он и в эту прохладную ночь облился потом, как в жаркий полдень.
Жамалудин услышал мужской голос:
– Шамсият, когда ты выходишь из дома, мне кажется, будто из туч выглянуло солнце! Все эти годы вдали от родного аула думал только о тебе! Возвратясь домой, тебя первую встретил я. Ты у колодца наполняла кувшин водой. Я сказал себе: «Вот она, владычица моего сердца!» И с тех пор – ты замечаешь? – я хожу по твоим следам. Прикажи – полечу на небеса, подарю тебе ожерелье из звезд! Скажи слово – опущусь на морское дно, достану тебе жемчуг, огромный, как глаз моего любимого коня.
Жамалудин никак не мог сообразить, кто это рассыпает перед Шамсият слащавым голосом фальшивые слова.
«Да это же Алибулат!» – Земля закружилась под ногами Жамалудина, как мельничный жернов. Обрушилось небо, рассыпалось на куски. В горле застрял комок – это ревность душила его. Как поступить? Схватить за шиворот Алибулата и бросить в ущелье? А Шамсият? Шамсият заплачет и убежит…
Жамалудин услышал нежный голос девушки.
– Алибулат! Кроме тебя, я теперь никого не вижу! Я получила вчера твое письмо. Вот возьми, прочти ответ. Самой говорить мне неловко…
Жамалудин, замерев, вслушивался в удаляющиеся шаги девушки.
– Шамсият! – крикнул Алибулат. – Постой! Еще одну минуту побудь со мной! Еще раз взгляни мне в глаза… Скажи еще хоть одно слово… Я не могу так уйти – буду ждать тебя до утра…
Жамалудин, сжав кулаки, медленно зашагал домой. Он знал, если еще задержится, убьет Алибулата.
Всю ночь Жамалудин не спал. Ему мерещился Алибулат: слащаво улыбаясь, соперник плел лживые, красивые слова. Сам вид его представлялся Жамалудину отвратительным. Что Шамсият нашла в Алибулате? Длинные волосы, – челка спускается на низкий лоб. Алибулат шапки не носил. На груди звенели десятки каких-то значков, начищенные сапоги блестели. Ходил он с высоко поднятой головой, бросал вокруг горделивые взгляды победителя. Считал себя неотразимым. В аварскую речь поминутно вставлял русские слова.
Ворочаясь на постели, Жамалудин думал только об одном: «Он приехал в отпуск, знает, как говорить с девушкой, сулит золотые чертоги, а я? Я за столько времени не смог придумать ни одного нежного слова. Я все примеривался – что да как! – а этот уже успел написать письмо».
Порою он пытался себя успокоить: «А может быть, Шамсият только смеется над Алибулатом? Ведь мы же обменивались горячими, как молнии, взглядами. Скорее всего, Шамсият написала: «я люблю другого». А зачем ей тогда с ним любезничать?»
Искры надежды то вспыхивали, то гасли. «Притворюсь, что ничего не знаю, может быть, между нами ничего и не изменится. Ну – он написал, она ответила… Ведь мой отец говорил с ее матерью, не может Шамсият быть притворщицей…»
…Но все изменилось. Шамсият избегала встреч с Жамалудином: избегала улиц, по которым он ходит. Завидя издали, сворачивала в сторону. Жамалудин за ней наблюдал и убеждался: она выбирает пути поближе к дому Алибулата. Влюбленный не находил себе места от ревности и обиды.
«Неужели я попал в сети коварной, фальшивой девушки? Неужели все ложь, что было? Блеск ее глаз, румянец, вспыхивающий на щеках, когда я с ней заговаривал, тоже ложь?»
Кто мог ответить на эти вопросы?
«А может быть, она слишком доверчивая? Или мед, источаемый языком Алибулата, так сладок, что она прилипла, как муха? Ведь она любила его, Жамалудина… А если так быстро отвернулась, то какая же это любовь?»
Жамалудин решил встретить Шамсият у колодца, когда она пойдет за водой и все выяснить. Но он понял, что спрашивать о чем-либо девушку на глазах у всего аула, значит, дать пищу сплетням. Наконец, задумал выяснить все сразу: прийти вечером в дом Катурай и при матери поговорить с Шамсият.
Он медленно поднимался по лестнице, подыскивая слова, но громкий спор между дочерью и матерью заставил его остановиться.
– Как же я могу молчать, если вижу, что дочь моя сдурела? Сумасшедшая! – разорялась Катурай. – Эти сладкие улыбки и коварные слова ведут тебя к отвесной скале, а оттуда путь только в пропасть! Мужская красота не зеркало, чтобы повесить на стену и любоваться. Ты могла бы войти в достойную семью! Мы дали согласие. Как теперь отказать? Как ты поступаешь? Ногу с седла коня перекладываешь на спину ослу!
Шамсият заплакала:
– Оставь меня в покое! Не пойду, не пойду и еще раз не пойду замуж за этого каменного Магомеда. У него в горле слова засохли! Каменный урод!
Жамалудин хотел бежать, но не было сил – ноги будто приросли к ступеням. Хотел крикнуть – пропал голос. Не мог перевести дыхания…
«Каменный урод…» – слышал он голос Шамсият, мчась домой по безлюдному аулу.
– Каменный урод! – казалось, весь мир кричит эти слова.
Наутро Жамалудина в ауле не было.
Он уехал в город и долго не подавал о себе вестей.
Грянула война. Жамалудин вместе со всеми взял винтовку в руки. Жизнь заслонила первую любовь. О Шамсият Жамалудин в письмах к родным не спрашивал…
