Текст книги "Родники рождаются в горах"

Автор книги: Фазу Алиева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 42 (всего у книги 46 страниц)

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Когда Сидрат после замужества Розы решила дом, подаренный ей Субайбат, отдать сельсовету под ясли, она совсем забыла про Абидат. Но зато Абидат не забыла о ней.

Как-то, возвращаясь с работы, Сидрат еще издали увидела ее на меже и решила подождать, пока та пройдет: уж очень неприятна была эта встреча.

Но не тут-то было. Абидат, по-видимому, поджидала ее.

– С работы? – участливо спросила она, как только Сидрат поравнялась с нею. – Устала, поди? Все трудишься.

– У каждого своя работа, – отвечала Сидрат нехотя. – А вы что, косить пришли? – И она хотела пройти мимо.

– Тебя ждала, золотко мое, – Абидат загородила ей дорогу. – Давай посидим на меже, поговорим.

– Какая трава в этом году, – сказала Сидрат, опускаясь на траву и проводя по ней ладонью.

– Трава-то трава, а у меня к тебе серьезный разговор. Слышала я от людей, что вы собираетесь даром отдать сельсовету дом моей сестры. Я, конечно, этому не поверила, сказала, что Сидрат женщина порядочная, такое не сделает, – заюлила Абидат, – а все-таки душа ноет. Дай, думаю, схожу, спрошу у нее самой.

– Твоя сестра оставила дом внучке, но у ее мужа есть дом, – Сидрат старилась говорить спокойно, – поэтому она решила отдать свой сельсовету под детские ясли. Я думала, вы уже все поняли, а вы опять за свое. – И Сидрат встала, собираясь уйти.

– Бусурманы, – взвизгнула вдруг Абидат. – Видали, слыхали? – она забыла о своем намерении быть ласковой. – Думаешь – докторица, так тебе все можно? Запомни: дом, построенный обманом, от проклятий рушится. Несчастная моя сестра: обманули тебя, выдали какого-то выродка за дочку Рашида. А она, дура, все имущество закрепила за вами. Оставили нас, законных наследников, ни с чем. Ну и что, какую пользу вы от этого получили? Ни себе, ни людям. Дармовое богатство никто не ценит. Все продали. Куда же деньги дели? Жалко им, видите ли, стало спин женщин – провели воду в аул. Да вы назло все делаете, чтобы только нам не досталось. Дом принадлежит мне по закону шариата. Чужого мне не надо. Ты знаешь, Сидрат, что я набожна и хоть золото найду на дороге, не возьму, потому что боюсь греха. Все знают, что я самому шейху дала обет жить честно.

Сидрат пошла, не обращая внимания на Абидат, как будто та и не к ней обращалась, но последние ее слова рассмешили Сидрат.

– Когда ты заговорила про грех и обет, я почему-то вспомнила проделки одного портного, – усмехнулась она.

– При чем тут портной? – отмахнулась Абидат.

– А вот при чем. Говорят, давным-давно жил на свете один искусный портной. Но не было случая, чтобы он не украл куска из сукна, принесенного заказчиком. Однажды портной заболел, и в бреду ему привиделся флаг, сшитый из украденных им кусков. Он хотел схватить флаг, но тот превратился в пламя и сжег ему руки. Когда портной пришел в себя, он сказал дяде, который за ним ухаживал, что, если аллах пошлет ему выздоровление, он никогда больше не будет красть. И аллах поверил портному. Тот выздоровел, но, получив первый же заказ, стал примериваться, как лучше отрезать от него кусок для себя. Тогда дядя напомнил ему о его обещании. Что же, вы думаете, ответил ему портной? Он сказал: «Так ведь в том флаге не было сукна такого цвета». Похоже, и у тебя так получается с грехом и покаянием, – закончила Сидрат.

Эта притча совсем вывела из себя Абидат.

– Ты на все способна! – не помня себя, закричала она. – Пусть аллах пошлет каменный дождь на твою голову.

– О, если бы ты была этим аллахом, – снова засмеялась Сидрат.

– Именем аллаха клянусь, ни одна живая душа не откроет дверь дома моей сестры, – торжественно провозгласила Абидат, поднимая к небу руки. – Не для чужих отпрысков она наживала добро. Пусть родители сами о своих детях заботятся.

Но Сидрат не отвечала ни слова. И это еще больше злило Абидат. Дойдя до своего дома, Сидрат зашла во двор и повернулась, чтобы закрыть ворота.

– Ты что, так ничего мне и не ответишь? – заголосила оторопевшая Абидат.

– Ничего. Где мне взять силы, чтобы с такой сильной, как ты, разговаривать? – ответила Сидрат и закрыла ворота.

– Какая нахалка! – закричала Абидат, желая привлечь соседей. – Видали, и разговаривать не желает. Молчит, как камень.

Сидрат поднялась на веранду, и долго еще в ушах ее гудели слова Абидат. «А правильно ли я поступила? – подумала она, – ведь дом-то не мой», – и тут же ответила себе: «Да, правильно».

После утреннего обхода Сидрат вышла во двор больницы. Свежий ветер ударил в лицо, но ей не стало легче. «Откуда такая усталость, – думала она, – ведь день только начался. Неужели сказываются прошлые годы, или это вчерашняя встреча с Абидат так расстроила меня?»

Она окинула глазами пустой двор, взгляд ее остановился на том месте, где должна строиться новая больница. И сразу голова заработала четко и ясно, усталости как не бывало.

Покусывая палец, прищурив глаза, она подсчитывала, сколько денег понадобится для постройки. А глаза уже видели не этот пустырь, по которому ветер гнал ржавую консервную банку, а высокое крыльцо, чисто вымытые стекла, цветы на подоконниках. Она отошла подальше, чтобы еще раз издалека окинуть взглядом это место, а потом быстро, словно что-то решив, вернулась в больницу.

– Умагани, мне есть вызовы?

– Пока нет, доктор.

– Я в райисполком. Если будут, позвони мне туда…

И Сидрат, скинув халат, спустилась с крыльца.

Она шла полем. Ночью прошел дождь, и широкие листья кукурузы влажно блестели.

Одна тяжелая туча, так и не разродившаяся дождем, обиженно висела в небе – из-под ее крыла весело выглядывало солнце.

И вдруг, когда Сидрат уже подходила к райисполкому, разрезав пополам светлое небо, возникла радуга. Она стояла, как невесомый трехцветный мост, перекинутый с одной планеты на другую. И Сидрат, как в детстве, остановилась, радуясь и удивляясь.

– С каких это пор людей не замечаешь? – прервал это созерцание чей-то голос. Навстречу ей шел председатель Хамид.

Сидрат смутилась, словно ее застали за чем-то стыдным. И рассердилась на себя за то, что смутилась.

– На кого злишься? – спросил Хамид.

– Если бы я умела злиться…

– А все-таки ты сегодня настроена поругать нас, по лицу вижу, – радовался Хамид своей прозорливости.

– Не заставляйте ругать…

– Ну что мы стоим здесь. Идем, я вернусь. Считай, что тебе повезло, если бы пришла на три минуты позже…

– С чего мы начнем? – спросила Сидрат растерянно, садясь в кресло напротив Хамида.

В глазах ее все еще стояла радуга, легкая в прозрачном высоком небе, и Сидрат никак не могла переключиться на деловой лад.

– А это уж ты должна знать, с чего начинать. Ты нападающая, – Хамид поудобнее уселся в кресле. – А я постараюсь защищаться.

– Может быть, хоть сегодня обрадуешь меня!

– Увы, не могу. Еще нет окончательного решения. Но, – он улыбнулся обнадеживающе, – есть большая надежда, что мы сможем выделить средства.

– Что же, у вас времени не хватает, чтобы решить наконец?

– Времени-то сколько угодно. Денег пока нет.

Сидрат подалась вперед, чувствуя, что сейчас отступать нельзя. От ее настойчивости, от ее уверенности будет зависеть, быть или не быть новой больнице.

– Надо найти деньги, – сказала она твердо. – Не мне нужна больница – людям, району.

– Ты, как всегда, права. Не думай, что я меньше тебя заинтересован в этом. Но не все сразу. Когда ты приступала к работе, помнишь, у вас было только двадцать коек, а теперь это вполне приличная больница.

– Тогда было другое время, – быстро возразила Сидрат. – Ни одна горянка к нам рожать не шла. Это считалось позором. Они даже в колхозе декретный отпуск не брали – боялись, что их положат в больницу насильно. Завидев акушерку, прятались, чтобы не попасть в регистрационный список. Ты помнишь, Хамид, как мы обсуждали на партбюро мужа Купсият. Он даже бросил ее за то, что она пошла рожать в больницу. Ты знаешь, сколько трудов мне стоило приучить их, сломать этот предрассудок, и вот теперь, когда я этого добилась, когда горянки поверили мне, я должна сказать им: идите домой обратно, у меня нет места.

– Напрасно ты укоряешь меня. Я прекрасно все помню и понимаю обстановку. Но, к сожалению, от этого наш бюджет не увеличивается.

– Ну что же, тогда мне остается одно: сказать больным – ступайте куда хотите. Рожайте в поле, в огороде, как в былые времена. Пусть возвращается старое, – запальчиво выкрикнула Сидрат.

– О, Сидрат! Я склоняю перед тобой голову. Знаю, как тебе трудно: и хирург, и терапевт – все в одном лице. А тут еще койки некуда поставить. Но потерпи еще немного. – Хамид перегнулся через стол, как будто надеясь, что тогда его слова будут к ней ближе.

– Насчет врачей не беспокойся, у меня большое достижение. Вот, читай письмо из министерства здравоохранения. – И она передала ему письмо.

– Поздравляю, поздравляю, – ответил Хамид, пробежав глазами письмо. – А ведь скрывала от нас, думала, не порадуемся вместе с тобой.

– А чего радоваться?! – горячо возразила Сидрат. – Куда я выпишу терапевта? У меня же нет терапевтического отделения. Не говоря уже о хирургии. О, Хамид, я бы ничего у тебя больше не просила. Хирургия – это моя самая заветная мечта.

– У тебя прямо страсть резать людей.

– Раз это возвращает им жизнь…

– Ты за словом в карман не полезешь.

– Мой язык еще не ушел на пенсию.

– Я сдаюсь, – и Хамид поднял обе руки. – Я покорен, пленен тобой, Сидрат.

– Ну, если ты мой пленник – я могу приказывать.

– Приказывай, я готов. Сейчас же ударю о землю волшебной палочкой.

– Новая больница.

Хамид посерьезнел, его брови сдвинулись на переносице.

– Хорошо, – наконец сказал он, – через три дня этот вопрос будет поставлен на бюро. Я тебе обещаю… Если только останусь в живых, – добавил он устало.

– Спасибо, Хамид. Я знаю, что ты слов на ветер не бросаешь.

– Видно, ты изучила мои слабые стороны – добавила чайную ложку похвалы.

– Не знала я, что это на тебя действует. Могу увеличить дозу.

– Еще как действует. Ты насчет этого спроси у моей жены. Когда она подходит ко мне с лаской да похвалой, я сразу спрашиваю: не томи, говори, что тебе от меня нужно.

– Тогда я возьму у нее консультацию.

– Так она тебе и даст. Ее слабости я тоже знаю.

– Ну, еще раз спасибо, Хамид. Не буду тебя задерживать. Но запомни – я надеюсь на твое мужское слово.

– Теперь мне лучше погибнуть, чем не сдержать его, – отшутился Хамид, провожая ее до дверей.

Хамид сдержал свое слово. И через несколько месяцев на том месте, где рос бурьян да ветер гонял по пустырю ржавую консервную банку, появились груды красного кирпича для будущей больницы.

Щедрое лето стояло в том году в горах. Тучно зрели хлеба. Деревья клонили к земле тяжелые ветки – плоды так и сыпались с них. Яблоки, крупные, мокрые от утренней росы, грузно шлепались в траву. На крыше каждого дома, на лавочке, на крыльце сушились на солнце яблоки. Разрезанные на дольки, с продетой в них ниткой, они висели всюду, опоясывая дома, как бусы.

На полях кипела работа. В воздухе стоял густой, пряный запах скошенной травы. И на все это широко распахнутыми глазами смотрело небо. Светлое, выцветшее за лето небо.

Сидрат шла по высокой траве, которую должны были скоро скосить. Трава опутывала ноги, мешала идти. У рук ее нежно колыхались прозрачные венчики. «Чиу-чи-чиу-чи», – из-под ног ее вспорхнул в небо жаворонок. Сидрат испуганно нагнулась. Раздвинула траву. Там было гнездо. Три птенца, вытягивая длинные голые шеи, боязливо смотрели на нее. «Прости меня, жаворонок, прости. Я захмелела от воздуха, от запаха травы. Так захмелела, что не заметила гнезда. Если бы я раздавила птенцов, никогда бы себе этого не простила. Я не враг твой, жаворонок. Ну что ты так кричишь? Не бойся меня. Хочешь, полети далеко-далеко. А я пока постою здесь, покараулю твоих детей».

Но жаворонок кричал и кричал. Кружил и кружил над гнездом. А птенцы, задрав головы, беспомощно смотрели вверх.

И Сидрат поняла: у них одно желание – чтобы она ушла поскорее. Она поднялась и пошла дальше. По высокой траве. Под высоким небом. Вот уже она услышала знакомый с детства звук: это коса со свистом рассекала воздух.

– Сидрат, Сидрат! – увидев ее, закричали женщины. – Иди помоги нам, если не забыла, как косу держать.

– Не могу, женщины. Спешу очень. На обратном пути загляну, – весело откликнулась Сидрат.

– Всю жизнь ты спешишь. И как только мать тебя в утробе держала девять месяцев, – не унимались женщины.

– Ой, ой, ой, умираю, – застонал Садык, хватаясь за живот. Он упал в траву и стал кататься по ней, изображая немыслимую боль.

– Ой, хоть нас пожалей, если о работе не думаешь, – падали от хохота женщины, обступив его.

– А ну, покажи живот, – сказала Сидрат притворно строгим голосом. И, пощупав его, сказала: – Тяжелый случай. Нужна немедленная операция.

– На, докторша, – одна из женщин протянула ей серп.

– Давай! Если острый, какая разница – скальпель или серп. Знаете, какую кишку у него надо вырезать? Ленивую!

– Давно пора!

– Ой, не надо, доктор. От твоей руки все прошло уже, – ответил Садык, пританцовывая.

– Ага, испугался, – Сидрат улыбнулась.

– Не надо мне операции. Надо, чтобы ты посидела с нами. А ведь тебя не заманишь, – Садык высыпал в таз абрикосы и, облив водой из кувшина, протянул таз Сидрат. – Эти врачи немытые фрукты не едят.

– Да у вас настоящий праздник сегодня, – сказала Сидрат, с удовольствием обсасывая косточку.

– У нас каждый день так. А ну выкладывайте, что у кого есть. Обедать пора. Мой желудок уже восстание поднял, – не унимался Садык.

– Если бы по твоим часам обедали, два раза в день обед был бы. Ты, наверное, Халимат, плохо кормишь своего мужа, – смеялись женщины.

– Валлах, сестры, самое сытное ему даю. А после того как Сидрат вырезала ему слепую кишку, еще больше есть стал.

– Не иначе как положила ему безразмерный желудок, – не унимались женщины.

– Смейтесь, смейтесь, – притворно обижался Садык.

Вынесли из тени миски, кувшины. В одно мгновение на зеленой траве появились и вареная молодая картошка, и творожная чуду, и ломти холодного мяса.

– Неплохо живете, – заметила Сидрат. – Теперь буду каждый день приходить сюда.

– Знаем мы тебя… Если бы Садык не схитрил, тебя бы и сегодня с нами не было. Попробуй эту халву. Дочка из города привезла.

– Садык, что это за шишка у тебя над глазом? Уж не подрался ли ты с Халимат? – спросила Сидрат, откусывая кусочек халвы.

– А что, у тебя разгорелось желание резать меня?

– А ты разве не знаешь, как он вступил в спор с аллахом и тот наказал его? – спросила Халимат, лукаво поглядывая на мужа.

– Нет, первый раз слышу.

– Ну расскажи ей, Садык.

– Что тут рассказывать? – и Садык лениво откинулся на стог сена за спиной. – Видишь, Сидрат, как эти женщины издеваются надо мною. – Он протянул ей кувшин с бузой.

– А все-таки, Садык, – настаивала Сидрат, принимая кувшин.

– Да шутят они. Просто я прилег отдохнуть во-он под тем деревом, – он показал в сторону колхозного сада, – ну и говорю, почему на могучем дереве растут мелкие плоды, а вот на тонких стеблях, что по земле стелются, – такие огромные тыквы. Видно, аллах ошибся. Только я так сказал, как с дерева упала груша и ударила меня вот здесь. Тогда я понял, что велика мудрость аллаха. Видно, и он в свое время получил по лбу, вот и развесил на большом дереве мелкие плоды. Ведь если бы на грушевом дереве росли тыквы, несдобровать бы моей бедной голове.

– Ой, не могу, – причитала Халимат, вытирая косынкой слезы. – Тебе, Садык, видно, всем придется рассказывать этот случай, а то пойдут хабары, что это я тебя избила.

– Мы с ней в жизни только раз и поссорились, и то это стало известно всему аулу, – ворчливо сказал Садык.

– Что-то я не знаю. Забыла, наверное, – заинтересовалась Сидрат, предвкушая новую забавную историю.

– В молодости, – начал Садык, – Халимат моя, ох, и ревнивая была. Да и то правда, парень я был хоть куда, девушки на меня заглядывались. Поехал я однажды на базар, а Халимат дома оставил. Смотрю, красивая девушка продает шкурки каракуля. Мне хоть и не нужен был каракуль, но девушка-то красивая. Стою я и смотрю на нее, а делаю вид, будто – на шкурки. Вдруг кто-то как завизжит за спиной. Оглянулся – а это моя Халимат. Еле увел ее с базара. Стыдно было перед людьми, честное слово. Приехали домой, а она и глядеть на меня не хочет. Собрала вещи в узел и заявляет, что уходит к родителям. Ну, день прошел, два прошло – гляжу, моя Халимат все дома, но ко мне не подходит и спать отдельно ложится. Мне уже начало это надоедать. Тьфу, думаю, связался с глупой бабой, как вдруг ночью Халимат сама прибежала ко мне, дрожит вся и ко мне жмется. Ну, думаю, истосковалась по мужу, бедняжка. «Аллах, видно, бросил тебя в мои объятья, радость моя», – шепчу я ей. «Вор, вор», – шепчет она, дрожа.

И тогда я услышал в доме какие-то шорохи и сообразил, что к нам забрался вор. Конечно, немножко обидно мне стало, что не по доброй воле пришла она ко мне, но все-таки радость верх взяла. «Эй, вор, – закричал я. – Ты вернул мне жену – бери в моем доме, что хочешь!» Вор, вы сами понимаете, не заставил себя ждать: схватил узел, приготовленный Халимат, – только его и видели. С тех пор Халимат со мной больше не ссорилась. Поняла, глупая, что ссора ей дорого обошлась».

Когда на белой тряпице, расстеленной на траве, не осталось ничего, кроме пустых мисок, одна из женщин, обращаясь к молоденькой девушке, попросила:

– Спой что-нибудь.

Та раскраснелась, опустила голову.

– Целый день покоя не было от твоих песен, а теперь молчишь. Спой для доктора.

Девушка вскинула подбородок: напряглась ее тонкая шея. Она посмотрела в небо, будто ища там жаворонка. Песня широко разлилась над полем. Сидрат слушала тихо, вспоминая свое. Потом поднялась с колен, стряхнула прилипшие травинки, простилась с женщинами и пошла к себе. А песня все звенела, как тот жаворонок, все летела вдогонку, провожая до самого аула.

На углу она увидела маленькую фигурку. Это была Джамиля. Она прыгала на одной ноге, а увидев Сидрат, бросилась к ней:

– Тетя Шидлат, тетя Шидлат. Завтра Ашият едет в город на доктора учиться. Она будет, как ты. Мы с папой остались дома, – скороговоркой говорила она. – Я тоже скоро в школу пойду. А вон папа идет. – Она протянула палец в ту сторону, откуда шел Гусейн.

Он шел быстро, размахивая одной рукой: пустой рукав был аккуратно заправлен в карман пиджака. Он подошел и ловко, одной рукой подхватил девочку.

– Ты опять на своем наблюдательном пункте? – обратился он к дочери, а потом к Сидрат; – Все к тебе бежит… Ты стала раньше возвращаться. Что, больных мало?..

– Ты, Гусейн, не менее наблюдателен, чем Джамиля, – покраснела Сидрат.

– Зато ты совсем не наблюдательная, – заметил Гусейн.

– Сейчас мне легче стало. У меня есть помощница.

– Асият так благодарна тебе, Сидрат, что ты помогла ей поехать учиться.

– Я тут ни при чем, Гусейн. Не я за нее экзамены сдавала.

– Да, взрослые дети улетают из гнезда.

– Как улетают? – вмешалась в разговор Джамиля. – На крылышках? – она весело помахала руками, изображая крылья. – А я тоже улечу?

– Обязательно. Мы тебя на Луну отправим, – засмеялась Сидрат, трогая ее тонкие мягкие волосы.

– Ну, что мы тут стоим? Пошли к нам. Асият такой обед сготовила на прощанье… пальчики оближешь.

– Разве у меня два желудка? Я только что с поля. Косари так накормили, три дня обедать не смогу.

– На косьбе сейчас, как на свадьбе. Весело, – сказал Гусейн и почему-то вздохнул.

Сидрат не успела подумать, почему он вздыхает, не успела ответить, как возле них затормозила машина. Шофер резко открыл дверцу.

– Около Хариколо заводская машина свалилась в пропасть. Один умер. Семеро раненых, – выпалил шофер на одном дыхании.

– Еду! – только и крикнула Сидрат. И вот уже машина, оставляя за собой клубы пыли, исчезла.

…Много трудных дней выпало на долю Сидрат. Но сейчас и она растерялась. Больница была переполнена стонами. В лицо ей ударил запах крови, как только она переступила порог. Молоденький врач, недавно из института, потеряв всю профессиональную степенность, растерянно бегала по коридору.

Сидрат остановилась, приложив ладонь ко лбу, размышляя. Она не знала, с кого начать. Четверо были почти безнадежны. В крови и пыли была их одежда.

– Я не знаю, как до него дотронуться, – жаловалась девушка, подводя Сидрат к одному из них. – Он весь в травмах. – Она говорила шепотом, чтобы больные не услышали ее и не осудили за беспомощность.

И действительно, лицо у него было в ссадинах и синяках. Когда Сидрат, просунув руку ему за спину, попыталась приподнять его, чтобы стянуть окровавленную, изодранную одежду, он застонал и, как куль, повалился на кровать.

– Боюсь, что у него сломан позвоночник, – сказала Сидрат. – Немедленно на рентген. – Она провела рукой по его лбу, освобождая его от слипшихся волос. Что-то знакомое, полузабытое почудилось ей в этих волосах, и в лепке лба, и в сомкнутых веках, что задрожали под ее ладонью. И вдруг, как молния, пронзила догадка: Загид! Неужели он? Сидрат взяла себя в руки; времени для воспоминаний не было. Она завязала маску, до глаз закрыв лицо. Надела белую шапочку, спрятав под ней волосы и брови. Теперь на ее лице жили только глаза. Между двумя белыми полосками – два угольно-черных, блестящих, сосредоточенных глаза.

«Если он очнется и узнает меня, он разволнуется», – подумала она мельком.

Четыре с половиной часа длилась операция. Больной потерял много крови. Как и предполагала Сидрат, в позвоночнике у него оказалась трещина.

После операции Сидрат не пошла домой. Она прикорнула на узкой койке дежурной сестры. А утром, когда серый свет, еще не подсвеченный солнцем, медленно и тяжело вползал в окна больницы, она вскочила и прошла в палату, где лежал он.

Он лежал на спине, лицом к окну. Сквозь смуглую кожу проступала матовая бледность. Она взяла его руку и нащупала пульс. «Не особенно ты изменился с тех пор, – мысленно говорила она ему. – В плечах раздался и лицо отяжелело. Да и виски седые. И все-таки ты прежний…»