Текст книги "Родники рождаются в горах"
Автор книги: Фазу Алиева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 46 страниц)
С места вскочил Хирач.
– Эй ты, самозванец, подожди, когда тебя выберут, не спеши хвататься за рог тамады. А если люди не желают, чтобы он был в твоих руках?
Хайрулаг хитро улыбнулся:
– Я хотел наполнить рог и передать тебе! Может быть, люди и выбрали бы тебя тамадой. Но после этих слов не бывать рогу в твоих руках! Разве не правду я говорю, люди.
Вокруг зашумели:
– Твои слова разят, как стрелы!
– Метки, как пули, слова Хайрулага!
– Ты у нас бессменный тамада!
– Правильно, жамаат, но для тамады и заместитель нужен, – не уступал Хирач. – Таков теперь закон.
– Нет, замов я не признаю! В этом деле я придерживаюсь старых законов! – Хайрулаг поднял руки к небу, – Разве я не прав, друзья?
– Твое слово, что граненый алмаз!
– Ты всегда прав!
– Один тамадой будешь!
– Видишь, Хирач, меня поддерживает весь жамаат, как корни – дерево, а фундамент – стену. – Хайрулаг высоко поднял турий рог, покрытый шапкой белой пены, крикнул:
– Где королева байрама?
Шарифат вздрогнула, а Хайрулаг не унимался.
– Хаджимурад, ты назначен телохранителем королевы байрама! Вот ты и приведи мне, тамаде, королеву.
– Шарифат, приглашают, идем!
Хаджимурад и Шарифат пробирались мимо пирующих к тамаде. Ибрагим уронил недоеденный кусок баранины, вскочил, но, увидев, что королева байрама с телохранителем миновали его, снова сел.
– Наполняйте рога! – распорядился Хайрулаг. – А теперь разрешите мне, – продолжал он, – опустошить мой за здоровье трудолюбивых людей, вырастивших всю эту благодать. – Он залпом выпил и перевернул рог концом кверху.
Хирач, пьяненький, подошел к Шарифат.
– Дорогие гости, – начал он заплетающимся языком. – Я тоже хочу…
– Прежде чем говорить с королевой байрама, нужно спросить у меня разрешения, – отстранил его Хаджимурад. – За самовольство, я слышал, полагается штраф.
– Полагается штраф! – важно подтвердил тамада.
– Вот видите, опять меня штрафуют. – Хирач протянул Хайрулагу рог.
– Тебя что-то уж очень часто приходится штрафовать. Теперь выпей этот. – Хайрулаг протянул сторожу свой рог тамады.
– Вам всем смешно, что мой Хирач пьянеет, – к старику подошла его жена с тазом, полным хинкала. – А тащить домой-то его мне придется. Если не знает удержу рот пьющего, то должна устать рука наливающего!
– Дай мне свободу, женщина! – взъерепенился Хирач. – Моя жена хорошо освоила байрам восьмого марта, когда получила равноправие. Тянет меня за собой, как козленка за рога. Не-нет. Я еще должен выпить. За здоровье моей единственной, любимой жены должен! – Он залпом осушил рог.
Все пирующие с удивлением смотрели на Хирача.
– Стар, стар, а сколько выпил!
– И еще может выпить!
– В его годы мы такими не будем.
– Стар, да здоров.
А Хирач, подмигнув, подцепил вилкой хинк с деревянного блюда, которое держала жена, и, забыв, что изображает подвыпившего, сказал вполне трезво:
– Один андиец спросил у муллы, проповедовавшего райскую благодать: «Скажи, мулла, едят ли в раю хинкал с чесноком?»…
Продолжения никто не слушал.
– Скачки! Сейчас начнутся скачки! – закричали дети.
Забыв о еде, и гости и хозяева помчались к площади за аулом. Там молодые джигиты в старинных одеждах еле сдерживали горячих, выхоленных коней…
После скачек молодежь снова танцевала. Шарифат, пройдя круг с Хаджимурадом, устремилась к Багжат. Ее остановил Ибрагим.
– Под лучами глаз Хаджимурада сердце твое растворилось, как сахар в горячем чае…
– Да что с тобой сегодня? – возмутилась Шарифат. – Не забывай, мы в гостях. А ты злой, как волк зимою. Чем я виновата, что меня выбрали королевой байрама, а Хаджимурада назначили моим телохранителем?
– Согласен, тебя назначил Хайрулаг, но Хаджимурада-то ты сама выбрала!
– И ты скажешь, что я неправильно поступила? Хаджимурад знает все правила. А кроме того, разве я не могу выбрать того, кого захочу? Что это ты мне замечания делаешь? – Шарифат отвернулась.
В ту минуту, выходя из круга танцующих, Хаджимурад поймал на себе взгляд Ибрагима. По выражению лица Шарифат Хаджимурад понял: разговор между нею и Ибрагимом был девушке неприятен.
И тут же Хаджимурад увидел одиноко стоявшую в стороне Багжат. Опустив голову, она думала о чем-то печальном. Это понял Хаджимурад, и жалость снова иглою кольнула его сердце.
Хаджимурад подошел к Багжат.
– Я все наблюдаю – комсорг у вас суровый. – Он надеялся, что Багжат засмеется.
– Каким же ему быть? – ответила Багжат и подняла на Хаджимурада строгие глаза.
– Не таким сердитым…
– На его месте ты не меньше злился бы!
Хаджимурад не стал притворяться, будто не понимает, о чем говорит девушка.
– А что… Шарифат его невеста? – вдруг выпалил он.
– Нет. Пока еще нет…
Подбежавшая Хузайпат протянула палочку Хаджимураду. Он вышел в круг.
Шарифат уже плыла в танце. Хаджимурад бросил в ее сторону ревнивый взгляд, не смог рассмотреть, с кем она танцует. Он прошелся два круга с Хузайпат и протянул палочку Багжат…
Вечером должен был состояться концерт художественной самодеятельности. Ожидалось огромное стечение народа. Дети с утра занимали в клубе передние места родителям. Им повезло: Хирач, перебравший бузы, меньше, чем обычно, рассказывал истории и раньше, чем этого можно было ожидать, отпер двери. Сам он радовался концерту не меньше ребят.
Школьники показывали гостям свой краеведческий музей.
Багжат, лукаво улыбаясь, расстелила на столике небольшой ковер с ярким орнаментом.
– Что это? – спросил Хаджимурад.
– Наш подарок, – сказал Ибрагим, стараясь не глядеть на Хаджимурада. – Наш подарок вашей школе.
– Ковер соткали наши школьницы. У нас есть такой кружок. – Багжат расправила загнувшийся угол коврика.
– Баркала, баркала!
– Как аккуратно соткан!
– Этот орнамент я видела на каком-то старинном платке!
Цибилкулские школьники внимательно рассматривали ковер.
– Книга выткана раскрытая! – восхищенно крикнула Хузайпат.
– Вы посмотрите, что написано, – предложила Загидат.
– «Учитесь, учитесь и еще раз учитесь! Ленин», – прочитал Хасан.
– В кружке много участниц? – спросил Хаджимурад.
– Да, немало, – многозначительно улыбнулась Шарифат.
– Его выткала сама Шарифат, – шепнула Багжат Хаджимураду. – Она и кружком руководит.
«Какая мастерица!» – восхищенно подумал Хаджимурад, любуясь затейливым рисунком. Он хотел подойти к Шарифат, но Ибрагим как будто нечаянно преградил ему дорогу.
– А ты ткать ковры умеешь? – спросил Хаджимурад у Багжат.
Девушка отрицательно покачала головой.
«А ведь Багжат красивее Шарифат». – Хаджимурад испугался этой мысли. «Нет, буду думать только о Шарифат… Почему мне все время Ибрагим попадается на пути? Ведь Багжат же сказала, что Шарифат пока ему не невеста».
Цибилкулцы пригласили гостей до начала концерта погулять по улицам аула. К радости Хаджимурада горчоковцы охотно согласились. Молодому джигиту хотелось похвастаться.
– Вот отсюда и начнем. – Хаджимурад показал на одноэтажный домик, приютившийся неподалеку от школы. – Посмотрите на эту метку. Вот здесь на камне, видите?
– Здесь выбит молоток, – заметила Багжат.
– Ты говорил, это ваш фамильный герб, – сказала Шарифат. – Его ты вырезал на стене дома старушки Издаг.
– Да, молоток – наш фамильный герб, – гордо заявил Хаджимурад. – Каждый дом, отмеченный этим знаком, построен мастерами нашего рода. А этот маленький домик выложил еще мой прапрадед. – Хаджимурад размахивал руками. Глаза его блестели от удовольствия.
– Здорово придумано, оставлять свою метку на стене отстроенного тобою дома, – задумчиво сказала Багжат.
– У каждого мастера должен быть свой герб, – вмешалась Шарифат. – Если работа выполнена плохо, он сам будет стыдиться. Наоборот, – будет горд удачным изделием. Мой отец говорит, что мастерство – высший дар, который создает человеку бессмертие.
– Как жалко, что нельзя оставить герб на спетой песне. – Ибрагим обращался к Шарифат. – Мать мне говорила, что такого голоса, как у твоего отца дяди Алиасхаба, она не слышала в жизни, но он давно не поет.
– А на коврах наши бабушки и прабабушки тоже должны были оставлять свои метки, – сказала Загидат. – Разве не почетно ткать из ниток ковер, оживляя на них историю народа? Да и на коврах самой Шарифат надо бы ставить герб.
Хаджимурад подошел к Шарифат.
– Теперь я понял, почему ты за обедом расспрашивала меня о ковре, на котором мы ели. «Чей ковер? Кто его соткал? Когда его соткали?» Ты-то сама мастер.
– Какой же я мастер! – Шарифат покраснела. – Только, только учусь!
– Да, она еще скажет, что только учится сидеть за станком! – сказала Багжат. – Если ты, Хаджимурад, еще раз приедешь к нам, я покажу тебе, какой ковер она соткала. Он висит в кабинете нашего директора.
– Может быть, больше не будем обсуждать этот вопрос, – сказала Шарифат, беря Багжат за руку. – Мы же хотели осмотреть Цибилкул.
– Мы и так сегодня много ходим. Перед концертом надо немного отдохнуть, – предложил Ибрагим.
– Правильно, за один день всего не посмотришь, остальное оставим до другого раза, – сказала Багжат.
Ребята подошли к бывшей мечети, теперь там был склад колхозного инвентаря.
– Домой, девушки, я через гору не пойду, – садясь на ступеньку, проговорила толстенькая неповоротливая Жамилат. – А вы как хотите!
– Конечно, обратно поедем на машине, – подтвердил Ибрагим.
– Мы же так и уговорились!
– По горной дороге ночью после концерта? – удивился Хаджимурад. – Кто же вас гонит? Лучше останьтесь, а утром поедете.
– Самое желанное для путников – доехать до места. Нам надо, чтобы к утру мы были дома. Не так ли девушки? – Ибрагим посмотрел на своих спутниц, ища поддержки.
– Как ты, так и мы, Ибрагим!
…Горчоковцы поехали домой прямо после концерта. Как ни старался Хаджимурад, но он не смог найти времени для душевного разговора с Шарифат. Едва Хаджимурад подходил к Шарифат, найдя какой-нибудь повод, к ним подбегал Ибрагим. А то вдруг внезапно появлялась Багжат и начинала что-то шептать подруге.
Хаджимурад сердился на Ибрагима, Багжат раздражала его меньше. «Ибрагим, влюбленный в Шарифат, из ревности мешает нам остаться наедине, а почему не отходит от нас Багжат? И Шарифат ведет себя как-то странно! То ласково разговаривает со мной, то, покорно выслушав Ибрагима, следует за ним. Хотелось бы заглянуть в ее сердце, приподнять занавес. И я сам хорош! У самого сердце бьется при взгляде на Шарифат, но и Багжат тоже нравится. Что же со мной такое?»
Шарифат казалась ему недоступной, как звезда. Если бы сейчас ему сказали, что в Шарифат влюблены все парни мира, Хаджимурад поверил бы. Он видел что-то в ее глазах, чего нельзя было найти ни у какой другой девушки.
Возвращаясь домой, Хаджимурад старался найти повод, чтобы поддержать так неожиданно начатую с ней дружбу. Хорошо бы поскорее снова встретиться! И снова рядом с Шарифат возникала и Багжат. Ее тонкие печально сдвинутые брови, густая челочка коротко постриженных волос, открытое доброе лицо… Уезжая она печально смотрела на него. И свое «до свидания, Хаджимурад» она сказала так грустно, голос ее дрожал. Занятый мыслями о Шарифат, Хаджимурад не обратил на нее особенного внимания. А теперь, вспоминая, как Багжат несколько раз оглядывалась на него, он видел ее глаза, будто умытые дождем темные черешни. Они блестели и с каким-то неясным укором смотрели на Хаджимурада.
«Она о чем-то хотела спросить. Тогда я не обратил внимания. Почему я не сказал ей ни одного ласкового слова?»
Хаджимурад вдруг подумал, что если бы не встретил Шарифат, то Багжат могла бы овладеть его сердцем. Его всегда привлекали открытые лица, он ценил доброту души – а Багжат казалась Хаджимураду отзывчивой и искренней. Печаль и радость отражались в ее глазах. Шарифат молчаливая, как будто все время прислушивалась к чему-то… Гордость ее граничила с высокомерием. Казалось, даже близкому она не открывает своих сердечных хурджинов. «Не люблю замкнутых людей», – думал Хаджимурад, но когда она поднимала на него свои загадочные глаза, забывал, что не любит.
Как бы там ни было, в его сердце Шарифат заняла очень прочное место. «Сказать я не посмел, напишу обо всем, пусть ответит, как ко мне относится. Иначе ничего не получится», – решил он и, по своей привычке ударив в дверь коленом, широко ее распахнул.
– Я думал, Хаджимурад, что ты уехал с гостями в Горчок, – сказал Жамалудин чуть насмешливо.
– Поехал бы, отец, с большим удовольствием, да они меня не приглашали, – ответил Хаджимурад. – Я их уговаривал у нас остаться на ночь, отказались.
– Может, сынок, им у нас не понравилось?
– Не знаю. Взяли и уехали.
– Но твоя королева, как цветок шиповника. Нежности в ней, как росы на лепестке утром. Думается, хватит и колючек… Интересно, кто их кунак[19]19
Кунак – друг.
[Закрыть] в нашем ауле. Надо было все-таки оставить их ночевать, а то подумают, что мы не гостеприимный народ.
– По гостеприимству, отец, с ними не посоперничаешь! Я это понял еще в их ауле.
– Не говори так! У нас всегда хорошо принимали гостей. Бывало, в Цибилкул заезжал какой-нибудь поэт или певец… Гостя по очереди приглашали из дома в дом, стараясь угостить и развлечь как можно лучше. Но вот молодых девушек в прежние времена родители в чужие аулы не отпускали… Женщины, а особенно девушки, скрывали свои лица от посторонних. Теперь времена изменились. И все же трудно представить себе, что родители такой красавицы, как Шарифат, спокойно сидят дома, когда она гуляет по чужому аулу.
– Да что тут такого? Ну поехала девушка в соседний аул, и что дальше? Что случится?
– Ты прав, сынок! Ничего не случится! Никто красавицу не умыкнет, не увезет к себе в аул на коне под буркой… Девушка сама побежит. – Жамалудин махнул рукой и отправился спать.
Хаджимурад недоумевал:
«Удивительный человек мой отец! Чем он недоволен? Почему напомнил о старом времени?.. Может, ему не понравилось, что я целый день не разлучался с Шарифат?»
Жамалудин сам не знал, что ему не понравилось. Пожалуй, он считал, что Хаджимурад должен был проводить Шарифат до Горчока.
«Все это так. Но уж очень она красива… Вполне может Хаджимурад в нее влюбиться, а вдруг ее сердце уже занято? Нелегко представить себе, что таким молодым красивым джигитом кто-нибудь может пренебречь. Даже такая красавица…» Жамалудин гнал от себя эти мысли, но беспокойство не проходило. Ведь его самого однажды так обманула жизнь. С тех пор он не мог бездумно предаваться радости, она казалась непрочной, И в редкие светлые минуты он думал о том, что все проходит. Сознание этого помогало ему сохранять душевное спокойствие и в черные дни. Он вспоминал даже о том, что на пути его встречались люди, которых судьба баловала еще меньше. Нельзя сказать, чтобы эти наблюдения радовали, но они помогали смотреть на жизнь менее безнадежно.
Сегодня ничего Жамалудина не успокаивало. Тревожные мысли разбрелись, как козья отара в горах без чабана. Сердце стучало.
– Отец, ты спишь? – услышал он голос Хаджимурада с веранды.
– Не сплю, а что случилось?
– Ничего, – ответил Хаджимурад, пожалев о том, что побеспокоил отца.
– А если ничего, почему не спишь?
– Не идет сон.
– Это старики без причины не спят! Ты еще слишком молод, чтобы страдать бессонницей. Я вижу, ты последнее время бездельничаешь, книг не берешь в руки. Подтянись. Мужчина всегда должен быть мужчиной. Радость, равную морю, проглотить одним глотком! Горе, подобное скале, прожевать, как зернышко. Скоро у тебя экзамены, о них и думай. Другие мысли выбрось из головы. Вовремя спи, вовремя ешь.
Хаджимурад, не перебивая, слушал суровую отповедь отца.
– Не беспокойся, – сказал он смиренно. – С завтрашнего дня, засучив рукава, примусь за книги.
– Чувствую, ты еще мне что-то хотел сказать…
– Ты прав, отец. Теперь, когда я научился работать с камнем, я хочу поставить маме на могиле памятник. Сам ограню, без чьей-либо помощи водружу. Один, понимаешь? Я нашел в горах подходящий камень. Мне хотелось бы, чтобы ты взглянул на него. Может быть, ты выберешь время пойти туда завтра вместе со мною?
– Что с тобой поделаешь? Ты характером в меня пошел. Что задумаешь, сразу хочешь выполнить. Ну что ж, конечно, пойду с тобой посмотреть этот подходящий камень… Я бы на твоем месте не спешил. Поучился бы.
– Нет, отец, я больше не могу ждать. У всех наших родных хорошие памятники, только могила матери заброшена. Я все время думаю об этом. Мне даже стыдно ходить на кладбище. На ее надмогильном камне даже не написано имени.
– Я же тебе говорил, Хаджимурад, почему нет у твоей матери достойного памятника. Умирая, она высказала пожелание, чтобы надгробный памятник соорудил ее сын, когда подрастет. Я не мог нарушить ее предсмертной воли.
– Теперь, отец, я выполню эту волю.
– Не рано ли, сынок? Может все-таки подождал бы, когда будешь совсем зрелым мастером.
– Я вижу, отец, ты не веришь в мое умение, но я возьмусь за памятник именно сейчас, и если не получится, переделаю.
– Как бы не помешала эта работа экзаменам…
– Нет, отец! Не помешает!
– Ну, ладно, пусть будет по-твоему! А сейчас ложись, пора спать.
Хаджимурад закрыл окно к отцу и пошел в свою комнату, а Жамалудин встал с постели.
Что же еще придумать? Как поступить? Сам виноват, зачем было лгать, что это могила его матери? Надо было и ему сказать, как другим: она погибла на войне…
А Хаджимурад расстелил на столе листы и начал чертить.
Увидев свет в комнате сына, Жамалудин подумал: «Опять не ложится, а завтра в школу!» Неожиданно Хаджимурад встал, подбежал к окну.
– Отец! – крикнул он и даже не удивился, увидев, что Жамалудин не спит, – мне в голову пришла мысль! Вот посмотри сам! – Он протянул рисунки отцу. – Гениальная идея!
– Иях! Иях! – Жамалудин кашлянул, чтобы умерить пыл сына.
– Да, отец, трудно представить, как это выйдет. Ну, вместе обсудим. – Хаджимурад покраснел, он понял, что опять проявил нескромность, похвастал, что у него «гениальная идея». – Мама умерла, когда мне было всего три дня. Вот я и хочу… Пусть на камне будет птичье гнездо. В нем птенчик. Он пищит, как будто ждет возвращения матери, полетевшей за кормом. А мать его рядом, у гнезда, со сломанным крылом. Как ты думаешь, отец, хорошо задумано?
В глазах Жамалудина стояли слезы. Хаджимурад растерянно отвернулся. Это были первые слезы, которые он видел на глазах отца.
– Птенчик мой, таким ты и был тогда. – Жамалудин гладил сына по голове. – Почему, сынок мой, твоя голова занята печальными мыслями? Я старался сделать все, чтобы ты не чувствовал сиротства.
– Ты что, отец? Я ведь и не сирота. Ты всегда со мною…
VI
Жамалудин так и не смог заснуть. Он знал, что сын ворочается на кровати и тоже не смыкает глаз… Пока Жамалудин не исполнит желания Хаджимурада, тот будет как на колючках! Таков уж характер!
Жамалудин встал, как всегда, на рассвете. Услышав осторожные шаги отца на веранде, вскочил и Хаджимурад. Он вопросительно посматривал на отца.
– Идем! Ты успеешь до работы, а у меня занятия вечером…
Жамалудин вздохнул и снял с гвоздя пиджак.
– Пошли! Что поделаешь! По твоим глазам вижу, что не можешь успокоиться, сынок!
Над ними расстилалось утреннее небо, прозрачное, как озеро в безветренную ночь. Облака спали где-то за горами. Отец и сын шагали по оживающим улицам аула.
До реки шли молча.
– Отец, я никак не могу решить, почему у людей половина жизни уходит на сон, – нарушил молчание Хаджимурад.
Жамалудин усмехнулся.
– Люди живут, как им положено. Работают, спят, отдыхают. А ты все время в мечтах витаешь!
– Мне все чаще думается, что век человека недолог. Без шуток – жизнь так коротка.
– Не тебе об этом судить. Отпей хоть глоток жизни!
– Это я еще успею! – Хаджимурад заглянул отцу в глаза.
– Ты часто повторяешь: «Жизнь – соленое море, чем больше пьешь, тем больше томишься жаждой». Я понимаю эти слова, отец!
– Как ты похож на меня, сын мой! В молодости я был такой же беспокойный: ночами не спал, а утром вскакивал бодрый. Для моего молотка не было ни дня, ни ночи. А теперь тяжелая цепь лет пригибает меня к земле. Мечтаю об отдыхе у своего очага. О сне на своей постели. Раньше, бывало, завернусь в бурку и ложусь, где ночь застанет, – в пещере, в горах, в лощинке! Я бродил по тропинкам, лазил по скалам. Ведь у каждой пещеры – своя история, с каждой скалой связаны легенды. Мне много рассказывал отец…
– А ты мне не так уж много рассказываешь…
Жамалудин пожал плечами.
– И у горы, как у человека, есть прошлое, – заговорил он, – настоящее и будущее. Ты думаешь, скалы всегда были такими, как ты их видишь? Они разрушаются: их сушит солнце, обтесывает ветер, мочат дожди, подтачивают родники. Эти утесы – живая история. Ее надо помнить, да и уметь читать… Много, много видели наши горы…
– Ну, чего уж они такое видели? – перебил Хаджимурад. Он решил вызвать отца на разговор, надеясь услышать от не очень-то многословного Жамалудина что-нибудь новое. – Вот эта скала, что возвышается над пропастью, и у нее тоже менялась история?
– У этой скалы, сын мой, своя, странная повесть. Посмотри на нее внимательно. Не зря она носит название «смерть старым».
– «Смерть старым»? Никогда не слышал, – удивился Хаджимурад.
– Горцы не так уж часто говорят о ней. Это – могила для многих. Ни о чем хорошем этот утес не напоминает…
– «Смерть старым»? Как это понять?
– Говорят, тысячи лет назад нашей свободной землей правил свирепый хан. Он приказал слабых, немощных стариков сбрасывать с этой скалы в пропасть. Видишь, вон туда! Сталкивать стариков на острые камни должны были собственными руками их дети. А тех, кто осмеливался не подчиниться приказу, хан тут же приказывал лишать жизни. И вот пришло время одному пастуху расставаться со своим старым отцом. Он положил хилого, высохшего старца в плетеную корзину, втащил на скалу. Пастух любил своего старого отца, но ослушаться хана боялся. И вдруг старик говорит: «Сын мой, береги, эту корзину – она тебе пригодится. Ты состаришься, твой сын понесет тебя к этой скале». Пастух и так не знал, откуда взять силы, чтобы столкнуть отца в пропасть, а услышав этот спокойный совет, понял, что не сможет убить… В той же корзине сын принес старца домой, скрыл его в тайной каморке, кормил его, ухаживал.
– Это все? – спросил Хаджимурад нетерпеливо.
– Нет, слушай дальше! Не осталось во владениях злого хана старых, мудрых людей. А в то время ханы соседних владений нередко состязались в находчивости и остроумии. Люди богатые – времени много, почему не поразвлечься. А развлекались иногда и жестоко. Не забудь, много воды утекло с тех пор. Загадки, которые предлагали злому хану, он разгадывал редко. И посоветоваться не с кем – мудрецы в стране перевелись. Однажды сосед сказал злодею: «Пришли мне из своих садов самые скоропортящиеся фрукты на самом упрямом животном, а погоняет его пусть самый бессовестный человек. Выполнишь мое желание – получишь в подарок большой аул». Думал, думал хан, чего от него хочет сосед, не мог придумать, обратился к жителям своих владений за советом. Согнал всех людей, населявших его земли… Дал на раздумье одну ночь. Старик, которого пастух спрятал, спросил у сына: «Зачем хан собрал сегодня столько народа?» Сын ему объяснил. Старик думал недолго: «Пусть хан посылает соседу на осле спелые абрикосы, а погонять осла должен человек, который взял в жены жену родного брата». Хан исполнил совет пастуха, получил от соседа огромный аул со всеми жителями… Начал пастуху задавать всякие сложные вопросы. Тот просил ночь на раздумье и отвечал всегда толково и умно…
Жамалудин помолчал. Шли они довольно быстро, но Жамалудин дышал ровно, совсем не думая об усталости. Хаджимурад не сводил с него пытливого взгляда…
– Хан спросил пастуха; «Скажи мне, кто тебя учит?» – продолжал Жамалудин свой рассказ. – Пастух ему во всем признался. Тогда, говорит, хан понял, что без опытных людей стране не обойтись. Старые, видевшие жизнь люди нужны. И он в тот же день сказал: «Не сбрасывать больше стариков со скалы. Оказывать им всегда уважение».
Хаджимурад заглянул в бездонное ущелье.
– Не может быть, чтобы туда сталкивали людей! – усомнился он.
– Не знаю, сын мой, свидетелем не был. Как я сегодня тебе, так мне мой отец рассказывал, – ответил Жамалудин.
– Кто это может родного отца столкнуть со скалы?! Да и чужого человека тоже!
– Злая власть все могла заставить – убить, украсть, солгать. Ты запомни: «Когда ложь появляется в дверях, правда убегает через дымоход».
– Убегает до той поры, пока не соберет силы, отец!
– И на этот счет есть пословица: «Сливки в молоке оказываются сверху, но для этого нужно время…»
Хаджимурад приостановился:
– Мы дошли до камня!
– Здесь – Пчелиная скала, – медленно произнес Жамалудин, оглядывая окрестности.
– Почему Пчелиная? – удивился Хаджимурад.
– Ты и этого не знаешь?
– Отец, ты всегда о многом обещаешь рассказать… когда у тебя будет время, – сказал Хаджимурад, пряча улыбку. – Но времени-то у тебя все нет и нет!
– Ты думаешь, у меня сегодня некуда девать свободное время?
– Нет, я этого не думаю…
– Любишь ты поговорить и послушать, сын мой! А я молчалив. Ну что ж, расскажу и эту историю. Многие годы с того вон утеса смотрело на проходивших людей высеченное на камне прекрасное женское лицо. Фигуру, как бы вырастающую прямо из скалы, высек по преданию великий мастер. В прекрасных руках своих девушка держала солнце. На восходе и закате оно сверкало и, мечтателям казалось, даже излучало тепло. И не только мастерством работы восхищало людей это каменное изваяние. Удивляло всех, что нашелся храбрец, сумевший подняться на почти отвесную скалу, да еще там и работать молотком и зубилом. Кто же был этот мастер… Сын самого бедного человека в ауле. Он влюбился в красавицу – дочь богача. Был скромен, но все-таки решился открыться в своей любви. При первых же робких его словах девушка подняла бедняка на смех: «Ты – глупец, нищий! Как смеешь ты мечтать обо мне?»
Жамалудин увлекся своим рассказом, присел на камень. Хаджимурад остался стоять, но даже наклонился к отцу, стараясь не пропустить ни одного слова. Время от времени он поднимал глаза, чтобы посмотреть на уступ, где когда-то красовалось изваяние…
– Любовь джигита от этих злых слов не угасла, – продолжал Жамалудин неторопливо. – «Чем бы заслужить ее внимание?» – размышлял несчастный и ничего не мог придумать. Он обратился к старцу, самому уважаемому в ауле. Старик ему посоветовал: «Достигни совершенства в мастерстве. Ничто так не прославляет человека, как умелые руки»… Два года джигита не видели в ауле. Женщины сплетничали: «Он учится у прославленного каменщика в далеких странах». А джигит никуда не уезжал, учился у местного мастера. Он прятался от людей… Нередко ночью подходил к дому своей возлюбленной – так он любил ее, что хотел хоть изредка услышать голос.
Хаджимурад вздохнул. Он понимал теперь, как много говорят сердцу звуки нежного девичьего голоса…
– Однажды вечером, стоя под окном любимой, джигит услышал разговор, который поверг его в ужас: отец девушки договорился с другим богачом, у которого был сын, что они поженят детей. В полной растерянности бедняк бросился к своему учителю: «Скажи, как мне быть?» Старик посоветовал высечь на камне портрет девушки и осторожно положить ей на окно. Молодой джигит поставил на подоконник камень, где была изображена его возлюбленная. На следующую ночь он прокрался к дому и заглянул в окно. Девушка нежно гладила свое изображение на камне. «Кто этот человек, который с такой любовью, с таким мастерством придал камню мои черты?» – шептала она. Сдержанность и осторожность покинули джигита. «Это – я! Своими руками!» – крикнул он, прижавшись грудью к стене. Девушка недоверчиво усмехнулась. Молодой человек отпрянул от стены. Он был взбешен, разгневан недоверием. Больше за советами он не обращался. Как только рассвело, с молотком и зубилом юноша стал взбираться вверх по отвесной скале. На этой скале только орлы отдыхали порою. Пастух, стерегущий неподалеку стадо коз, увидел смельчака первым, позвал соседей. У горы собрался весь аул. Одни плакали, другие закрывали глаза ладонями. Здесь же оказалась и девушка, ради которой джигит совершал свой подвиг. «Вернись! – кричали ему. – Не иди против бога! В небо дороги нет!» Джигит добрался до верхушки скалы, привязал себя ремнем к уступу… На глазах испуганных людей под его руками камень начал оживать – все увидели сходство прекрасного лица на скале с живой девушкой – дочерью богача… А когда в каменных руках ее сверкнуло солнце, прославленные мастера аула признали молодого джигита самым умелым… Вот так было, сын мой…
– А что же дальше?
– Джигит услышал восторженные крики людей и среди них нежный возглас: «Махач, осторожно!..» Это крикнула его возлюбленная. Мастер понял, что он победил и, желая выразить свою радость, прыгнул прямо со скалы в реку, что бешено бьется в ущелье. Девушка сорвала с головы платок и рыдая кинулась вслед. Все это произошло так быстро, что люди и ртов раскрыть не успели. Но юный храбрец был не из тех, кто легко отдает жизнь, он вынырнул из воды, поймал свою возлюбленную за косы и с драгоценной ношей выбрался на берег.
– Но почему же скала называется Пчелиной? – недоумевающе пожал плечами Хаджимурад.
– Ты всегда спешишь, – недовольно заметил отец. – Я еще не кончил рассказ. Высекая на камне лицо своей возлюбленной, джигит заметил между скалами скопление пчел. Он не раз снова взбирался туда. И говорят, собрал больше ста марок[20]20
Марка – равна примерно 12 килограммам.
[Закрыть] меду. Этот мед он продал, выручил большие деньги. Построил самый красивый дом в ауле.
– А девушка? – широко раскрыв глаза, спросил Хаджимурад.
– А девушка, оценив мастерство и храбрость джигита, отказалась выйти замуж за другого. Потом их сын не раз взбирался за медом на эту же гору. Когда в аул приезжали гости из России, говорят, именно он вскарабкался на скалу, достал мед и угостил всех – и своих и приезжих. Вот почему эту скалу называют Пчелиной.
– Жаль, что скала обвалилась, – вздохнул Хаджимурад.
– Да, сын мой, ничего, видимо, нет в природе вечного. Камня уже не было, когда я вернулся с войны. Его подмыли потоки с гор.
– Ты знаешь столько интересных преданий!
– Все я передам тебе. – Жамалудин положил руку сыну на плечо. – А пока хватит! Время идет. Мы ведь и сюда пошли за делом…
Отец и сын, свернув с тропинки, пробирались между скалами.
– Вон, отец, вон тот камень! – Хаджимурад, прыгая через обломки, свернул вправо. – Видишь, какой ровный, прямо как по заказу! Но только я не знаю, как его домой привезти. Дороги нет! – Все это залпом выпалил Хаджимурад, не давая отцу и рта раскрыть.
Отец, как всегда, хмыкнул:
– Камень-то хороший, ничего не скажешь. Плохо только – трогать его нельзя.
– Почему, отец?
– Потому… Если бы можно было его взять, ты думаешь он бы так и лежал, тебя дожидался? Неужели ты не заметил, что на нем высечены слова…
