Текст книги "Родники рождаются в горах"

Автор книги: Фазу Алиева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 46 страниц)

Праздник начинался с наступлением сумерек. Еще утром Сидрат натаскала на крышу соломы: никогда еще она так не ждала вечера. Выбегая на веранду, все смотрела в небо: не пора ли? Как только появится первая, одна-единственная звездочка, можно разжигать костер. И вот она появилась – эта светлая точка в большом небе. И сразу же один за другим вспыхнули огни на крышах. Сидрат, хлопая в ладоши, три раза перепрыгнула через свой костер, а бабушка, что-то причитая, бросала полные пригоршни орехов в дымоходную трубу. Со всех сторон звучали голоса женщин:

 
Дай, аллах, чтобы зимою
Было холодно не слишком,
Чтоб под снежной пеленою
Спали травы до дождя.
Чтоб земля их согревала,
От мороза сберегала,
Как лелеет мать в утробе
Нерожденное дитя.
 

Потом ребята собрались на школьном дворе. Оттуда начиналось шествие по аулу. Каждый держал в руках зажженный факел. Сидрат тоже несла факел и пела вместе со всеми: «Салам тебе, белая зима». В звонком воздухе, прихваченном первым морозцем, слышно было, как потрескивают костры на крышах. Ветра почти не было, и пламя стояло высоко и прямо. Сидрат чувствовала, как ее щека, с той стороны, где факел, горела.

Вдруг все завизжали и бросились врассыпную. Это хозяйка с крыши плеснула в них водой. Так полагалось по обычаю. А потом хозяйки спускались и привязывали к древку факелов шелковые разноцветные лоскуты. Было уже за полночь, когда ребята, закончив шествие по аулу, взобрались на гору.

Сидрат, ставшей в этом году школьницей, в первый раз разрешили подняться сюда. В первый раз она видела этот костер так близко. Какой же он огромный, даже страшно. Казалось, искрами от него можно спалить весь аул. Но аул был далеко внизу, искры же взлетали в небо и гасли. Взрослые и дети танцевали вокруг костра. На углях пекли картошку и, перебрасывая с руки на руку, передавали друг другу. Потом, когда пламя стихло и костер из большого стал маленьким, кто-то первым, разбежавшись, прыгнул через него. За ним второй, третий. Вот уже выстроилась целая очередь. Ведь поверье гласило: тот, кто в первую ночь зимы трижды перепрыгнет через костер, собранный из топлива всего аула, освободится от всех недугов. Говорили даже, что маленький ростом вырастет, тот, кто плохо видит, получит глаза беркута, тот, кто плохо слышит, – уши совы.

Сидрат смотрела на ловкачей, прыгающих через костер. И каждый раз, когда кто-то взлетал над ним, замирала: а вдруг упадет в огонь?

Рашид стоял рядом и тянул ее за руку. Но она не решалась.

– Оставь ее, Рашид. Она еще маленькая. Не дай аллах, что-нибудь случится, – остановила его мать. Она тоже пришла сюда, так как боялась за своего единственного сына.

Тогда Рашид отошел от нее, готовясь к прыжку. А в это время Гусейн подхватил девочку под мышки и вместе с ней трижды перепрыгнул через костер: Сидрат даже испугаться как следует не успела.

– Ай да Гусейн. Молодец Гусейн! – все захлопали в ладоши, радуясь, что и Сидрат теперь оставила на горе свои недуги. Только один Рашид не радовался. Засунув руки в карманы брюк, он исподлобья смотрел на Гусейна. Ему было больно, что Гусейн держал на руках Сидрат, и обидно, что не он, а Гусейн сумел перепрыгнуть с ней через костер. Сидрат, придя в себя, тоже рассердилась на Гусейна. «Хорошо, хоть отца здесь не было. Что бы он сказал, увидев ее на руках у чужого мальчика».

Увидев нахмуренного Рашида, Гусейн тоже смутился. Он опять подхватил Сидрат и поставил ее рядом с ним, сказав виновато:

– Теперь Сидрат тоже не будет больше болеть.

Рашиду понравилось, что Гусейн поставил Сидрат рядом с ним, и он улыбнулся.

Похолодало: то ли оттого, что костер стал гаснуть, то ли оттого, что близился рассвет. Но расходиться нельзя было до тех пор, пока огонь не превратится в пепел. Когда же наконец задорно прыгающие красные языки отлеглись серым пеплом, все закружились вокруг остывающей золы, приговаривая:

 
Не зола, не пепел,
А золото пшеница.
Не зола, не пепел,
А плоды на ветках.
 

Набирали полные пригоршни теплой золы и рассыпали по горе со словами: «Пусть в домах будет много добра, а в сердцах много радости, а губы пусть согреваются улыбкой».

Так, напевая песни и прыгая с уступа на уступ, они спустились на поляну; она начиналась сразу же у подножия и была похожа на распростертое крыло орла.

Сидрат увидела большой камень. Возле него лежало много шапок. Разных – старых, выцветших от солнца и ветра, и совсем новых. Видно, их положили здесь недавно. Они еще не успели ни запылиться, ни намокнуть от дождя и снега.

– Что это за камень? – удивилась Сидрат. – И откуда здесь столько шапок?

– Неужели не слыхала? – в свою очередь, удивился Гусейн. – Здесь же Надыр-шах казнил нашу односельчанку Жавгарат. Нам учительница рассказывала. Видишь вон ту кепку? Это я положил у могилы.

– А для чего, Гусейн? – тихо спросила Сидрат.

– Как бы тебе сказать? Ну, понимаешь, этим мы хотели выразить свое преклонение перед ее мужеством.

– А что она сделала? Расскажи, Гусейн, – попросила Сидрат.

Их окружили ребята.

– Правда, расскажи, – просили и они.

– Ну что ж, если вы хотите… – ответил Гусейн важно. Он вообще-то любил рассказывать разные истории, только всегда приукрашал их. – Так вот, – торжественным голосом начал он. – Здесь лежит героиня Жавгарат, победившая сорок воинов.

– Ха-ха-ха, сорок воинов, – ребята недоверчиво переглянулись.

– Ну, да, что же здесь смешного? – растерялся Гусейн.

– Он еще спрашивает, что здесь смешного. Ой, держите меня. Ой, умру… – смеялся самый большой из мальчиков.

– Может, ты лучше расскажешь про сорок волков, – крикнул кто-то.

– Чего пристали? – рассердился Гусейн. – Я же тогда маленький был. Еще и в школу не ходил.

Он густо покраснел: понял, почему смеются ребята.

Однажды в детстве с ним произошел такой случай. Мать отправила его в горы отнести еду для отца. Погостив у чабанов, он возвращался домой рано утром и встретил ребят, которые шли в горы за ягодами.

– Ты откуда? – спросили ребята.

– Ой, что было, – отвечал Гусейн. – Я шел от чабанов и по дороге заблудился. Попал в дремучий лес. Там было так темно, хоть глаз выколи.

Ребята прыснули.

– Ты, наверное, во сне заблудился. Ведь вчера месяц был.

– Дайте мне досказать, – обиделся Гусейн. – Много вы понимаете. Деревья до самого неба росли, вот и закрыли месяц. Так вот, иду и палкой чабанской вокруг шарю, чтобы не споткнуться обо что-нибудь. И вдруг слышу ужасный вой. Будто треснула земля и все деревья повалились. Гляжу и вижу: из-за деревьев выскакивает стая волков. Сорок штук. Пасти открыты, клыки сверкают, шерсть на шкурах дыбом стоит. Другой бы умер от разрыва сердца. Нет, правда, умер бы. Стою я и думаю: какой же я мужчина, если сорока волков боюсь. Сорвал я с головы свою папаху и бросил ее волкам. Они вцепились в нее, а я в это время с палкой на них бросился.

– Не бреши лучше, – остановили его ребята, – все равно ведь не поверим. Не такие мы дураки. Сорок волков…

Гусейн нахмурил брови и немного помолчал.

– Ну пусть не сорок, – сказал он примирительно. – Но клянусь, не меньше тридцати было.

– Сочиняешь, сочиняешь, – снова закричали ребята.

– Клянусь, их было двадцать штук.

– Валяй, сочиняй дальше!

– Даю честное слово, два-три волка все же было, – сказал Гусейн. И упавшим голосом добавил: – Когда я шел обратно, кто-то закричал в горах.

– Это мог быть и не волк, – заметили ребята.

– Но мне было так страшно, что крик этот волчьим показался, – чуть не заплакал Гусейн.

С тех пор ребята прозвали его героем сорока волков и часто напоминали ему об этой истории. Вот и сегодня вспомнили, когда он начал было рассказывать о Жавгарат.

– Ну, если вам не интересно… – обиделся Гусейн.

Только тогда ребята притихли и столпились вокруг него, приготовившись слушать.

– Так вот, – начал Гусейн. – Когда Жавгарат было шестнадцать лет, на одной свадьбе какой-то человек убил ее отца. У них в роду не осталось мужчин, и некому было отомстить за ею кровь. Когда хоронили отца, девушка слышала, как причитали плакальщицы:

 
И шапка твоя сгниет на гвозде:
Ведь нет у тебя сына, чтобы надеть ее.
И бурку твою съест моль:
Ведь нет у тебя брата, чтобы носить ее.
И враг твой, не боясь мести,
Перед домом твоим станет ходить:
Ведь нет в роду твоем мужчины,
Чтобы оружием встретить его.
 

Тогда Жавгарат втайне от матери научилась владеть оружием и убила кровника. Не из-за угла, не в спину, а в равном рукопашном поединке. В тот же день она сняла платок и запрятала косы под мужскую папаху. Надела бурку отца и пошла стеречь табун отцовских лошадей. Однажды в горах ей встретился отряд прославленного силача Турчилава. Не зная, что перед ним девушка, он вступает с ней в единоборство и оказывается побежденным. Оскорбленный, он удаляется и целый год готовятся к мести. Когда же Турчилав появляется во второй раз, Жавгарат, побежденная им, срывает с головы папаху и признает его достойным женихом.

Счастливо жили они. Долго ли, мало ли – неизвестно. Но войной пошел на Дагестан Надыр-шах. Турчилав встал во главе горцев, и одно его имя приводило в трепет врагов. Когда же он погиб в рукопашном бою, Жавгарат заменила его. Она сама пришла в лагерь врагов и вызвала на поединок воина, который убил ее мужа.

Не догадываясь, что перед ним женщина, тот принял вызов. Жавгарат отрубила ему голову. Тогда на нее напал целый отряд. Сорок воинов. Подумайте только, одна против сорока воинов, – голос Гусейна дрогнул. – Вот какой женщиной была наша односельчанка. Она погибла здесь…

– Неужели погибла? – воскликнула Сидрат, в голосе ее звучали слезы.

– И тогда горцы отрубили от скалы этот камень и положили здесь. – Гусейн встал на колени перед камнем, и все ребята тоже встали на колени и долго стояли так в молчании. Сидрат, сняв с головы свой красный платочек, осторожно положила его рядом с папахами на твердую, схваченную первым морозцем землю.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Как ни старался Омар, как ни следил за дочерью острыми черными зрачками из-под насупленных бровей, как ни наказывал своей матери, бабушке Сидрат, не спускать глаз с внучки, дружба между ней и Рашидом все крепла.

Достанет Рашид интересную книжку и, «проглотив» за ночь, тащит Сидрат: пусть и она почитает. А сколько потом споров о прочитанном. Сидрат, бывало, возится в огороде, а Рашид сидит на камнях забора, нагретых солнцем, и, болтая ногами, смотрит на нее сверху. Но стоит появиться вдали знакомой бурке, ныряет в кусты, а порой и в… крапиву.

Когда Сидрат, подметая пол или моя посуду на веранде, слышала в соседнем дворе голос Рашида, сердце ее радостно замирало. Даже в их мрачном доме стало как будто не так мрачно, а все оттого, что рядом жил Рашид.

Это была только дружба. Только наивная школьная дружба. А когда она перешла границу? Когда обернулась чем-то другим, самым важным на свете?

Сидрат ходила в восьмой класс, когда Рашида, окончившего десятый, призвали в армию. Однажды в знойный летний день Сидрат возвращалась со своего огорода. Их участок, как и у всех, находился за аулом, там, где кончались дома и начинались горы. Там, у подножия, и обрабатывали землю. Сидрат шла медленно, разморенная жарой, в белой косынке, повязанной низко на лоб. Но и сквозь косынку пекло солнце. Шла и загребала ногами пыль. В руках она несла маленький мешочек с зелеными бобами, а на спине – свежее сено для коровы. «Скорее бы каникулы кончились, – думала она, оглядывая пустые дворы, – а то скучно дома. Все подруги на поле или на огороде, даже поговорить не с кем».

Дома по-прежнему было сумрачно. Одна бабушка согревала сердце Сидрат. Но и она от нежданной беды раньше времени состарилась: плохо видела, плохо слышала. Отец молчал. Его редкие фразы были короткими и суровыми, как приказ.

Правда, кое-что все-таки изменилось в доме за эти годы. У Сидрат появилась мачеха. Ее звали Рахимат. Открытая, душевная, она не умела держать зло в сердце, а мед на языке. Придя в этот дом, Рахимат старалась, как могла, сделать его уютнее, теплее. Хотела понять и девочку, хотела, чтобы отец был с ней поласковее. Но, тихая и покорная, она не могла побороть мрачное упорство Омара. Сближению с падчерицей мешало и то, что Сидрат хорошо помнила свою родную мать. В памяти ее жил образ нежной женщины с золотыми косами, с глазами цвета меда, с ласковыми руками…

Потому Сидрат и не могла назвать мачеху мамой, хотя знала, как страдает от этого Рахимат, как, не имеющая своих детей, ждет от нее этого слова. Знала и жалела Рахимат, как по-своему жалела и отца, и дедушку. Но ничего поделать с собой не могла.

В тот летний день, подходя к дому, она случайно бросила взгляд на соседний двор и заметила там, на веранде, парня в солдатской гимнастерке.

«Кто бы это мог быть?» – в первый момент удивилась девушка. И вдруг лицо ее залила краска, она поспешно отвернулась, будто тот, кто был на веранде, мог это заметить. Уже взявшись рукой за дверь, она снова оглянулась украдкой, и ей показалось, что и парень обернулся и смотрит в ее сторону.

Сидрат влетела в дом и, встав на цыпочки, закружилась по комнате. Вдруг, будто увидев себя впервые, она застыла перед зеркалом. Из его глубины на нее смотрела взрослая девушка: блестели черные волосы, лоб, щеки, шея были цвета молока, смешанного с цветом зари. В больших глазах, казалось, переливался свет. А на самом дне таилась печаль. Это была не броская красота, а простая и скромная, как сама природа.

До этого момента Сидрат не замечала своей внешности, не знала, красивая она или нет. Потому сейчас, стоя перед зеркалом, она невольно улыбнулась: «Неужели это я?» Девушка в зеркале ответила ей такой же улыбкой. «А глаза грустные», – невольно подумала она.

Сидрат выбежала на веранду да так и застыла: перед ней стоял Рашид, взрослый Рашид, и улыбался:

– Что, Сидрат, не узнаешь старых друзей?

Но девушка уже овладела собой.

– С приездом, Рашид, – сказала она спокойно и протянула ему руку. – Я тут на огороде была…

– Видно, догадалась, что мне хочется зеленых бобов, – пошутил Рашид. Он взял из таза горстку бобов и бросил в рот. Сидрат улыбнулась:

– Да ты садись. – Напряжение ее прошло, и она чувствовала себя легко и свободно.

– Как поживаешь, Сидрат?

– Неплохо, Рашид.

– Два года осталось до института?

– Мне бы хоть десятилетку закончить, а там работать пойду, – вздохнула Сидрат.

– А институт? Ты должна стать врачом, – горячо возразил Рашид.

– Есть у меня такая мечта. Но отец не разрешает, – призналась девушка. – Он и после семилетки не хотел меня пускать учиться дальше.

– Но ведь пустил же…

– Пустил… Спасибо учительнице и тете Рахимат. Они его уговорили.

– И в институт отпустит, – сказал Рашид уверенно. – Вот увидишь. Он только с виду такой грозный…

Помолчав, Рашид посмотрел на Сидрат. Их взгляды встретились. Так встречаются в небе дождевые тучи. Ударил гром. Вспыхнула молния. Она попала в сердце Рашида. Она попала в сердце Сидрат. Так родилась их любовь…

…Сидрат первая опустила глаза. И снова все стало обычным: веранда, таз с зелеными бобами… У Сидрат было такое ощущение, словно она улетала куда-то далеко-далеко и теперь вернулась.

– Что же мне мечтать, Рашид, о том, что не сбудется, – сказала она.

– Сперва заканчивай школу, а там видно будет.

– Ешь, Рашид, – Сидрат подвинула ему таз с бобами.

В этот момент над забором показалась голова матери Рашида, Субайбат.

– Рашид, сынок, иди домой. Люди приходят, а тебя нет.

– Иду, мама! – Рашид легко перепрыгнул через стену, разделяющую их дворы.

Сидрат выбежала за ним.

– Субайбат, Субайбат, возьмите бобы для Рашида. Вы же в этом году не сеяли.

– Спасибо, доченька, – улыбнулась Субайбат, протягивая руки над забором. – Вот и соседка ведро молодой картошки принесла.

– А Рашид надолго приехал? – спросила девушка, краснея.

– Говорит, на месяц. Ой, доченька, и сегодняшняя радость омрачается, как вспомню о его отъезде, – сказала Субайбат.

В это время ворота резко распахнулись, как будто кто-то снаружи со злобой толкнул их, и показалась Абидат, сестра Субайбат.

Сидрат услышала ее разгневанный голос:

– Кому дорого ухо, тому дорога и серьга. Тебе, Субайбат, как видно, ни ухо, ни серьга не нужны. Родная твоя сестра последней в ауле узнает о приезде твоего сына. Как говорится: были абрикосы – был и салам-алейкум. Кончились абрикосы – кончился и салам-алейкум. Теперь сестра тебе больше не нужна.

– Ради аллаха, Абидат, – пыталась успокоить ее Субайбат. – Не омрачай мне сегодняшний день. Я еще не опомнилась от радости. А приехал он неожиданно. Письмо на два часа позже пришло. Тебе никак не угодишь. Правильно мама говорила: даже если в рай тебя пошлет аллах, и то будешь недовольна. Скажешь – нет сундуков, чтобы добро прятать. А в ад бросят – опять плохо: дрова сырые, не горят, – и Субайбат следом за сестрой пошла к дому.

Сидрат вернулась на свою веранду. Она стояла потерянная, не зная, к чему приложить руки.

Незаметно прошел месяц… Ночью было слышно, как где-то далеко гремел гром: в горах шел дождь.

Утром, придя за водой к источнику, Сидрат увидела, как разлилась река. Она почернела, вздулась и, грохоча, заглатывала все, что попадалось на дороге. Маленькие слабые кусты вырывала с корнем. Могучее ореховое дерево река качала, трясла, пыталась свалить: ее словно злило гордое спокойствие дерева.

Сидрат остановилась у дерева, восхищенная его силой. Она любила это место и часто приходила сюда посидеть в тени старых ветвей, посмотреть на горы, откуда берет начало эта река. А сколько раз встречала она здесь первые лучи солнца.

Сегодня после дождя особенно хорошо: влажно и чисто. Вот из-за гор показались широкие лучи солнца. Сначала они озарили вершины и, разливая золотисто-розовый свет на скалы, поползли к подножию. Потом – к полям… И вот опустились на плечи Сидрат. Разбились на сотни брызг, блеснули в каждой бусинке ее ожерелья. Издалека могло показаться, будто на шее у девушки бусы из множества маленьких солнц. Луч упал на ее кольцо и зажег в прозрачном камешке еще одно солнце. Солнце забралось и на кувшин, который несла Сидрат на плече.

Почему в это раннее утро пришла она сюда, к ореховому дереву? Ведь прежде она ходила к источнику другой, более близкой дорогой. Почему ожидание написано на ее лице?

Сидрат оглянулась, будто искала кого-то. Оглянулась и вздрогнула, словно куропатка при виде охотника. Со стороны гор, оттуда, где всходило солнце, шел Рашид.

– Я очень боялся, что ты не придешь, – сказал он так, словно в их встрече не было ничего удивительного. И взял ее руку.

Сидрат застенчиво улыбнулась, отбирая руку, и легкая, как лань, побежала вниз, к реке.

– Сидрат, ты кувшин забыла, – крикнул он ей вслед.

Она остановилась и сказала лукаво:

– А ты принеси.

– Я же не девушка, чтобы носить кувшины.

– А если я попрошу?

Рашид засмеялся:

– И не проси. Все равно тебе придется подняться ко мне.

Сидрат не двигалась и смотрела на него издали. Над ним было небо. И за его спиной – небо: ни ветки, ни облака. Только небо и выпуклость холма. И юноша на холме, как властелин земли. Казалось, это по его повелению встает солнце, поют птицы, цветут цветы. И река, как усмиренный зверь, покорно бьется у его ног.

Сидрат уступила и медленно пошла к нему. Но когда она уже почти поднялась на холм, Рашид быстро взял с земли кувшин и в два прыжка очутился внизу, у реки, там, где только что стояла Сидрат.

– Ах вот ты как, – притворно рассердилась девушка и тоже побежала к реке.

А солнце поднималось все выше. И все сильнее пахли цветы. И горы нежно голубели вдали, а казалось, совсем рядом. И река мыла прибрежные камешки. И у воды стояли двое. Волна плескалась, пытаясь дотянуться до их ног. Сидрат нагнулась, подняла мокрый камешек, подержала на ладони, рассматривая, бросила в воду.

– Сидрат!

– Что, Рашид?

– Завтра я уезжаю.

– Знаю, Рашид.

– Сидрат, я хочу тебе сказать сегодня самое важное, – он посмотрел вокруг, словно природа могла подсказать ему нужные слова. – Хочешь, я поднимусь вон на ту гору и высеку на скале твое имя? – И Рашид рванулся к горе.

– Глупый, – остановила она его. – Зачем всем читать мое имя? Пусть оно будет только для тебя… в твоем сердце, – добавила она шепотом.

– Твое имя и так в моем сердце. Всегда. Ты не веришь? – спросил он с беспокойством.

– Верю, Рашид.

– Я буду писать тебе каждый день.

– И я тоже.

Юноша раскинул руки, словно хотел обнять весь мир.

– О, Сидрат, если бы я мог продлить этот день…

Держась за руки, они взобрались на ближнюю гору и закричали в небо:

– Хотим, чтобы этот день был вечным.

– Ее-е-ечным, – тотчас подхватило эхо.

И звук, медленно затихая, замер в горах. И снова величественно молчали горы. Ласково сияло небо. Казалось, природа говорила: это не в моих силах, это от вас зависит, люди!

Свежий ветерок вздувал рубашку Рашида, ворошил его волосы.

– Сидрат, ты придешь меня проводить?

– Ты же знаешь моего отца, – сразу погрустнела девушка. – Я даже за письма твои боюсь.

– Почту мой друг Гусейн разносит. Он будет отдавать тебе в руки. Ты не беспокойся. – Сидрат близко-близко увидела его глаза: на солнце они казались не черными, а густо-синими, и в каждом зрачке была она, Сидрат, только маленькая.

Не успела она оглянуться, как Рашид притянул ее к себе и сильно поцеловал.

– Что ты делаешь? – рассердилась Сидрат. Она отбежала в сторону и испуганно смотрела на него издали.

Рашид потупился.

– Я же завтра уезжаю. Прости…

– Ох, не говори мне о своем отъезде. У меня сердце горит, – заплакала девушка.

– Сидрат, я не хочу, чтобы ты плакала. Ну дай мне слово, что не заплачешь никогда. Если я оставлю тебя такой, я все время буду думать, что ты грустишь. И оттого сам заплачу… Ну, улыбнись.

Рашид нагнулся, заглядывая снизу в ее опущенное лицо.

– Пора домой, – устало сказала Сидрат, – а то отец скоро вернется с пастбища…

До позднего вечера на своей веранде вышивала Сидрат. До позднего вечера на своей веранде сидел над книгой Рашид. Сидрат время от времени поднимала голову и сквозь ветки грушевого дерева видела Рашида. Рашид тоже смотрел в сторону Сидрат и видел ее голову, склоненную над рукоделием.

Сидрат знала, что думает он только о ней. И когда он разговаривал с соседями, которые приходили к нему проститься, и когда он читал книгу, он все равно думал о ней.

Стена, выложенная из камня, разделяла их дворы. Но разве можно разделить сердца, когда они тянутся друг к другу? Как будто над темным садом, над шепотом плодов и дрожанием веток от одной веранды к другой протянулся невидимый мост. В небе, густом и черном, низко-низко шевелились звезды. И с двух веранд четыре восторженных глаза смотрели на них.

Из окошка, выходящего на веранду, выглянула Рахимат:

– Иди спать, доченька, уже поздно.

– Иду, – покорно отозвалась Сидрат и встала, складывая рукоделие.

А Рашид услышал эти слова так: «До свидания, милый. Я иду спать. Счастливого пути, любимый».

Рашид тоже встал, вздохнул, прошелся по веранде: «Ночь-то какая. Жалко спать. Как ты можешь так быстро уйти. Посиди еще немного, любимая».

О материнское сердце, знающее сто языков, изощренное на добрые выдумки! Субайбат понимала состояние сына и чувствовала все, что происходит с Сидрат. «Ах, дети, дети».

Когда Сидрат уже легла и Рахимат закрыла дверь на засов, к ним кто-то постучал.

– Рахимат, открой, это я. Вы еще не спите? – послышался голос Субайбат.

Сидрат насторожилась.

– Нет еще, – ответила Рахимат, отпирая дверь.

– Вот пришла попросить вас… Сын утром уезжает, а у меня еще ничего не собрано и хлеб на дорогу не испечен. Вот я и подумала: если бы вы с Сидрат помогли… – она с надеждой смотрела на Рахимат.

У Сидрат замерло сердце: что-то скажет Рахимат. Девушка замерла, ожидая ответа.

– Не переживай, Субайбат. Мы втроем быстро управимся, – с готовностью согласилась Рахимат. – Сидрат, доченька, ты еще не спишь?

– Нет, – сдерживая радость, поспешно откликнулась из своей комнаты Сидрат.

Женщины ушли на кухню печь хлеб. А молодые на веранде мастерили чехол для чемодана. Не знали они, что у Субайбат давно все было готово, но ради них она согласна была проделать все сначала. Сидрат сложила холст и стала прошивать его на машинке.

– Не шей так быстро, – шепнул ей Рашид. – Растяни до утра…

– Что-то с машинкой случилось, – Сидрат растерянно посмотрела на Рашида.

– Дай, посмотрю, – он склонился над столом, – До утра работы хватит, – и он лукаво подмигнул девушке.

Рашид отбросил шуруп. Они сидели почти рядом. Сидрат стало жарко. Она положила ладонь на холодную клеенку. И сейчас же рядом, но не касаясь ее руки, легла рука Рашида.

– Сидрат…

– Что, Рашид?

– Расскажи что-нибудь.

– Я все забыла… Хорошая у тебя мама, Рашид. Ты ей что-нибудь говорил?..

– Я не говорил, но…

– Что «но»?

– Сидрат…

– Рашид…