Текст книги "Родники рождаются в горах"

Автор книги: Фазу Алиева

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Кому, как не матери, знать своего сына: его нрав, его слабости. Сайгибат в своем взрослом сыне узнавала и черты маленького Омара и черты своего покойного мужа.

Сын рос упрямым. Но зато и честным – лжи не терпел. Однажды, когда ему было шесть лет, он снял со стены кинжал отца, и, играя, нечаянно уронил его. Кинжал ударился лезвием о камень и затупился. Испуганный, он бросился к матери и рассказал, как было дело. Сайгибат, зная крутой нрав мужа, сама испугалась. «А ты повесь кинжал на место, – сказала она сыну. – Может, отец и не заметит. А если спросит вдруг, скажи: «Не знаю, не брал». Омар посмотрел на мать исподлобья и молча отошел. А вечером сам признался отцу.

Когда Омара наказывали за упрямство, он молчал. И отец кричал возмущенно: «Хоть плетью стегай, ни слезинки», – и оглядывался вокруг, словно призывая соседей в свидетели. Сайгибат, страдая за сына, ноне смея перечить мужу, отсиживалась где-нибудь во дворе. А стены, может, и умели слушать, но говорить не могли.

Отец же, отлупив сына, устало опускался на стул и заключал мрачно: «Из камня кровь не потечет».

Род Омара по отцу славился своей непреклонной гордыней и бессмысленным упрямством. Узнавая эти черты в сыне, отец жалел, что и сын взял их в наследство. И все-таки в глубине души гордился этим.

Но не всегда и не со всеми отец бывал груб. В душе этого человека, жестокого с сыном, грубого с женой, хранилась удивительная нежность к матери. Маленький Омар видел, как отец ухаживал за ней, когда она лежала разбитая параличом. Он сам наливал ей суп из кастрюли, выбирая лучшие куски мяса, сам кормил ее с ложки. Каждое утро, не доверяя жене, мыл ей ноги, протирал тело мокрым полотенцем, менял белье.

Омар наблюдал за отцом и не понимал, как это отец может быть таким заботливым и нежным. Неужели это он, присев на край бабушкиной постели, гладит ее седые волосы. Омару хотелось увидеть лицо отца в эти минуты, но отец сидел к нему спиной, а зайти в комнату бабушки Омар не решался.

Однажды отец, почувствовав на себе взгляд сына, обернулся и согнутым пальцем подозвал его к себе. «Вот, сынок, плачу долги», – сказал он, словно угадав, о чем думает сын.

– Какие долги, отец? – спросил сын, удивляясь.

– Долги своим родителям, сынок, – ответил отец. И добавил, помолчав: – Самый священный долг у человека – долг перед матерью своей. Сколько ни плати, не расплатишься. – Голос отца прозвучал торжественно. Омар никогда не слышал, чтобы он говорил так. – Когда я буду такой же старый и больной, ты, надеюсь, не откажешься вернуть мне долг?

– Конечно, отец! – воскликнул Омар, чувствуя, как что-то переворачивается у него в сердце. Ему захотелось сделать отцу что-нибудь хорошее.

Но отдавать долги ему не пришлось. Не пришлось Омару ухаживать за старым отцом. Отец умер молодым. Погиб случайно и трагично. Нагрузив арбу сеном, хотел перетянуть его веревкой, чтобы сено не рассыпалось. Привязав один конец веревки к арбе, другой стал тянуть на себя. Но веревка сорвалась, и он упал с арбы. Когда Омар, который в это время держал быков за поводья, подбежал к отцу, тот уже умирал.

Отец при жизни редко разговаривал с сыном и всегда был суров с ним, но все, что было в нем нежного, теплого, передалось сыну. Омар тоже берег мать. Отец был хорошим хозяином. И это унаследовал от него Омар. В хозяйстве ничего не должно пропадать. Любой мелочи нужно найти применение – так считал отец. Так жил и Омар. Если мать хотела что-нибудь выбросить, он останавливал ее словами: «Для мокрого найдется солнце, а для сухого роса».

Когда умер отец, соседи думали, что хозяйство без него захиреет, и наперебой давали Омару советы. Но не таков был Омар, чтобы послушаться кого-нибудь. Он всегда поступал по-своему, а матери повторял любимое выражение отца: «Только лист, сорванный с дерева, пляшет под ветер. Потому его и уносит неизвестно куда». А Сайгибат, глядя на него, думала: «Вылитый отец». Мысль эта не радовала ее. Она, натерпевшаяся от мужа, хотела, чтобы сын был мягче, добрее. Но это отцовское держалось в нем крепко: не как мясо, которое нарастает на кости, а как сама кость.

Мелочно бережливый в хозяйстве, Омар, однако, не был жадным. Особенно расщедривался он, когда выпьет. Этим и пользовались его дружки. Если им нужно было что-нибудь получить от него, они не унижались до просьб, а просто подпаивали его: а тогда уж Омар готов был снять с себя последнюю рубаху.

Долго по аулу ходил такой анекдот. Однажды Омар собрался жениться. Нужно было послать родителям невесты калым, и Сайгибат, приготовив урбеч и наполнив им два бака, послала Омара в город на рынок. В городе Омар встретил своего друга Садыка, который тоже по своим делам оказался здесь. Узнав, зачем приехал Омар, Садык сразу намотал это себе на ус. Но не стал спешить. И только когда узнал, что Омар продал весь урбеч, пригласил его в винный погребок. Садык сам купил вино и, разлив его по большим кружкам, сказал: «Когда у нас в ауле хозяин строит дом, то он навешивает к нему и дверь. Когда у нас в горах хозяин навешивает дверь, он говорит: «Дай аллах, чтобы ее часто открывали гости. Вот и я скажу сегодня – дай аллах, чтобы и мы не в последний раз открывали дверь этого уютного погребка».

– Аминь, аминь, – закричали все. Только Омар молчал и недовольно поглядывал на Садыка.

Но тот знал, что делает. Он перегнулся через стол и еще раз до краев наполнил кружку друга. После второй выпитой кружки Омар сунул руку в карман, но Садык остановил его.

– Омар, Омар, – сказал он укоризненно, – ты нарушаешь обычай горцев. Не забывай пословицы: только самый глупый гость угощает хозяина. Мы раньше тебя приехали в город, значит, ты наш гость». – Говоря так, он обошел вокруг стола и снова наполнил кружку Омара. Выпили по третьей.

Теперь уж Омара трудно было остановить. Да, по правде говоря, никто и не пытался этого делать. К столу подходили незнакомые люди – Омар и их угощал. В конце концов он так разошелся, что выбежал на улицу и стал буквально зазывать прохожих в погребок. Особенно тех, кто говорил по-аварски. Их он прямо-таки хватал за руки и насильно тащил в погребок.

На другой день с пустыми баками и пустыми карманами вернулся Омар домой. Сайгибат только руками всплеснула, а потом исподволь пыталась выпытать что да как. Но Омар отвечал одно: «Не каждый год деревья дают плоды. Не с каждого сапара возвращаются с полными хурджинами».

Но, как говорится, тайна, которую знают двое, становится достоянием всех. Весть о том, что произошло в городе, быстро докатилась до аула. Об этом судачили, встречаясь у источника, над этим смеялись за стаканом бузы. Конечно, дошла эта история и до ушей Сайгибат. Ей стало обидно до слез. Мало того, что эти негодяи выманили у ее сына все деньги. Так они же еще сделали его посмешищем всего аула.

Сайгибат пришла к родителям Садыка и сказала: «Грех так напоить человека, чтобы он вытряхнул карманы, когда на носу его женитьба». – «Ты что думаешь, когда от вина твой сын пьянеет, то мой трезвеет?» – ответила на это мать Садыка.

И Сайгибат ничего не оставалось, как встать и уйти. «Аллах с ними, с деньгами, – размышляла она по дороге домой, – только бы эти хабары не дошли до невесты».

Чего человек боится, то с ним и случается.

Омар шел к реке напоить коня и услышал, как девушки смеялись над Зулхишат: «Говорят, твой жених поехал за калымом, а вернулся с полными хурджинами ветра». И нежный голос Зулхишат отвечал им: «Я не продаю себя за калым». Омар даже забыл напоить своего коня. Повернулся и помчался домой. Ответ Зулхишат очень понравился ему, и на другой день он продал на рынке быка и трех баранов, а на вырученные деньги послал невесте такие подарки, которые ее подругам и во сне не снились.

Аульские же парни разозлились на Омара. Ведь теперь они тоже не могли ударить лицом в грязь. А матери невест намекнули родителям женихов: мол, наши дочки не хуже Зулхишат.

Так женился Омар. Зулхишат он любил глубоко и сильно, любовью молчаливой, тяжелой. Другие женщины для него не существовали. В каждой женской улыбке он видел ее улыбку. В глубине его души жила ревность, мучительная, скрытая ото всех. Никогда гордость не позволяла ему показать свою любовь. В девушках Зулхишат любила попеть, потанцевать, поболтать с подружками. Но Омар подавил ее. Никто больше не слышал ее пенья. Даже разговаривала она теперь редко. Омар при людях сам не заговаривал с ней, а обращаться к нему первой она не смела.

Редко можно было ее встретить на людях. Даже родителей своих она навещала не часто. Омар не любил, когда она выходила из дому, не любил, чтобы другие видели, как на ее молочно-розовых щеках звездочками играли ямочки…

Сайгибат души не чаяла в своей невестке. Но в сердце ее постоянно жил страх: как бы сын не обидел жену неосторожным словом, как бы не рухнуло то, что она так берегла. И когда случилось так, что Омар выгнал жену из дому, она приняла этот удар с покорностью. Будто давно знала: так должно быть, и, боясь, ждала этого.

…После разговора с Алибулатом Омар еще больше помрачнел. Однажды утром, еще нежась в бабушкиной постели, Сидрат услышала его крик:

– Ты поняла? Чтобы ноги ее больше у матери не было.

– О сын мой! – умоляла бабушка. – Аллах тебя накажет. Что случится плохого, если бедняжка хоть иногда встретится с матерью. Пусть немного порадуется. Не бери греха на душу.

– Ничего, у меня плечи могучие, выдержат. Смогу таскать этот грех, – запальчиво отвечал Омар.

– Если у тебя плечи могучие, то почему должны страдать другие? Сын мой, допустим, Зулхишат виновата. Но она девять месяцев носила ребенка под сердцем, два года грудью кормила. Неужели она не имеет права хоть посмотреть на дочь?

– Чтобы люди на нас пальцем показывали: вот идет дочка Омара, падчерица Алибулата. Этого ты хочешь?

– Алибулат поступил как честный человек, – слабо возражала бабушка. – Ты не смог сберечь свое счастье, теперь не на кого пенять. Улетело оно – не вернется.

– Пусть улетает. Мне такое счастье не нужно, – не унимался Омар. – Скажи дочери, что с сегодняшнего дня мать для нее умерла. Это мое последнее слово, – он резко повернулся и вышел.

– О аллах! – запричитала бабушка. – Лучше бы мне вовсе не дожить до этого дня! Какая беда сплетни принесла в наш дом? Какую сноху я потеряла! Сдурел мой сын. Теперь из-за его злости горе глотает ребенок. Чем она виновата, бедняжка? При живой матери сироткой стала.

Слова отца ранили сердце дочери, словно избили его колючей палкой. Теперь девочку больше не пускали к матери, и эту радость у нее отняли. А вскоре мать и вовсе уехала в другой аул: ее увез Алибулат в свой дом.

Дни потекли за днями. Как и прежде, Сидрат играла с подругами в старом саду мечети. И когда других девочек мамы звали домой: «Пора ужинать: сколько можно тебе говорить» – Сидрат завидовала им и потихоньку оглядывалась: а вдруг из-за угла выбежит и ее мама, присядет на корточки, защекочет косами… Но мама не приходила, хотя аул, где она жила теперь, был совсем близко.

Сидрат стала задумчивой. Вдруг среди игры уходила куда-нибудь и садилась на пустую скамейку, чертя что-то на песке носком ботинка. Когда играли в салочки и нужно было убегать, останавливалась и никуда не бежала. Трудно было детскому сердцу разобраться во всем. Вот дедушка, мамин отец. Еще недавно он и слышать не хотел о внучке. А теперь стал брать ее к себе, водил по саду, разрешал рвать самые красные яблоки. А то сажал на колени и долго-долго гладил по голове. Сидрат смущалась. Она не знала, как ей относиться к дедушке, и почему-то жалела его, как жалела и отца.

Как-то шла она с кувшином к источнику и встретила дедушку.

– А я нарочно вышел тебя поискать, – сказал он весело. – Ну-ка, пошли к нам.

Что-то в дедушкином лице обещало неожиданность, и Сидрат испугалась: слишком много в ее маленькой жизни случилось перемен, и она стала бояться их.

И правда, когда Сидрат вошла в дом дедушки, она увидела мать. Никогда еще мать не казалась ей такой красивой и нарядной. Счастье плавало в ее ласковых глазах. Но когда она увидела, как робко входит ее дочь, эти глаза повлажнели. Сидрат бросилась к матери, повисла у нее на шее.

– И меня поцелуй, доченька, – услышала она чей-то голос. Сидрат вздрогнула, обернулась. Радость сдуло с ее лица, как охапку сухой травы ветром. На тахте сидел Алибулат и весело смотрел на нее. Растерянная бабушка сказала: «А вот, Сидрат, твой новый отец. Ну подойди же к нему. Не бойся, он тебя не обидит», – и она легонько подтолкнула девочку. Сидрат вспыхнула, словно ее кипятком обдали.

– Не нужен мне чужой отец. Мой папа лучше всех, – и добавила слышанные недавно слова отца: – У него широкие плечи и богатырский рост. – Сказав так, Сидрат пулей вылетела из дома. Мать бросилась за ней, звала дочь, но та не оглядывалась Ноги несли ее так быстро, что мать не смогла догнать ее. Сидрат не хотела, чтобы кто-нибудь сейчас видел ее, и потому, незаметно прокравшись в свой двор, забралась на крышу сарая, а оттуда спустилась внутрь. В сарае пахло сеном и сыростью. Сидрат поковыряла пальцем твердый, толстый нарост гриба на стене и, посмотрев на небо, просвечивавшее сквозь солому, опустила голову на руки, закрыла глаза, чтобы ничего не видеть. Но перед глазами сразу же встал дедушкин дом и Алибулат, по-хозяйски развалившийся на тахте. «Это он во всем виноват, – зло подумала Сидрат. – Если бы не он, мама и сейчас была бы с нами». Теперь уж отец казался ей добрым и справедливым, обиженным ни за что. Она вспомнила, как он брал ее в горы и привозил из кутана кудрявеньких ягнят: они смешно тыкались в ее колени и жалобно блеяли. Вспомнила, как прошлой весной она вместе совсем аулом встречала чабанов с зимних пастбищ. Накануне они долго не спали, мать торопилась сшить себе и дочери новые платья из пестрого шелка. Сидрат навсегда запомнила мамино лицо: робкое, что-то затаившее. Ее глаза чему-то улыбались, и над ними взлетали изогнутые блестящие брови, как крылья ласточки.

Тогда утром они раньше всех пришли на полянку, что за селем. Народ прибывал, и все, волнуясь, смотрели на горы, откуда должны были показаться чабаны. А Сидрат почему-то смотрела на водопад, похожий на столб дыма. «Идут, идут», – вдруг закричали в толпе. И Сидрат увидела высокие папахи, словно кто-то отрубил куски скал и надел чабанам на головы. Вот из-за гор показались овцы. Словно сами горы сдвинулись и медленно поползли навстречу. Впереди каждой отары выступали большие козы с гордо поднятыми головами. Их рога извивались зигзагами, как ветки орехового дерева. А по краям отары вяло брели сытые гладкие собаки. Увидев людей, они затрясли ушами и свирепо залаяли. Но чабаны что-то тихо сказали им, и собаки, виновато поджав хвосты, замолчали.

Впереди всех шел Омар со своей отарой. Его любимая собака Казбек, о которой он так часто рассказывал дома, еле-еле плелась на трех лапах. Четвертую – перевязанную – она держала поднятой. Вот отара перешла речку – это была граница аула, и все бросились обнимать мужей, отцов, братьев.

Зулхишат, подхватив Сидрат на руки, тоже подошла к мужу. В глазах ее переливались радуги, но в движениях чувствовалась робость. Молча, глядя на мужа снизу вверх блестящими, ожидающими глазами, она протянула ему дочь. Омар подхватил Сидрат, подбросил высоко-высоко, а потом прижал к себе, и его небритая щека больно уколола ее щеку. Зулхишат смотрела на них, и лицо ее светилось тихой радостью.

Председатель колхоза поднялся на уступ скалы и оттуда приветствовал чабанов. Он говорил о том, что эта зима была особенно тяжелой, но чабаны встретили ее достойно. От имени колхозников он поблагодарил чабанов и преподнес им подарки; и самый ценный достался Омару. Это был кинжал кубачинской работы: чеканное серебро, украшенное позолоченным орнаментом. (С тех пор кинжал висит у них на стене.) «Это тебе за храбрость, – сказал председатель, – за то, что ты спас колхозную отару от волков». Действительно, в эту зиму на отару несколько раз нападали голодные волки, потому и Казбек, получивший семь ран, хромал до сих пор.

А после началось настоящее веселье. На поляне уже все было приготовлено для праздника: в котлах кипела чурпа, сладко пахнул кизячий дым. Пар поднимался в высокое небо и смешивался с облаками. По поляне носились ребята: им-то было веселее всех. Но вот зазвучала зурна, и шум стал стихать. Как-то само собой получилось, что около Омара образовался круг, и кто-то силой втолкнул его туда. Омар остановился растерянно, а потом, высоко подняв в небо руку с гладкой чабанской палкой, неуклюже пошел по кругу. И тут же, как бы выручая его, как бы говоря: где ты, там и твоя подруга, рядом с ним поплыла Зулхишат.

Председатель сорвал с головы шапку, подбросил ее в небо и крикнул, аж эхо прокатилось в горах: «Что ж вы, девушки, задремали? Или не слыхали, как Омар спас отару?»

И тут же – словно стая голубей поднялась по выстрелу – в круг вылетели девушки.

Омар знал, что это большая почесть, когда с одним мужчиной выходит танцевать много девушек. Так встречают героя. Он смутился, сбился с танца и, остановившись, стал хлопать им. Так и стоял он посреди круга, большой, растерянный мужчина, с лицом, заросшим и смуглым до черноты, а вокруг мелкими шажками проплывали девушки и обдавали его ветром, поднятым их юбками.

Объявили состязание в игре «Кому достанется рог». В длинную палку воткнули большой турий рог. Двое мужчин встали по обе стороны оврага. Каждый, красный от натуги, пытался отобрать палку у другого. Тот, кто первый сдернет с палки рог, считается победителем. Игра была азартной и трудной; много требовалось ловкости и силы, чтобы удержаться на краю оврага. Ведь пока один тянул к себе палку, другому стоило большого труда не свалиться в овраг. Каждое неудачное движение встречалось криком публики и каждое удачное – криком. Сидрат смотрела, разинув рот. Если отец оказывался на краю оврага, она в страхе закрывала глаза, а потом приоткрывала – сначала один, потом другой. Когда же отец поднял снятый рог, показывая его всем, Сидрат так захлопала, что потом весь день ладони болели.

Сидя в сарае в ворохе теплого мягкого сена, вспомнила Сидрат и другой праздник. Только это было уже не весной, а осенью, и чабанов не встречали, а наоборот, провожали на зимние пастбища. Этот праздник назывался днем чабанов.

Утро выдалось хмурым, казалось, вот-вот пойдет дождь. Но все равно было очень весело. Сидрат вместе со всеми пошла к подножию гор. И хотя с гор сползали тяжелые черные тучи и вершины их терялись в сыром тумане, здесь было светлее, чем в ауле, потому что у подножия разожгли огромный костер. Он разбрасывал во все стороны искры и был издалека похож на звезду. Овцы теснились к огню, а чабаны отгоняли их. Все чабаны были одеты одинаково: горское хабарча, перевернутое наизнанку, – и потому Сидрат не сразу узнала отца. Когда все собрались, к каждому чабану подвели по одному барану, и старший чабан колхоза высоко-высоко подбросил свою шапку. Это был сигнал к началу состязания. Кто быстрее зарежет барана, снимет шкуру и обделает тушу, тот и выйдет победителем.

Сидрат сидела на коленях у матери и, не отрываясь, смотрела, как большие волосатые руки отца все глубже и глубже уходят под шкуру барана, как, надув щеки и вытянув губы трубочкой, будто для свистка, отец, сдерживая дыхание, наклоняется над тушей. А белая от жира туша, как пенистое облако из-под черного тумана, выходит из-под шкуры.

Все напряженно молчали и только следили за руками чабанов. Наконец Омар выпрямился: в одной руке он поднимал тушу, в другой – шкуру барана. Сидрат с воплем восторга бросилась к нему. За ней побежали остальные. Они обступили Омара, и кто-то уже надевал ему на шею нить из бараньих рогов.

По правде говоря, Сидрат не помнит, отец ли победил в этом состязании и ему ли торжественно надели бусы из рогов, нанизанных на веревку. Но ей так хотелось сейчас думать, что это был ее отец. Не Алибулат, не другой чужой мужчина, а ее отец, самый сильный и ловкий в ауле.

И снова, как тогда весной, начались танцы. Вокруг костра, наколотые на железный лом, висели бараньи шкуры, а мясо варилось тут же в котле.

Сидрат редко видела отца таким возбужденным. То он выходил в круг танцевать, то, выкрикивая «чарс», хлопал другим. А Зулхишат хлопотала у костра.

Вдруг Омар подошел к ней и, взяв за руку, потянул за собой в толпу. А потом, не отпуская жены и подняв другую руку, крикнул: «А теперь моя жена споет нам песню» – и, нагнувшись к ней, добавил тихо: «Спой, Зулхишат, мою любимую. Ту, что ты пела, когда я в тебя влюбился». Сидрат видела, как испуганно мать глянула на отца, как замахала руками, отказываясь.

«Как же она будет петь? – удивилась Сидрат. – Ведь она никогда не пела». И тут же вспомнила, как мать однажды грустно говорила соседке, что Омар не любит, когда она поет.

И действительно, после замужества никто никогда не слышал ее пения. А сейчас Зулхишат ничего не понимала: неужели Омар сам предложил ей спеть? – и смотрела на него с недоумением.

– Не могу, – качала она головой, – я и слова забыла…

– Нет, ты вспомнишь, ради меня вспомнишь, – настаивал Омар.

И тогда Зулхишат нагнулась, сорвала большой лопух, и вытерев об него руки, выпрямилась и запела:

 
Говорят, за той горою
Луг раскинулся зеленый,
И на том лугу зеленом
Круглый год растет трава.
Но голодными оттуда
Возвращаются отары,
Не найдя там ни былинки,
Ни травиночки сухой.
Говорят, что в той долине
Есть родник необычайный.
Он и в засуху не сохнет,
Ключевой водою полн.
Только девушки печально
Возвращаются с долины,
Белых ног не замочивши,
Ни глотка не зачерпнув[46]46
  Все стихи даются в переводе Л. Румарчук.


[Закрыть].
 

Честно говоря, Сидрат не поняла песни. Но то ли от голоса матери, чистого и тонкого, то ли от этих непонятных тоскующих слов, ей стало так грустно, что она подбежала к матери и уткнулась лицом ей в подол. Это было прошлой осенью, Сидрат же казалось сейчас, что это было только вчера. А теперь и матери нет с ними, и отец даже не смотрит на нее. Во всем виноват Алибулат.

Сидрат съежилась, зарылась еще глубже в сено и не заметила, как уснула.

Больше она не ходила к дедушке, но по нескольку раз в день поднималась на крышу, чтобы посмотреть: не мелькнет ли на дедушкиной веранде белый тонкий чурмендо ее матери. Но, видно, мать редко приходила сюда.

Однажды в теплую ночь Сидрат с бабушкой спала на веранде и вдруг услышала в тишине голоса: виноватый – Сайгибат и жалобный – матери. Сначала ей показалось, что это сон. Но, приоткрыв один глаз, она сразу же снова закрыла его и притворилась спящей, потому что перед ее кроватью стояла мать и, вытирая слезы кончиком платка, смотрела на нее.

– Если бы я раньше увидела сон, будто у меня отняли дочь, я бы умерла от разрыва сердца, – говорила она Сайгибат. – А вот случилось это, и живу. Не знаю сама как, но живу.

– О, доченька моя. Говорят, что язык человека без костей, но кости ломает он. Злые люди разрушили гнездо моего сына. Пошли, аллах, им на голову такую беду, чтобы не было времени заниматься чужой семьей, – отвечала Сайгибат, поднимая над головой руки.

– Нет, я, наверное, сойду с ума, – в отчаянье воскликнула мать. – Смотрю на чужих детей, а вижу свою. Услышу детский голос и плачу. Он отдаст мне мою дочь. Правда, отдаст? Алибулат говорит, что по закону я могу ее взять.

– Зулхишат, дорогая, неужели судиться будете? Срам-то какой! А по доброй воле он ни за что не отдаст. Ты же знаешь его глупую гордость. Да и как я, старая развалина, останусь без нее. О, аллах, радовалась я, что в дом пришла не невестка, а родная дочь, – голосила Сайгибат.

– Я даже не смею прийти сюда, – снова жаловался голос матери, – и сегодня не осмелилась бы, хоть и знаю, что его нет дома. Это Алибулат, видя, как я мучаюсь, повел меня… Вот, я сшила ей платье – ведь скоро в школу – и портфель с учебниками принесла. – Голос ее задрожал, оборвался.

Сидрат бросало то в жар, то в холод. Она уже хотела вскочить, прижаться к матери, но, услышав имя Алибулата, вся съежилась. Слезы потекли из глаз, и она, испугавшись, что мать их заметит, отвернулась к стене.

– Не буду ее будить, – вздохнула мать, – пусть себе спит. Скажешь потом, что я прислала подарок, – мать нагнулась и осторожно поцеловала дочь.

Руки Сидрат готовы были вскинуться, обнять ее, но тут мать шепнула Сайгибат: «Пойду, а то Алибулат ждет меня на улице». И Сидрат вздрогнула: она спешит к Алибулату. Только он ей нужен.

…Так Сидрат простилась с детством. Так она стала школьницей. Так появился у нее второй отец.

Первого сентября бабушка отвела внучку в школу. С этого дня Сидрат стала другой. Угловатая яблоня-дичок осталась там, в парке старой мечети. Новая Сидрат – живая, быстрая, схватывающая на лету все, что говорит учительница, заводила в ребячьих играх.

После мрачного отцовского дома с напряженной тишиной, вздохами бабушки, суровыми ласками отца – эти чистые классы, где столько солнца, этот добрый и ровный голос учительницы, чем-то похожей на ее мать, веселая возня на переменах.

И Сидрат тоже полюбили в школе. Особенно сдружилась она с соседским мальчиком Рашидом. И в школу теперь они ходили вместе. Выйдя за калитку, девочка ждала, когда появится над забором его черный чубчик: ведь забор был невысоким, а Рашид подрос за лето. Если он выходил из дома раньше нее, она окликала его с веранды и бежала по дорожке, размахивая портфелем.

Однажды Рашид помогал матери выкапывать картошку в огороде и услышал, что на соседской веранде кто-то тихо плачет. Мальчик прислушался: плач был тонкий и жалобный. «Наверное, опять обидели Сидрат», – решил он и, не раздумывая, перемахнул через забор в соседний двор. Так и есть – плачет Сидрат. Она всхлипывала, терла глаза кулаками, слезы, величиной с бобы, падали на тетрадь, и буквы расплывались. А посредине листа чернела огромная клякса.

– Если ты плачешь из-за тетради, я тебе принесу. Хочешь? – спросил Рашид, подходя к ней. Сидрат обернулась.

– Это кошка виновата – перевернула чернильницу, – проговорила она доверчиво и черными влажными глазами посмотрела на Рашида.

– Не беда, – сказал он беспечно. – Если бы я из-за каждой кляксы плакал, то и слез бы не хватило.

Сидрат успокоилась и, осторожно взяв новую тетрадь, принесенную Рашидом, стала переписывать.

– Ты что? Всю тетрадь будешь переписывать? – удивился Рашид, а про себя подумал: «Вот это да. Не то что я…»

– А ты думал? – в свою очередь удивилась Сидрат. – По-твоему, я такую грязную тетрадь учительнице отдам?

– Давай я тебе буду диктовать, – предложил Рашид. Он сел рядом и медленно, по складам, стал читать упражнение.

Увлеченные своим делом, дети и не заметили, как кто-то вошел на веранду. Это был Омар. Он неслышно подошел и встал сзади.

– Ко-ро-ва бы-ла на лу-гу, – диктовал Рашид. – Написала?

– На лу-гу, – повторила за ним Сидрат, четко выводя буквы. Нос ее от усердия покрылся бусинками пота.

Вдруг она подняла голову и вздрогнула: на стене лежала огромная тень. Девочка испуганно оглянулась. Перед ней, засунув большие пальцы за ремень, стоял отец и мрачно смотрел на нее. Сидрат поспешно встала. Неловким движением перевернула чернильницу, но Рашид успел схватить тетрадь. По столу пополз, растекаясь, фиолетовый ручей. Он дошел до края стола, постоял, как бы раздумывая, куда двинуться дальше, и закапал вниз на выскобленный добела пол.

Омар взял Рашида за ухо и приподнял над стулом:

– Знаешь, пацан, в моем детстве таких недоделанных мальчишек, как ты, обзывали кукаями. Чтобы больше ноги твоей не было в моем доме!

– Я услышал, что Сидрат плачет, и пришел, – сказал Рашид, краснея.

– Папа, он хороший, – горячо возразила Сидрат. – Он помогает мне по русскому. Вот и тетрадь дал.

– Ты что, нищая, чтобы просить тетради, – еще пуще разозлился Омар. – Что, у твоего отца денег меньше, чем у этих… – он брезгливо кивнул в сторону соседнего двора. – Если еще раз увижу тебя с этим мальчишкой, пеняй на себя. Что он тебе, брат?

– Он хороший, – упрямо повторила Сидрат, опуская голову.

– Хороший мальчик с девчонкой дружить не станет, – отрезал Омар. – Ишь, какой друг выискался. Да я ему голову оторву…

Рашид повернулся и пошел к двери.

– Не выйдет из него мужчины, – заключил Омар. – Скакуна еще в жеребенке видать. Недаром говорят: кошка, которая выросла в доме вдовы, не может поймать мышь.

При этих словах Рашид обернулся, словно Омар бросил ему камень в спину. Тяжело дыша, он пошел на обидчика: губы у него прыгали, а руки сжались в кулаки, даже косточки в суставах побелели. И разжались. Вспыхнув, он выскочил во двор.

Омар с молчаливым удивлением смотрел ему вслед.

Несколько дней мальчик не подходил к Сидрат: ни в школе, ни на улице. Даже отворачивался, увидев ее.

Однажды на большой перемене Сидрат со своей подругой Чакар играла в цветные стеклышки. Она поднесла к глазам синее стекло, и сразу все стало голубым-голубым. И коричневая дверь школы, и забор из серых камней, и ветка дерева, под которой она стояла. И даже мальчик, толкнувший ногой мяч. Из школы вышла группа ребят с учителем. И они тоже были голубыми. Вдруг Чакар крикнула:

– Вон идет твой новый папа. Что же ты не бежишь к нему?

Оказывается, «голубой» учитель был Алибулатом.

Все оцепенело в Сидрат. Она опустила руку, в которой держала стеклышко, и школьный двор сразу показался ей серым и некрасивым.

– Мой папа дома, – как можно спокойнее ответила она. – Может быть, это твой. Тогда иди к нему.

– У меня один папа. А у тебя два. Это все знают, он и маму твою увез, – опять закричала Чакар и… отскочила, потому что Сидрат бросилась на нее. Как кошка вцепилась она в лицо подруге. Чакар завизжала. На крик прибежала ее старшая сестра и схватила Сидрат за волосы. Плохо бы пришлось Сидрат, если бы не Рашид. В два прыжка он очутился возле них и оттащил старшую сестру Чакар за косы.

С этого дня Рашид и Сидрат снова стали друзьями. Как прежде, вместе готовили уроки, вместе ходили в школу и обратно. Мать Рашида не препятствовала этой дружбе, ей нравилась робкая застенчивая девочка. Омар бывал дома редким гостем: с осени уходил с отарами на зимние пастбища, весну и лето проводил в горах. Он и раньше только наезжал домой, а теперь и вовсе не спешил в свое осиротелое жилище. А Сайгибат жалела внучку и ни в чем не отказывала ей.

Вот и сегодня, когда Сидрат попросила бабушку отпустить ее в горы на зимний костер, Сайгибат согласилась. Она и сама в молодости любила этот праздник – праздник начала зимы. По обычаю горцев в первый зимний вечер в ауле разжигали костры на крышах домов, а самый главный костер – на вершине высокой горы. Топливо для него собирали со всего аула. Костер был виден отовсюду, и небо, когда он горел, становилось светлым от зарева. Раньше Сидрат всегда видела его снизу, с аула. А сегодня, сегодня для нее особенный день.