Текст книги "Родники рождаются в горах"

Автор книги: Фазу Алиева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 46 страниц)

IX

 
Вдруг свет погас. И тьма раскрыла пасть,
Чтоб на меня и на весь мир напасть.
Но кто-то спичку тонкую зажег
И высветил вокруг себя кружок.
И малый огонек в секунду ту
Всесильную осилил темноту.
Есть даже в спичке очень яркий свет,
Когда вокруг большого света нет.
 
 
* * *
 
 
Кто реку перешел, тому
Росы бояться ни к чему.
 

(Пословица)

Мама вывалила в дуршлаг из кастрюли галушки и слегка ударяла по его краю пальцами, чтобы стекла вода.

– Почему не идет Асият? – Она посмотрела на дверь.

Мы послали Асият к Халун за кислым молоком, чтобы добавить в растертый чеснок. Я хотела сбегать за сестренкой, но Асият сама ворвалась в комнату, хлопая в ладоши. Кувшинчика в ее руках не было.

– Дядя Мажид приехал, дядя Мажид приехал! – кричала она, прыгая.

– Какой Мажид? – не сразу поняла мама.

– Мажид, сын Омардады. Неужели забыла? – смеялась Асият. – У него и пистолет есть и звездочка на шапке. Тетя Халун так плакала, так плакала, когда его увидела!

Мы побежали через дорогу, даже забыв закрыть дверь. Мажид сидел посреди комнаты, не сняв с головы военной фуражки. Халун обнимала сына и причитала:

 
Ты у меня теперь кукушкино яйцо,
Словно один глаз на лице.
Того, кто в беде был нашей стеной,
Того, кто в нужде был нашей опорой,
Нет его, правой нашей руки!
И могилы нет, чтобы плакать
Над ней!
 

Моя мать тоже заплакала и бросилась к Мажиду. Я стояла у двери, не смея подойти. Нажабат вошла в комнату с кувшином, полным молока. Видно, она подоила корову Халун. Сестра ловко процедила молоко, налила в большую кастрюлю и поставила на очаг. Я позавидовала ей, она держалась в этом доме как хозяйка. А меня смущало присутствие Мажида.

– Отец идет! – сказала Халун. – Слышите, скрипят ворота?

Мажид встал и пошел к двери, сильно прихрамывая. Омардада по своей привычке с шумом бросил на пол лопату и тяпку и появился на пороге. Все молча смотрели на него. Омардада растерялся было, потом овладел собой и со всегдашним спокойствием произнес:

– Ассалам алейкум, с приездом, сын мой!

– Валейкум салам, отец! – голос Мажида дрожал.

– Что ты так неожиданно? – в глазах Омардады показались слезы, но, не желая, чтобы их заметили, он нагнулся и стал развязывать чарыки. – Алхамдулиллах, слава аллаху, что хоть один живой вернулся, – шептал он. Кивком головы он показал на ногу Мажида. – Ранен?

– Ранен, отец, – ответил Мажид, снимая фуражку. Голова его тоже была перевязана.

– Ой, и голова разбита? – вскрикнула Халун.

– Пустяки!

– Слава аллаху, Халун, что вернулся. Ведь сын твой был не на свадьбе, – старался улыбнуться дрожащими губами Омардада.

Мы возвращались домой поздно. Гремел гром, молнии пронизывали темноту.

– Дождик! – радовалась Асият, шлепая босыми ногами по лужам.

Когда мы легли, по крыше вдруг так загрохотало, будто там топтался табун лошадей.

– Неужели град? – мама выбежала на веранду. – Аллах, как не вовремя! Ведь зерно сейчас наливается. Каждая градина с куриное яйцо!

Мама не была суеверной при жизни отца. А теперь узнала множество примет.

Она варила первое снесенное курицей яйцо. Если острая сторона оставалась пустой, «не надо спешить с пахотой, – говорила мама. – Иначе урожай будет плохой».

Если резали барана, она, посмотрев на вываренную лопатку, предсказывала хозяину, что его ждет, родится ли в этом доме сын или разразится несчастье. Загадывала она, будет ли богатым урожай, ждет ли счастье ее подрастающих дочерей. В полях она искала целебные растения. Если кто-нибудь порежет палец, она прикладывала к ранке какую-то траву; если на лице появлялся лишай, она тоже знала лекарство среди растений…

И сейчас мама старалась предотвратить грозу. Она читала молитву, подбрасывала камешки, размахивала топором. Не знаю, до каких пор она занималась заклинаниями, мы уснули. Утром я ее уже не застала. Дрожа от холода, я вышла во двор – промозгло, сыро! С улицы доносились стоны, плач.

– Последняя надежда была на урожай!

– Что теперь будет с нами?

– Все несчастья в наш век! – слышала я голоса.

Еще вчера такие зеленые, поля белели от нерастаявшего града. Колосья безнадежно полегли. Сунув ноги в мамины шлепанцы, я побежала к нашей делянке. Все стебельки до единого были прибиты к земле. Мама стояла на коленях, стараясь поднять поверженные колосья. Ее слезы падали на землю. Сейчас она сама показалась мне похожей на побитую градом травинку.

– Что теперь будем делать, мама? – спросила я.

– Не знаю, доченька, не знаю! – ответила она в отчаянии.

Засучив брюки до колен, шагая прямо по нерастаявшему граду большими босыми ногами, поднялся к нам с нижней делянки Омардада. Солнечные лучи, пробившиеся сквозь тучи, играли в капельках, застрявших в лохматой шерсти его папахи. С одной руки на другую он перебрасывал сломанные градом колосья.

– Что делать, Омардада? – мама широко раскинула руки.

– Вслед за горем всегда приходит радость. Будем ждать, Парихан. – Он приложил руку к своему здоровому уху, как бы прислушиваясь.

– Когда же, Омардада, придет эта радость? Аллаха мы, видно, прогневали!

– Парихан, терпение – ключ от рая. Ты только посмотри, как терпелива земля. Чувствуешь, как она плачет?

Удивленная словами Омардады, я старалась услышать плач земли. Но ничего не слышала.

– Земля молчит, Омардада.

– Если бы, доченька, она плакала громко, об этом знали бы все, все, – он погладил меня по голове и пошел дальше по полю.

Солнце пригревало. Пригнутые к земле колоски поднимались у меня на глазах, цветы раскрывались, но картина поникшей зелени по-прежнему вызывала печаль. Вдруг откуда-то донесся стон, и я решила, что плачет земля. Сама того не замечая, я начала громко всхлипывать.

– Патимат, как ты близко все принимаешь к сердцу, совсем как взрослая! – мама вытерла мне слезы. – Еще наплачешься, успеешь. Идем домой, дочка!

На большом камне у аула стоял Мажид и смотрел в поле. У него немного отросла борода. В выутюженной, парадной военной форме он показался мне прекрасным.

– Ты видишь, сынок, разбита земля, погиб урожай, – сказала ему мама.

– Я страшнее видел, Парихан! Мне приходилось топтать израненную, сожженную огнем землю…

– Чтобы аллах послал каменный дождь на Гитлера, который принес людям столько горя! Когда наступит конец этой войне?

– Скоро, Парихан, скоро!

– Ох, забыла я, Патимат, иди одна! Мне надо забежать за бельем, военные меня просили постирать, – сказала мама и пошла по дороге в крепость.

Мажид молчал, и я решила потихоньку уйти домой.

– Подожди! – он повернулся ко мне. Но я не успела и шагу шагнуть, как поскользнулась на размокшей глине и упала. Мажид помог мне подняться. Я смутилась.

– Патимат, я только сегодня заметил, как ты выросла. Когда я уезжал, ты была еще ребенком.

– Прости меня, я побегу! Как я платье испачкала!

Мне очень понравились его слова, что я стала взрослой.

Я прибежала домой, отчистила грязь и подошла к ведру, стоявшему на окне. Там уже завивались стебельки фасоли, а кое-где между листьями прятались цветы.

Вот их град никогда не побьет! Не только фасоль, но и пшеница может расти в комнате!

К возвращению матери из больницы все наши окна были заставлены старыми мисками, кувшинами, треснувшими чашками. Всю свободную посуду я наполнила землей и посадила бобы, зерна пшеницы, даже картошку.

Мама, увидев все это, промолчала, только улыбнулась краешком губ. Но когда вечером пришел Омардада, я от него услышала совсем не то, что ждала.

– Не дело ты задумала. Комнатный огород – это красиво, но бесполезно. Уже не раз я тебе говорил – надо любить птицу в небе и цветок в поле. Вырастить цветок в горшке дома нетрудно, надо научиться выращивать колос на воле, чтобы не боялся ни дождя, ни ветра. Сейчас люди этим-то и заняты. Человек умнее природы – он действует разумно. Скоро мы будем хозяевами и над градом и над дождем…

– А разве, Омардада, все это не воля аллаха? – спросила я робко. – Ты даже за плуг не берешься, не помолившись…

В глазах Омардады зажегся и погас какой-то огонек.

– Конечно, все от аллаха, помимо его воли и волос с головы не упадет. Но я ведь не аллах и не пророк его, а, бывает, могу предсказать, когда ждать дождя, а когда сухого ветра. И без вареного яйца могу посоветовать – пора приступать к пахоте или надо повременить…

– Так откуда ты все это знаешь?

– Это мне, дочка, сама природа подсказывает. Надо только уметь смотреть и слушать. Учиться, дочка, нужно. Без знаний даже аллах не поможет.

– Я забываю о нашем горе, только когда есть работа, – сказала мама, вынимая из мешка груду белья. – Подогрейте, дети, воду. Будем стирать.

Мы с Нажабат теперь часто помогали маме. Сегодня она устала быстрее обычного.

От пота и пара лицо ее отекло и покраснело.

– Иди отдохни. Мы сами закончим стирку, – попросила я, выжимая рубашку незнакомого солдата.

– Не могу я, дети, бросить работу на половине. Вместе взялись, вместе и закончим. Но посмотрите, кувшины пустые, воды нет, – она вздохнула.

– Это из-за тебя, ты сказала, что хватит, – зашипела на меня Нажабат.

– А если ты знала, что не хватит, почему не сбегала к роднику?

– Сбегаю. Я не такая трусиха, как ты, – она взялась за кувшин.

– Я хуже тебя, что ли?! – схватив пустой кувшин, я пошла следом за сестрой.

На улице было темно и страшновато. Когда мы вошли в ущелье, почему-то стало светлее. Но меня пугал каждый куст, каждый камень.

– Смотри, Нажабат, там кто-то идет, – прошептала я.

– Чего ты боишься? – смеялась Нажабат. – Хороша бы ты была на войне. Думаешь, наши в тыл к врагам ходят днем по шоссейной дороге? А вот я ничего не боюсь. Если бы меня взяли на фронт, я бы столько убила фашистов!

– На войне и я не отстала бы от других! – ответила я решительно, но, как я ни старалась взять себя в руки, мне было очень страшно.

Когда мы дошли до утесов, в которых, подобно раскрытым ртам, зияли пещеры, Нажабат предложила:

– Давай-ка проверим себя!

– Как это «проверим»?

– Я пойду одна к роднику, а ты будешь здесь меня ждать. Потом я буду стоять, а ты сбегаешь за водой.

– Мама ждет, Нажабат, некогда. Лучше завтра…

– Омардада говорит, что не надо откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня. Лягушке обещали завтра дать хвост, вот она без него и осталась…

Нажабат не спеша направилась к роднику.

Я закрыла глаза и считала: раз, два, три… Когда же я наконец услышу шаги Нажабат?

Она вернулась.

– Иди теперь ты.

Сперва боязливо, потом все увереннее и увереннее шагала я по скользкой каменистой тропинке. Ай! Что это такое? Под скалой я увидела великана, он двигался мне наперерез. Я громко закричала. Мой испуганный вопль повторили скалы. Вмиг рядом со мной очутилась Нажабат.

– У тебя сердце заячье! – сказала сестра сердито.

– Да, оно чуть-чуть не разорвалось! Я увидела такого страшилу.

– Никого тут нет! Ты просто трусиха! Думаешь, мне не больно, когда я втыкаю в кожу иголку? Дома я покажу тебе мою руку, только смотри маме не проговорись, что я собираюсь уехать на фронт, а то она раньше времени будет волноваться.

Мне стало стыдно. Младшая сестра готовится на войну! Я вспоминала ее поступки, которым прежде не придавала значения. Как-то рано утром я увидела Нажабат, босиком бегающую по снегу. Я тогда ее расспрашивала, она сказала, что мне померещилось. Сколько раз она уходила ночевать к Омардаде, а теперь я узнала, что она одна бродила по лесу, карабкалась по скалам.

Дома Нажабат засучила рукава: кожа повыше локтя была в красных крапинках.

– На, воткни сюда! – протянула она мне иголку.

– Ты что, с ума сошла?

– В газете было написано, как фашисты одной школьнице загоняли под ногти иголки, а она молчала. Вот посмотри, – сказала она и поднесла иголку к руке.

Я зажмурилась и прикусила губу.

– И ты попробуй! – настаивала сестра.

– Нет! Лучше ночью снова пойду в лес.

– Правда? – крикнула она, и в ее глазах блеснула радость. – Теперь будем ходить за водой только по ночам. Сегодня пойдем со стороны дома Исы.

Я согласилась. Одержимость сестры меня пугала больше, чем ее мечта убежать на фронт. Я, несмотря на свою робость, не хотела оставлять ее одну. Три ночи подряд мы ходили к роднику потихоньку от мамы. Наши «прогулки» постепенно затягивались. Нажабат заставляла меня взбираться на скалы, лазить в овраги. Сколько разных ролей мне пришлось сыграть в эти ночи! Чаще всего я была немецким генералом, допрашивавшим партизанку Нажабат.

Вот и сегодня мы вышли из дому. По составленному днем плану нам предстояло вброд перейти реку и подняться к лужайке у подножья горы. Оставив меня там, Нажабат хотела одна побывать в заброшенном доме Шабагилава. Трусила я все меньше, но боялась за сестру. Все-таки она была младше, как бы с ней чего не случилось. На этот раз она быстро прибежала назад, запыхавшаяся и испуганная. Потянула меня за руку, я, спотыкаясь, побежала за ней. Вскоре мы оказались у двери заброшенного дома.

– Молчи, Патимат, – шепнула мне сестра.

– Что такое? – Я изо всех сил сжала руку Нажабат.

В доме плакала женщина. И вдруг я услышала противный голос Жамала:

– Перестань! Если ты сама ничего не понимаешь, слушай других.

– Ты меня обманул! – задыхаясь, говорила женщина. – Я опозорила себя, свой род, весь аул… Убей меня! Лучше умереть, чем смотреть честным людям в глаза. – Рыдания звучали сильнее.

– Кто она? – спросила я.

– Не знаю!

Не оглядываясь, держась за руки, стремглав мы побежали в аул. Во дворе нас увидела мама – она вышла из хлева с зажженной коптилкой в руках.

– Ходила смотреть, не отелилась ли корова. А где вы пропадали?

– Гуляли, – слукавила Нажабат. – Воздухом дышали…

Я боялась новых вопросов и сказала первое, что пришло в голову:

– Скоро отелится?

– Думаю, что совсем скоро. Поди, Патимат, подогрей воду.

– Скоро у нас будет свое молоко, сыр, масло! – хлопала в ладоши Нажабат.

До восхода утренней звезды бегали мы то в дом, то в хлев к корове.

– Моя белолобая, рогатенькая! – приговаривала мама, поглаживая ее по вздутым бокам.

Вдруг корова громко замычала.

– Скорее воды! – распорядилась мама.

Когда с помощью Нажабат я притащила полное ведро воды, дверь в хлев оказалась закрытой. Мы постояли в недоумении, но вскоре дверь распахнулась настежь.

– Посмотрите, какой славный теленочек, – сказала мама. Мокрый, лопоухий теленок, пошатываясь, стоял у стенки на тоненьких ножках.

– У него на лбу полумесяц! – крикнула Нажабат, нацеливаясь, как бы поцеловать его во влажный носик.

Утром, когда Асият проснулась, теленок, накрытый большой корзиной, грелся у очага.

– Асият, гляди! – я подняла корзину.

– Ой, теленок! – сестра быстро соскочила с постели.

– Теленок, теленок! – пританцовывала Нажабат.

– Дай аллах Омардаде, Халун и их сыну столько лет жизни, сколько шерстинок в шкуре теленка! – сказала мама.

– А мы-то забыли их обрадовать! Ведь теленочек родился у телки, что нам подарил Омардада! – Нажабат уже мчалась к ворогам. – Сейчас я скажу им, скажу о теленке!

X

 
Как рыба, скользкое
Сердце мое.
Чешуйками острыми
Колет оно.
Держи его крепче,
А если выскользнет —
Исчезнет, как в море,
Уйдет на дно.
 
 
* * *
 
 
В бумагу огонь не завернешь.
 

(Пословица)

За невеселыми холмами поднимались седые головы высоких суровых гор. Должно быть, им было скучно одним там, в вышине, и они порой роняли скупые, холодные слезы. Капли соединялись в ручейки, и вот на груди одного из великанов рождалась шумная река. Она с грохотом сбегала вниз, с разбегу ударялась о скалы, глотала небольшие валуны, с корнем вырывала и тащила за собой слабые, прицепившиеся к скалам кустики. Своенравная река думала, что все ей под силу. Но вот налетела она на крепкое ореховое дерево, не зная, как глубоко вошло оно в землю корнями, как широко раскинулись его ветви. С размаху ударившись о толстый могучий ствол, река отпрыгнула. Орех стоял недвижимо, ни один лист не дрогнул на ветке. Река, собрав силы, вновь атаковала дерево, и снова отпрянули усталые волны.

Я глядела на быструю горную речку, повторяющую свои наскоки, и вспоминала слова Омардады: «Дерево держат корни, а человека – люди».

У нас, школьников, сегодня экскурсия на строительство электростанции. Мы знаем со слов учителя, что скоро электростанция «войдет в строй» и в ауле зажгутся лампочки, заработает мельница. Но сейчас не это волновало меня. Я думала об экзаменах, вынула из сумки физику и стала учить.

Я оторвалась от учебника, чтобы отбросить мешавший мне камень, и увидела рядом с собою Алибега с белой повязкой на руке.

– Что с твоей рукой?, – спросила я.

– Ничего, – ответил он, покраснев.

– Если ничего, почему она забинтована?

– Просто так.

– Просто так ничего не бывает. Покажи мне…

– Сейчас еще не могу, потом, – сказал он, срывая травинки здоровой рукой.

– Ну и не надо! – обиженная, я снова опустила глаза в книгу.

– Все мои секреты связаны с тобой, Патимат, – начал он.

– Не мешай мне заниматься!

– Хорошо, не буду.

– Помогаешь только одной Патимат, – затараторила подбежавшая Хафизат. – Можно хоть одну минуту и о других подумать. – Она протянула ему листок с задачей по физике.

– Дай сюда! – сказал он не очень вежливо и, взяв бумажку, пробежал ее глазами. Я делала вид, что не обращаю на них внимания.

– Еще что тебе нужно? – спросил он, быстро объяснив решение и желая отвязаться.

– Ничего! – ответила Хафизат и, будто назло, осталась сидеть с нами.

Алибег сердито рвал траву, вскакивал, опять садился. Наконец отошел от нас к своему приятелю и шепнул ему что-то на ухо. Друг крикнул:

– Хафизат, иди сюда, ты мне очень нужна!

Она догадалась о хитрости Алибега, В глазах ее вспыхнула обида. Она убежала, а Алибег сел снова рядом со мной. Я не знала, куда мне смотреть, будто совершила что-то позорное. Мне не понравился поступок Алибега.

– Сидит на месте, хоть огонь под ней разводи! – сказал Алибег, глядя вслед Хафизат.

– Зачем ты ее обидел?

– Почему она, как телохранитель, всюду за нами таскается?

– Не желаю этого слышать! Сиди один! – Я вскочила на ноги, взобралась на холмик и снова раскрыла книгу. Хотя глаза мои бегали по строчкам, я ничего не понимала. Мне было жаль обиженную Хафизат. Надо бы подойти к ней, поговорить о чем-нибудь постороннем, немного успокоить. Но я твердо знала, что не сделаю этого. Хафизат самолюбива, нельзя показывать, что я заметила ее огорчение. Она и так никогда не забудет, что Алибег был груб с ней при мне.

– Патимат! – снова услышала я рядом голос Алибега.

Не успела ему ответить – он протянул мне руку, с которой снял бинт.

– Ты обжегся? – я с ужасом глядела на вздувшуюся, покрасневшую кожу.

– Посмотри повнимательнее!

У основания большого пальца я увидела татуировку: буква «П» была вписана в букву «А», будто обнимавшую ее.

– Зачем это? – только и могла я вымолвить.

– Сам понимаю, что это глупо.

Я отвернулась. Я не понимала, почему плачу. От моих слез покрывались расплывающимися пятнами страницы лежавшей на коленях книги. Какой-то неясный голос шептал на ухо: «Впереди счастье!»

Вечером, вернувшись домой, я бросила на стол учебник и взяла стихи.

 
О тростник, что растет на далекой земле!
О тростник, с белым сахаром в белом стволе.
Есть ли в мире хоть что-нибудь слаще тебя?
Есть:
Любовь, пришедшая в юности!
 

Мне казалось, что эти строки написал кто-то для меня, сейчас, сегодня, а не много лет назад! О, безыменный поэт прошлого, как ты мог угадать мои мысли, понять чувства? От лирических размышлений меня отвлек голос Омардады.

Старик зашел к нам вместе с Халун.

– Не спите еще, Парихан?

– Что вы, еще рано, – ответила мама.

– А где Патимат?

– Экзамены ее совсем замучили. Ни ночью сна, ни днем покоя! Пришла с экскурсии, занимается в той комнате.

– Молодец! – похвалил Омардада. – Человек с детства должен к любому делу относиться серьезно.

Мама вздохнула.

– Она такая же беспокойная, как и я. Всякая мелочь ее трогает. Ну, а как у вас? Я сегодня Мажида встретила рано утром в поле, а он ведь еще и на работу поступил. Что, если его раны от двойной нагрузки вскроются?

– Не хотел я, Парихан, чтобы он шел работать в военкомат, – сказал Омардада. – Если каждый, кто возвращается из армии, пойдет работать в учреждение, что будет с землей? Скучает земля по сильным мужским рукам…

– Ради аллаха, Омар, перестань, – перебила мужа Халун. – Как заведешь разговор о земле, конца не жди!

– Ладно, Халун, ладно! Мы, Парихан, сегодня не просто поговорить зашли. Сперва иголка, потом нитка. Мы к тебе по делу, сразу скажу. Если ты не против, и дочка твоя согласится, мы хотим, чтобы Мажид стал твоим сыном, а Патимат нашей дочкой.

– Ой, да Патимат еще ребенок! – вскрикнула мать. В ее голосе звучали гордость и растерянность.

– Конечно, Мажид намного старше Патимат. Но, Парихан, это не так уж плохо. Ты была моложе Ахмеда лет на десять, да и я старше Халун года на два.

– Года на два?! – возмутилась Халун. Возраст был ее слабым местом. Толком никто и не знал, сколько ей лет. В каждом новом году Омардада говорил: «Мы все стали старше на год, а Халун моя ровно на столько же моложе». И сейчас Халун не на шутку рассердилась. – Это самое малое, если ты старше меня лет на пятнадцать. Вспомни, ты совсем седым женился.

– Раз вышла за такого, значит, тебе нелегко было найти мужа, – шутил Омардада.

– Да я просто тебя пожалела!

– Благодарю тебя, Халун, если бы не ты, так и остался бы холостяком. Ну, об этом мы поговорим дома. Всему свое время. Парихан, прошу тебя быть откровенной, – голос Омардады прерывался. – Если тебе не нравится то, о чем мы с Халун говорим… Может, у тебя другие виды на будущее твоей дочери, скажи нам прямо! Не пойдем наперекор счастью Патимат, мы ведь родственники и друзья. Свою надежду мы тогда схороним. Будем считать, что между нами не было этого разговора. Мы тебе ничего не предлагали, ты ничего не слышала… И злости не затаим…

– Созревшими колосьями клянусь, я не могу представить другую девушку хозяйкой в нашем доме, – добавила Халун.

– Вай, вай, Омардада! Я никогда еще не думала, что Патимат уже невеста! – мама разволновалась. – Выросла она быстро, как трава на плодородной земле, а ум-то у девушек приходит с годами. После окончания школы она хочет ехать учиться. Если Мажид ей нравится, а она ему, я буду только радоваться… Ваш сын мне не чужой, а моя дочка вам как своя. Но много лет надо еще ждать.

– Нам сейчас ничего и не нужно, – ласково говорила Халун. – Пусть учится. Кто-кто, а мы не против знаний. Пока идет война, пока сын не совсем здоров – какая может быть свадьба. Он и сам так думает. Мы зашли просто поговорить.

– Зятя желаннее, чем Мажид, мне не найти, а родителей лучше, чем вы, дочка моя не сыщет. Пусть будет так, как вы хотите.

– Я знал, что ты мне так ответишь, – заметил Омардада. – Но я прошу об одном. Нельзя сговариваться за спиной у невесты. Теперь не старое время, ты спроси у дочери. Если она не против, будем считать дело решенным. Муж и жена, Парихан, как два крыла, если крылья не машут согласно, птица не полетит!

– Не хочется мне оглашать наше решение, Омардада! – сказала мама. – Пусть все останется между нами. Мне жаль одетую в траур Пари. Пожалеем ее, помолчим…

– Что поделаешь, Парихан, живые умирают, мертвые не встают. Я сказал матери Пари, что им пора выдавать дочь замуж. Я не хочу, чтобы из-за смерти моего сына вся ее жизнь была поломана.

– А я не теряю, Омар, надежду, пусть Пари еще подождет.

– Надежды никто не в силах отнять у лютей. Но нельзя и мешать счастью Пари из-за нашего горя. Положить на ее дороге камень я бы никогда не решился. Она живой человек. Жизнь и ей должна улыбнуться. Спокойной ночи, Парихан.

Я услышала скрип закрывающейся двери.

Мама вошла ко мне в комнату и посмотрела так, будто видела меня впервые. А в моем сердце слились в одну буйную реку сотни бешеных горных потоков…

Мне мерещилась рука Алибега, на которой огнем горели две буквы. Рядом возникал высокий, стройный, обычно молчаливый, но каждым словом метко попадающий в цель Мажид.

– Хватит тебе читать, дочка, – сказала мама, присаживаясь на моей кровати. – Вот приходили… Омардада и Халун…

Мама не стала продолжать, я ее ни о чем не спросила… Помолчав, она вышла.

Долго раздумывала я, но так и не решила, кого из двух я могла бы выбрать. Как родного, любила я Мажида, хранила его фотографию, вырезки из фронтовых газет, слушала его рассказы о войне. Засыпая, я представляла его военным полководцем Отелло, а себя скромной и благородной Дездемоной.

Но во сне я увидела Алибега. Мы ссорились. Вдруг он взмахнул рукой, и с нее, оставляя за собой хвост, как комета, соскользнула буква «П» и упала в реку. Алибег сорвал с себя одежду и с высокой скалы прыгнул вниз.

– Алибег! Алибег! – я проснулась от собственного крика. И решила сказать маме, что люблю только его.

Подперев подбородок рукой и думая о событиях вчерашнего дня, сидела я за партой и смотрела в окно. Голос учителя доносился до меня, как из другого, далекого мира. Я шептала строки любимых стихов:

 
Ты, птица, не знаешь, что значит беда, —
Где выше гора, туда и летишь.
 

– Повтори, Ахмедова, что я сейчас объяснял, – услышала я голос учителя.

 
Ты, рыба, не знаешь, что значит тоска, —
Где глубже река, туда и плывешь, —
 

сказала я вслух.

– Если так дальше пойдет, далеко ты оставишь за собой Гамзата! – под общий смех сказал кто-то из мальчиков.

– Садись, Патимат, и повнимательнее слушай, – рассердился учитель.

Руку подняла Хафизат.

– Я расскажу, хорошо?

Бросив на меня уничтожающий взгляд, она подошла к доске. «Вот я какая!» – как бы говорила она своей улыбкой. Хафизат была толстенькой и всегда напоминала мне поднявшееся на дрожжах тесто.

– Хорошо, Хафизат! – похвалил учитель.

Она снова окинула меня торжествующим взглядом и села на свое место. Я решила ей отомстить и, как только раздался звонок, крикнула:

– Алибег, пойдем домой!

Хафизат побледнела и вопросительно посмотрела на Алибега. Нет, теперь не гордая улыбка была на ее губах, они жалко скривились.

Алибег, опершись руками на две парты, прыгнул ко мне. Хафизат наклонила голову, притворяясь, что укладывает книги и тетради в портфель.

– Я пойду полем! – сказала я Алибегу.

– Я тоже с тобой! – отозвался он покорно.

– Ты же видишь, сколько там людей! До свидания! – крикнула я и побежала через лужайку. Мне хотелось сегодня пройти по полю одной, подумать обо всем хорошенько.

Мне помешал Мажид.

– Чем ты так озабочена, Патимат? – спросил он, догнав меня.

– А я вовсе и не озабочена, – ответила я резковато. После моих ночных раздумий мне пока не хотелось разговаривать с Мажидом.

– Посмотри, Патимат, сегодня я первый день снял повязку. – Он показал мне большой красный рубец на голове.

– Чем ты был ранен, Мажид? – вскрикнула я.

– Осколком от бомбы!

– И на ноге у тебя тоже такая рана?

– Рану на ноге я тебе не покажу, Патимат, – он вздохнул. – Ты не можешь себе представить, как я на фронте тосковал по такому тихому дню. Наше поле, наши горы все мерещились мне. Ведь от этой крутой тропинки до границы Германии тянулась моя дорога. Мечтал дойти до Берлина, но народная пословица гласит: «Не знает сабля сожаленья, у пули не бывает зренья». Я не дошел…

Я с сочувствием смотрела на него.

– Ну, хватит про войну, – он будто от чего-то отмахнулся. – Поговорим о веселом. Кем ты хочешь быть, Патимат?

– Не знаю… Еще не знаю.

– Я думаю, что ты станешь артисткой.

– Артисткой?!

– А почему ты удивляешься? По-моему, у тебя большие способности к этому.

– Откуда ты это взял?

– Я видел, как ты репетировала роль Умайганат. Но не смог понять, кто твой Айдемир.

– Ты это скоро поймешь! – сказала я, немного рассердившись.

Мы действительно репетировали пьесу Гамзата Цадасы «Айдемир и Умайганат». Роль главной героини досталась мне, а Алибег должен был играть Айдемира. Я готовилась к спектаклю, как к большому событию. Перед сном и до школы три-четыре раза я повторяла свою роль. «Как Мажид мог это узнать? Неужели он за мной подглядывает?»

– Почему ты так смутилась? Ты же не для себя учишь роль, выйдешь в конце концов на сцену.

– Вот и подождал бы, пока я выйду на сцену! Нечего было следить за мной. Если ты уж так хочешь знать, кто Айдемир, сейчас же скажу. Это Алибег. Как ты об этом не догадался с твоими способностями разведчика?

– Вот ты и рассердилась. Напрасно я тебе сказал. Теперь уже больше не увижу тебя в окне.

– Да, наперед буду умнее! – я улыбнулась. Должна же была я догадаться, что против моего окна веранда разведчика!

Расхохотавшись, я пошла вперед, но Мажид не побежал за мной и не крикнул «подожди!». Он медленно шел следом, на одной руке нес свой китель, а в другой держал мою сумку.

– Отдай сумку! – я обернулась, раздосадованная тем, что он не попытался меня задержать.

– Отними сама! – он помахал ею, смеясь, но вдруг побледнел, рука его так и застыла в воздухе. С большой связкой сена за спиной к аулу шла Пари. Мажид сел на траву, рядом с ним села и я.

– Переждем, Патимат, пока она пройдет. Не могу я смотреть на ее печальное лицо. Если бы меня девушка так полюбила, как Пари Сайгида, не жалко было бы за нее жизнь отдать.

Я, не отвечая, смотрела в сторону аула. Алибег стоял на крыше своего дома и, приложив руки к глазам, как в бинокль, глядел на нас.

Мама постоянно хвалила Омардаду, перечисляя достоинства Халун, Мажида, покойного Сайгида.

– Что бы мы делали, если бы не Омардада! И Мажид весь пошел в отца, такой умный, добрый, отзывчивый…

– Уж очень ты, мама, часто последние дни напоминаешь мне о доброте Омардады. С какой стати ты решила взвешивать все его достоинства? – вспылила я, взяв в руку два кувшина, чтобы идти к роднику.

– Люди бывают разные, – продолжала мама, будто не замечая моей горячности. – В твоем возрасте так легко ошибиться. Чтобы угадать, каким будет сын, надо смотреть на отца.

Один кувшин выскользнул у меня из руки и разбился.

– Ой, мама! – вскрикнула я.

– Сама жизнь тебя учит, Патимат, – сказала она. – Нельзя в одной руке удержать два кувшина.

Рано утром я пошла косить. К полудню вернулась домой с охапкой травы. Нажабат поставила на керосинку вчерашний суп из чечевицы, отложив чулки, которые штопала для младшей сестренки.

– Тебя Асият встретила? Она побежала за тобой. Уже три раза звали на репетицию. Сегодня вечером спектакль. Ты что, забыла? Почему так долго задержалась в поле?

– Хотелось все закончить…

Не успела я умыться, как вошел Алибег.

– Патимат еще не пришла? – спросил он, не заметив меня.

– Пришла, а что? – ответила я.

– Ты, я вижу, совсем не волнуешься! Собирайся, сейчас будет генеральная репетиция в клубе.

– Подожди, умоюсь.

Вдруг керосинка вспыхнула, пламя поднялось до потолка. Нажабат отбежала в угол комнаты.

– Бегите на веранду! – крикнул Алибег.

Он схватил керосинку, казалось, что он держит в руках огненный столб.

– Алибег! – завопила я.

– Бросай! Бросай! – кричала Нажабат.

Алибег через открытое окно прыгнул на веранду и выбросил пылающую керосинку на улицу.