Текст книги "Родники рождаются в горах"
Автор книги: Фазу Алиева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 45 (всего у книги 46 страниц)
«Кому он бросит цветы?» – волнуется толпа.
«Кому он бросит цветы?» – повторяют скалы и ущелья.
Мгновение – и букет мелькнул в воздухе. Цветы, рассыпавшись, упали к ногам Чакар.
Она вспыхнула, поймала на лету один стебелек и, потупившись, вышла, нет, вплыла в круг, где уже плясал Гусейн.
Еще громче заиграли зурна и барабан. Еще ловчее заходили ноги. Еще сильнее застучало сердце. Еще быстрее закружились вокруг небо и скалы, солнце и родники, люди и деревья…
…Но следом за счастьем уже спешит беда, как за бедой – радость. И вечно это чередование в природе.
Так и не пришлось Чакар сплясать на своей свадьбе. Война помешала. А потом было не до веселья. Хоть и вернулся Гусейн с войны, хоть и сыграли они свадьбу, но какая же это радость, если за свадебным столом сидят одни женщины, да многие в траурных платках, а жених прячет за ремень пустой рукав.
В ауле, где почти не осталось мужчин, Гусейн сразу же стал председателем колхоза и сельсовета одновременно. Все силы он вкладывал в колхозное хозяйство, никогда не отказывал в помощи семьям фронтовиков, но делал это тихо и незаметно, не требуя ни почестей, ни благодарности. Он всегда был готов услужить людям, а делать хорошее умел так, будто не он оказывает им услугу, а они ему.
Он был как тихая речушка, которая не привлечет своим журчанием, но в жаркий день напоит водой и даст прохладу.
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
Сидрат собиралась в дорогу. На этот раз путь ее лежал в Ленинград, куда ее вызвали на съезд хирургов. Сидрат чувствовала себя окрыленной. Впервые она покидала отчий дом без щемящего чувства тревоги. Родные и друзья провожали ее до речки. Провожала тетя Рахимат. Провожала Роза с мужем и с маленьким Рашидом. Молодой врач больницы Саадат и две медсестры.
Когда остановились у речки и Сидрат нужно было проститься со всеми, она внезапно забеспокоилась: как-то останется без меня Саадат, молодая она еще, неопытная.
И тут же рассердилась на себя: «Да что же это я, молодой, что ли, не была? А ведь доверяли мне люди, еще как доверяли. Старею, наверное, раз не верю в молодежь». Думая так, она задержалась глазами на Саадат, на ее крепких румяных щеках, свежей шее, выступающей из выреза ситцевого платья, темных, сосредоточенных глазах. «Хорошая девушка, – успокаиваясь, решила Сидрат, – наберется опыта, лучше меня работать будет».
Речка со звоном катила камешки. Она была такая легкая и веселая… Может, потому и повелось у аульчан прощаться именно здесь.
Сидрат тряхнула головой.
– Ну… – и протянула руку Саадат.
Потом обняла тетю Рахимат, подержала на руках маленького Рашида. Он был мягкий и легкий, как горстка пуха.
– До свидания, золотце мое. – На миг глаза ее затуманились: в них смешались нежность и горечь. «Нет тебя, дорогой мой, единственный человек. Только имя осталось – Рашид, Рашид, Рашид…»
Последнему протянула руку Гусейну. Он вдруг залился краской, как юноша, и задержал ее руку.
– До свидания, Гусейн, береги Джамилю, – только и сказала она, мягко высвобождая руку.
В Махачкале ей предстояло пересесть в поезд. И она решила остаться здесь на денек, чтобы повидаться с Мусой. Да и просто хотелось побыть в этом городе, с которым столько связано, побродить по его улицам… Она сошла с автобуса. Налетевший ветер растрепал волосы, вздул платье. «Здесь все портит ветер», – подумала она с досадой, одной рукой придерживая волосы, другой платье.
Автобус пришел вечером. Будто осеннее звездное небо упало на землю, так горели, переливались огни. Сидрат вспомнила, как училась здесь, в этом городе. Тогда огней было мало, только центральная улица еще освещалась, а переулки пугали темнотой. И не удивительно, только год ведь прошел после окончания войны – электричество нужно было экономить. Сидрат помнит, как радовали ее огни кинотеатра в центре города. Там они часто гуляли с Загидом. Там, под светом этих огней, она случайно услышала то, что заставило ее отказаться от Загида. Но странно, эти воспоминания не причинили ей боли. Она улыбнулась им, как улыбается зрелый человек милым забавам юности. «Как изменился город, как вырос», – думала она, глядя заблестевшими глазами на высокие здания, балконы, обвитые плющом, рекламы, освещенную набережную, где влажно дышало море и во тьме таинственно мигали маяки.
Сидрат шла медленно, радуясь неожиданному смеху из темноты, чужому лицу, освещенному вспыхнувшей спичкой, детским коляскам, которые медленно и важно, как колесницы, плыли по набережной.
И не было того горького ощущения, которое часто испытывает человек, оказавшись в чужом городе: будто он один среди этой нарядной толпы, этого вечернего оживления… И не было смутной зависти к той девушке с парнем, что, склонившись над водой, о чем-то тихо переговаривались и замолчали, когда она проходила мимо.
Сидрат устала от ходьбы, от воспоминаний, оттого, что так сильно чувствовала этот город (чувствовать ведь тоже устаешь), но когда огляделась, ища свободную скамейку, то оказалось, что все скамейки заняты. Нет, мест свободных было много, но почти на каждой сидела парочка, и Сидрат не решалась помешать им.
«Может, и Муса где-нибудь здесь?» – пришла в голову неожиданная мысль. Сидрат удивилась ей. И вдруг вспомнила день, когда он появился на свет.
Она помнила все так ясно, как помнят только давнее и никогда – вчерашнее, хотя и говорят почему-то – словно это было вчера.
Когда Гусейн разбудил ее тогда, она сразу поняла, зачем он пришел, и только спросила: «Уже?» Гусейн кивнул. «Наверное, Чакар послала за мной, когда все уже позади, боялась, вдруг повезу ее в районную больницу», – сказала она тогда. И она слово в слово помнит, что Гусейн ответил: «Я в ваших женских делах не разбираюсь. Когда велела, тогда и пошел».
Сидрат помнила, отчетливо помнила, как она прогоняла Гусейна, как кипятила воду, как обожгла паром палец и подумала машинально, что надо бы опустить его в холодную заварку, а то вскочит волдырь, но не сделала этого – не до того было. Помнит, как солнышко вошло в комнату – ночь уже кончилась – и когда его луч дотянулся до руки Чакар, она стала хватать простыню, словно ее раздражал этот луч. Помнит, как дрожали пылинки в столбе света. Их было так много, что она, сидя у постели Чакар, подумала: «Откуда берется столько пыли?»
Чакар родила сына. Повернув к Сидрат голову с мокрыми от пота волосами, она сказала слабо: «Пойди скорее скажи Гусейну, что сын. Он у Садыка».
– Мне нельзя от тебя отходить. Я кого-нибудь пошлю, – ответила тогда Сидрат. А Чакар возразила:
– Нет, только ты. Если другого пошлешь, я очень обижусь.
И Сидрат побежала к Садыку. Ведь она все понимала, понимала, как это важно, кто именно принесет первым счастливую весть.
По веранде, держа во рту папиросу, нервно шагал Гусейн. Когда скрипнула дверь, он остановился, взглянул на Сидрат молящими глазами.
– Сын! – выкрикнула она, задыхаясь.
– Сын! – закричал и Гусейн. Он сорвал с головы шапку и подбросил ее к потолку. – Садык, ты слышишь, у меня сын. Аллах отнял у меня отца, чтобы дать сына. Я назову его Мусой в честь отца.
Сидрат смотрела на него с нежностью: как он радуется. Ну совсем как ребенок. Столько жизни было в нем сейчас, что она невольно залюбовалась им. Потом он подошел к Сидрат и, вытащив из кармана, протянул ей кольцо. Маленький камень был голубым, словно кусочек неба.
– Я задумал подарить его той, которая принесет мне эту весть. Бери, Сидрат.
– Нет, что ты. – Она спрятала руки за спину. – Оставь для Чакар.
– Неужели ты думаешь, что я о ней забыл? – И он показал ей еще одно такое же кольцо.
– Ну, тогда спасибо, Гусейн. Буду носить, не снимая. А когда Муса вздумает жениться, подарю его невесте.
Чакар и раньше была подругой Сидрат, а теперь они словно породнились, и одинаковые кольца, которые они с тех пор никогда не снимали, как будто скрепили это родство.
Но на этом не кончился день. Только Сидрат надела на палец кольцо и вытянула руку, любуясь им, как на веранду вбежал возбужденный Садык. В руке у него была зажата толстая веревка.
– Выкуп. И не маленький, – закричал он и, быстро обхватив Гусейна веревкой, привязал его к столбу веранды.
– Попался я, – притворно заголосил Гусейн: – Сидрат, выручай, беги к моему другу Хазами, скажи, я велел привести сюда барашка. Да пусть не забудет тот кувшин бузы, что стоит у него в погребе.
…С рождением первенца Чакар забыла обо всем. Она почти не появлялась на улице, а говорить могла только о сыне. «Сегодня Муса улыбнулся мне, – сияя счастьем, рассказывала она Сидрат, – я стирала, а потом подошла к нему, вижу – спит. И вдруг, представляешь, улыбнулся, а глаза закрыты. Наверное, почувствовал, что я подошла…» «Муса сказал «мама», – говорила она через несколько месяцев, – я пришла с огорода, а он сидел на крыльце, увидел меня, протянул руки и так ясно сказал «ма-ма». Я рассказала Гусейну, а он не поверил. Ревнует, конечно…» «У Мусы прорезался зуб. Я обнаружила совершенно случайно. Кормлю его кашей, и вдруг ложка задела обо что-то твердое, и звук такой: «чик». Смотрю, а у него в десне белое просвечивает. Я сразу догадалась, что это зуб…»
Так она рассказывала Сидрат, и та от души радовалась счастью подруги.
Вскоре у Чакар родилась Асият, а потом Али, а потом Джамиля, и все эти необыкновенные радости стали для нее обычными. Да и болезнь, еще скрытая, понемногу подтачивала ее. «Как я устаю, – жаловалась она Сидрат. – Утром носила белье на речку, так еле доплелась назад. И таз почему-то такой тяжелый… Говорят, вчера в клубе новую картину крутили. А я с тех пор, как Асият родилась, и в кино ни разу не была. Куда же пойдешь от детей?.. Гусейн обижается на меня: говорит, неласковая стала. А когда мне ласковой быть? Днем кружусь, как белка, а свалюсь на кровать – и как в пропасть».
И сейчас еще звучал в ушах Сидрат ее голос, сначала живой, теплый, переливающийся всеми звуками жизни, потом усталый, жалующийся, бесцветный.
«Ну, хватит вспоминать», – оборвала себя Сидрат. И по освещенному городу пошла к общежитию института, того самого, где когда-то учился Загид. Она попросила встретившегося ей паренька вызвать Мусу, а сама села в сквере под раскидистым деревом.
Муса пришел скоро. Сидрат видела, как из освещенного подъезда выбежал юноша и остановился, озираясь. Была в его движениях та легкость, которая свойственна только юности. Даже если человек убережет себя от морщин и от седин, все равно никогда он не сравнится с молодым: не сохранит эту упругость и непринужденность движений.
Минуту Сидрат любовалась им молча, а потом громко позвала: «Муса». И сейчас же недоумение на его лице сменилось радостью:
– Тетя Сидрат, вы…
– Как ты возмужал, Муса. Я бы ни за что не узнала тебя на улице. Хотя что удивительного… борец, защищающий честь института. Если бы ты только знал, как Джамиля и Али гордятся тобой.
– Ну как они? Как отец? Что нового в ауле?
– Все хорошо. А как у тебя с учебой?
– Как положено мужчине, посредственно, – немного кокетничая, ответил Муса.
– Мог бы и лучше, – не удержалась от упрека Сидрат. – Наверное, спорт отвлекает.
– Вы же знаете, – сказал Муса беспечно, с пятерками я никогда не дружил.
– Знаю, знаю, – засмеялась Сидрат, вспомнив, как изощрялись Чакар и Гусейн, чтобы приохотить его к учебе. Но все кончилось тем, что он в один прекрасный день сбежал из дому и нашли его только на вторые сутки в горах, где он мирно спал, а рядом стоял кувшин с водой да лежала засохшая горбушка хлеба.
С тех пор его больше не донимали ученьем. Зато в спорте он был первым, всегда мог постоять за честь школы: за то и прощалось ему многое.
– Я бы хотела повидаться и с Асият, – сказала Сидрат, когда они вдоволь наговорились с Мусой.
– А ее сейчас нет, их на виноград отправили, – огорчил ее Муса.
…Они попрощались, потому что все новости уже были рассказаны. К тому же было поздно, а завтра Сидрат предстоял большой и трудный день. Покидая этот город, она с грустью думала: когда теперь она увидит его снова, да и увидит ли вообще. И она, уходя, еще раз оглянулась, чтобы увидеть институт, и кусочек сквера, и автобус, заворачивающий за угол…
Шел второй день съезда. Сидрат сидела в большом актовом зале университета и слушала выступления знаменитых хирургов страны и мира. В зале, заполненном сотнями людей, было прохладно и тихо. Голоса выступающих, усиленные микрофоном, достигали самых отдаленных мест.
Когда после перерыва Сидрат, пригнувшись, пробиралась на свое место, ухо ее уловило конец фразы: «…профессору Константину Александровичу Орлову». Сидрат вздрогнула, почувствовала, как кровь прилила к щекам, лбу, шее.
– Простите, – волнуясь, зашептала она, наклоняясь к соседу, – не расслышали фамилию?
– Орлов! – приложив ладонь ко рту, ответил сосед.
– А имя, имя и отчество? – не унималась Сидрат. Она все еще не верила своим ушам.
Сосед отрицательно покачал головой.
Сидрат заерзала на стуле: кого бы еще спросить? Рядом с ней с другой стороны сидел иностранец. Он наверняка не сможет ей ответить.
Но в это время на трибуну поднялся профессор Орлов. Сидрат казалось, что она не узнает его, тем более издалека. Но она узнала его сразу по широко расставленным глазам с монгольским разрезом. «Константин Александрович, какое счастье, что вы живой», – хотелось крикнуть ей.
Она видела, с каким напряженным вниманием, весь подавшись вперед, слушал зал его тихий голос. Но сама она не слышала ничего, потому что в ушах ее звенел другой голос, – отчаянный и замирающий, голос Ольги Петровны: «Костя, Костенька!..» А перед глазами вставал военный госпиталь, белая простыня, за которой шла операция, и мужчина в шинели, приоткрывший край этой простыни…
Константин Александрович говорил долго. А когда он кончил, зал, стоя, аплодировал ему. «Это же открытие мирового значения – новый метод операции на сердце», – громко и восторженно шептал сосед Сидрат.
– Вай, вай, ну и дуреха я, – хлопнула себя Сидрат по лбу. – Расчувствовалась, разнюнилась, а самое главное и пропустила.
Объявили перерыв. Зал зашевелился, зашумел. Сидрат, приподнимаясь на цыпочки, искала глазами Константина Александровича. Вот он в другом конце зала, окруженный людьми. Сидрат, наступая на чьи-то ноги, не замечая недоуменных взглядов, протиснулась, прорвалась сквозь толпу и сзади, с наскоку бросилась ему на шею.
– Что такое? Что за нападение? – говорил он недоуменно, пытаясь оглянуться.
И тогда Сидрат отпустила руки и с бьющимся сердцем, забегая вперед, проговорила:
– Это же я, я…
В первый момент он смотрел не узнавая. Потом в его удивленных глазах что-то вспыхнуло, зазвучало и… окрасилось болью.
– Господи, Соня. Ну, извини старика. Как ты жива-здорова, милая? – Голос его звучал непринужденно, но Сидрат почувствовала за этим напускную веселость. – Ай да красавица, дай-ка я тебя разгляжу хорошенько, – и он стал крутить, поворачивать ее в разные стороны. Его большие руки лежали на ее плечах.
– Что за красавицы окружили моего мужа? – раздался низкий женский голос. И Сидрат увидела Зою Александровну, ту самую женщину, которая тогда вывезла ее с ранеными из леска и доставила в госпиталь. «Значит, они поженились», – подумала Сидрат с грустью.
– Это же Соня, Соня. Посмотри, как возмужала, – обратился Константин Александрович к жене.
– Никогда бы не узнала, – отвечала та, обнимая Сидрат.
К ним подбежал человек, увешанный фотоаппаратами. «Если не ошибаюсь, встреча фронтовых друзей?» – быстро заговорил он и нацелил на них один из своих аппаратов.
– Соня, – обнимая ее за плечи, говорил в это время Константин Александрович. – Ну как ты? Замужем? Наверное, дети уже большие? – он улыбнулся.
Сидрат молча отвела глаза.
– Костя, нельзя же столько вопросов сразу, – вмешалась его жена.
– Да, да, конечно. Приглашай Соню к нам. Мы должны обязательно встретиться, так сказать, в домашнем кругу.
– Ну, конечно. Мы будем рады, – сказала Зоя Александровна вялым голосом. В глазах ее мелькнуло беспокойство. И Сидрат вдруг поняла: она боится этой встречи.
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
Поезд приближался к Махачкале. Из окна смотрела Сидрат на даль, где вот-вот должны были появиться горы. Они всегда возникали неожиданно, как будто вылеплялись из ничего, четкие или туманные, в зависимости от погоды. И когда они появлялись в окне, Сидрат казалось, что она уже дома.
Бывают в жизни такие дни, которые не сливаются с другими, а стоят отдельно, как острова. И потому их помнят всю жизнь. Такими для Сидрат оказались дни, проведенные в Ленинграде. То, что она услышала там, было новым словом в хирургии, а встреча с Константином Александровичем всколыхнула прошлое.
Но сейчас ее тянуло домой, в свой аул. Сердце радовалось так, будто теперь она сможет исцелить всех больных, которые ждут ее. Словно она несет им здоровье на долгие годы.
Поезд, замедляя ход, подошел к перрону. И сразу поднялась суматоха. Расталкивая людей, выстроившихся в узком проходе вагона с чемоданами, пробирались носильщики. Какая-то женщина на перроне поднимала на руки девочку. Встречающие бежали по перрону и напряженно смотрели поверх голов, отыскивая нужный вагон.
Сидрат, двинувшаяся было к выходу, решила переждать и, вздохнув, снова села на свое место, упираясь коленями в чемодан. Рассеянно взглянула в окно и вдруг… протерла глаза. На перроне стояли Муса и Асият с букетом цветов.
«Как они узнали, что я еду?» – удивилась Сидрат и заторопилась к выходу. Муса, увидев ее, побежал навстречу:
– Тетя Сидрат, хоть вы и скрывали от нас день приезда, а мы все равно узнали. Давайте сюда ваш чемодан.
– С приездом, – скромно сказала Асият и протянула цветы.
– Спасибо, дорогие! – Сидрат притронулась щекой к цветам: они грустно пахли увяданием.
– Когда я в газете увидел вашу фотографию, всем ребятам показал, – сказал Муса. – Смотрите, тетя Сидрат.
– Ой, правда, – обрадовалась и Сидрат… и смутилась. – Это нас на съезде снимали.
– Ну, вы тут пока разговаривайте, а я пойду за такси, – сказал Муса: он явно уже чувствовал себя взрослым и опекал женщин.
А на другой день Сидрат вместе с Саадат ходили по палатам новой, недавно построенной больницы.
– Ты не представляешь, Сидрат, как я перепугалась в ту ночь, – взволнованно рассказывала Саадат. – Никогда этого не забуду. Прямо как назло сразу же после твоего отъезда это случилось.
– Ты хорошо его оперировала. Молодчина. Я уже смотрела: рана заживает. Дня через три можно будет выписать, – радуясь за нее, сказала Сидрат.
– Когда я училась в институте, думала: подумаешь – аппендикс. Пустяковая операция. А когда положили его на стол и Умагани мне подала инструмент… Веришь, Сидрат, у меня даже лицо мокрое стало. Мне потом стыдно было, что я так перетрусила.
– Смотреть всегда легко, когда другие делают, – улыбнулась Сидрат. – Зато теперь я могу уезжать куда угодно.
– Ой, не надо уезжать, Сидрат.
– Иногда надо. Даже очень надо. Знаешь, какую пользу я получила от этой поездки. Столько нового узнала. С такими людьми встретилась. А еще… читай, какую я радость привезла, – говоря так, Сидрат протянула девушке пакет.
Саадат вынула оттуда листок и быстро пробежала его глазами.
– Неужели правда, Сидрат? Теперь у нас будет совсем настоящая больница? Как в городе? – Лицо у нее сияло.
«Хорошая девушка», – снова, как тогда перед отъездом, подумала Сидрат, глядя на это молодое открытое лицо.
– Еще два врача и три медсестры, – подтвердила она.
В эту минуту в кабинет заглянула сестра Умагани.
– Сидрат, Загид просит, чтобы ты зашла к нему, – сказала она.
– Ой, я и забыла, – воскликнула Саадат. – Этот Загид прямо помешанный какой-то. Сто раз на день спрашивает: когда приедет Сидрат? Я ему как человеку отвечаю: через неделю. А он, полчаса пройдет – опять спрашивает.
– Сейчас пойду к нему, – сказала Сидрат. – Как он себя чувствует?
– Да неплохо. Я ему уже садиться разрешила. А он все равно тебя спрашивает. Не доверяет нам, наверное. Думает, ты в один миг его вылечишь, – вздохнула Саадат.
…Когда Сидрат вошла в палату, Загид полусидел, опершись на подушку. Другая подушка была подложена под его локоть. Он дремал, но на скрип двери открыл глаза, подался вперед: подушка под его локтем обмякла.
– Здравствуй, Загид, – сказала Сидрат просто. – Как самочувствие?
– Спасибо! – Он опустил глаза. Откашлялся. – С приездом!
– Спасибо, – в свою очередь поблагодарила Сидрат.
Наступила тишина. Слышен был лишь звук пилы за окном: заготавливали дрова на зиму.
– Что случилось тогда? – наконец произнес Загид. Голос его прозвучал хрипло.
– Я рада, что все хорошо кончилось, – ответила Сидрат весело.
– Пусть я умру сейчас, если с моей стороны это не было искренне, – горячо воскликнул Загид.
– Могло быть хуже… – продолжала Сидрат.
– Я не о том, Сидрат.
– Скоро лезгинку сможешь танцевать, Загид.
– Но… Сидрат.
– Да еще как танцевать, Загид…
Она улыбнулась ободряюще и встала, чтобы уйти. Загид хотел крикнуть, броситься за ней, но понял, что все его слова будут напрасны.
…Рахимат причесывала Джамилю, а Али сидел рядом и листал толстую медицинскую книгу.
– Сколько раз я просила, мама, – сказала Сидрат, входя и отнимая у Али книгу.
– Наконец мы тебя дождались, дочка, – обрадовалась Рахимат. – А то все глаза проглядела. Думаю, может, хоть сегодня придешь пораньше, пока ужин не остыл. Как вернулась из города, все нам не удается посидеть вместе, поговорить по душам.
– Ночь для нас, мама, а день – больным, – устало ответила Сидрат.
– Да если бы хоть ночь оставалась… Когда я слышу стук в дверь, вздрагиваю: все боюсь, что за тобой пришли.
– Ой, моя Джамиля, какая ты у меня чистенькая да хорошенькая, – перевела разговор Сидрат и, подойдя к девочке, погладила ее по мокрым блестящим волосам.
– Меня тоже искупала бабушка Рахимат, – вступил в разговор Али, желая, чтобы и на него обратили внимание.
– А у тебя нет кос, – проговорила Джамиля, играя глазами.
– У мальчиков кос не бывает, – рассмеялась Рахимат, а Али растерянно провел рукой по коротким волосам.
– Вы ели, дети? – спросила Сидрат.
– Ели!
– Ели!
– А я сидела дома, тебя ждала, – рассказывала Рахимат. – Потом, дай, думаю, схожу к Гусейну. Посмотрю, как там дети. Пришла, смотрю, Гусейн собирается их купать. А они балуются, друг у друга полотенце отбирают, спорят, кому первому купаться. Ну, я и вмешалась. А потом взяла их к себе. Какой чудный человек Гусейн. Такой видный мужчина, а не повезло в жизни. – Рахимат вздохнула. – Была бы помоложе, ни за что не упустила бы такого человека, – и она хитро покосилась на Сидрат. – Кто сказал, что ты должна быть вечно одинокой? Слава аллаху, и Роза нашла свое счастье. Хоть теперь о себе подумай.
– Это на старости лет-то… Что люди скажут.
– Люди… – всплеснула руками Рахимат. – Сидя возле своих мужей, легко других осуждать, – она подошла к Сидрат и ласково обняла ее: – Ты не думай, дочка, что муж нужен только в молодости. В старости еще больше нужен. Чтобы поделиться, поговорить. Самое страшное на свете – одиночество. – И добавила лукаво: – Многие женщины на Гусейна метят, уж я знаю. Но сердце его в нашем доме. А оттолкнешь, потом пожалеешь, да поздно будет. Мужчине, доченька, всегда легче.
– А как Роза на это посмотрит, мама? – прошептала Сидрат, поднимая глаза на Рахимат.
– Я уже с ней говорила, – обрадовалась Рахимат. – Она согласна. Говорит, лишь бы мама была счастлива. А дети Гусейна? Они к тебе, как к родной, тянутся. Детей хоть пожалей. Легко ли им без матери? – Рахимат говорила быстро и горячо. Она радовалась, что этот разговор состоялся, чувствовала, что дочь вот-вот согласится и боялась, как бы нечаянное слово не помешало этому. И потому смотрела на Сидрат с надеждой и страхом.
– Надо подумать, мама, – наконец проговорила Сидрат, а про себя подумала: «Как Рахимат угадала мои мысли? Хорошо, что она сама начала этот разговор. А то я не решилась бы».
– О чем здесь думать, дочь моя, – снова кинулась в атаку Рахимат. – Пока я жива, хоть со мной словом перемолвишься. А умру я?.. Нет, нет и нет. Пока я жива, хочу, чтобы твоя жизнь устроилась.
– У меня же есть Роза… – сказала Сидрат.
– У Розы свой очаг, – отпарировала Рахимат.
– …маленький Рашид, – добавила Сидрат неуверенно.
– Дети как птенцы. Крылья окрепнут – улетят из гнезда.
Сидрат замолчала. Да и что она могла сказать Рахимат? Как тоскует она без друга, как в счастливые и горькие минуты она мысленно говорит с тем, кто навсегда в ее памяти остался молодым. И все-таки любовь – это то, что было у нее с Рашидом: яркое и горячее. Только такого чувства ждало ее сердце. Но разум подсказывал, что это бывает раз в жизни. «А Гусейн? Зачем же тогда?» – задавала она себе вопрос. И тут же, заглушая ответ, раздавались детские голоса: басовитый – Али и картавый – Джамили. Перед глазами вставало лицо Чакар, приподнятое на подушках. «Что она хотела мне сказать перед смертью? Чего так и не успела сказать?..»
Сидрат вдруг захотелось пойти в горы, туда, где она когда-то встречалась с Рашидом. Может быть, чтобы разобраться в себе, проверить, так ли сильна в ней память… А может быть – проститься с Рашидом, со своей юностью, которая еще жила в ней, как далекое, очень тихое эхо…
Но она не успела уйти. Пришел Гусейн. Он переступил порог со своими обычными словами:
– Неудобно мне. Все время дети сюда бегают. В другое место дороги не знают. Что мне с ними делать? – И он безнадежно махнул рукой. – Идемте домой, дети. Темно уже.
– А я шегодня буду с тетей Шидлат шпать, – заявила Джамиля, вывертываясь из-под его руки. Подбежав к Сидрат, Джамиля спряталась за нее.
– Вот ведь что делает, – покачал головой Гусейн.
Сидрат стояла посреди комнаты и молча переводила глаза с Джамили на Гусейна, с Гусейна на Али. Тысячи разных мыслей метались у нее в голове. Тысячи разных чувств боролись в ее сердце.
– Идем, Джамиля. И я пойду с вами, – наконец сказала она.
– Ты у нас будешь ночевать, – приказала Джамиля.
– Хорошо, девочка. И сегодня, и завтра, и послезавтра…
– Ура! – закричал Али и запрыгал вокруг них на одной ноге.
– И ночью и днем, – говорила Сидрат, подхватывая Джамилю на руки и тормоша ее.
Гусейн растерялся: «Что она такое говорит?»
– Это шутка или серьезно?
– Сидрат не умеет шутить, – сказала Сидрат грустно и, обнимая детей, вышла во двор.
Следом понуро брел Гусейн, и мокрые капли с веток, задетых его плечами, падали ему за воротник. Но он не чувствовал этого, как не чувствовал и счастья, свалившегося ему на голову. Слишком неожиданным было оно.
А сверху с веранды на них смотрела Рахимат и вытирала слезы кончиком платка.
Наступило утро. Это было первое утро, которое они встречали вместе. Гусейн читал газету. Сидрат хлопотала на кухне.
– Сидрат, Сидрат, – позвал он ее, – пойди-ка сюда. Ты только посмотри, что здесь написано. Поздравляю тебя, – и с развернутой газетой в руках он подошел к жене.
– С чем ты меня поздравляешь, Гусейн? Может быть, там написано, что я вчера стала твоей женой?
– Нет, об этом пока не написали, – поддержал шутку Гусейн, – хотя это событие достойно описания. Здесь написано, – голос Гусейна стал взволнованным, – что Омаровой Сидрат присвоено звание заслуженного врача республики.
– Не знала я, что ты такой шутник, Гусейн.
– Да нет же, правда.
– Правда? – Сидрат обернулась. Глаза ее растерянно смотрели на мужа. Руками, облепленными тестом, она взяла газету и снова неуверенно взглянула на Гусейна. Он молча показал пальцем то место, где была ее фамилия. – Неужели правда? – снова спросила она. – Гусейн, неужели я заслужила? – и она уткнулась в его плечо.
– Ты… ты даже не знаешь, какая ты, – сказал Гусейн растроганно. – Спроси у Джамили, у Али. Они дети. Они еще не умеют льстить…
Сидрат наконец очнулась.
– Ну хватит меня хвалить, – сказала она строго. – Знаешь, что я придумала. Сегодня выходной. Пойдем с детьми в горы. Когда у меня случалась радость… или горе, – добавила она тихо, – я всегда ходила в горы и делилась с ними.
– Конечно, пойдем, – поддержал Гусейн. – Дети… гулять, – крикнул он во двор.
…На склоне горы сидели Гусейн и Сидрат. А внизу журчала река, шумело ветками старое ореховое дерево, как бархат, переливался луг. И на этом лугу Али и Джамиля собирали цветы.
Желто-зеленый лист оторвался от дерева и долго, не падая, плавал в воздухе. Солнце было ласковым, а небо прозрачным: ни тучки, ни облачка. Стояли погожие дни золотой осени.
– Золотая осень, – тихо сказала Сидрат.
– Я и не знал, что осень такая красивая, – откликнулся Гусейн.
– И я. Я всегда любила весну. А оказывается, самое лучшее время – осень. Почему?
– Зерно дает ростки весной – колос созревает осенью. Мечты зарождаются весной, а исполняются осенью. Может быть, поэтому, – тихо отвечал Гусейн.
Сидрат протянула руку, потрогала ладонью камень: он был теплым. И ей показалось, что скалы совсем не угрюмые и не холодные. Они, как и солнце, излучают тепло.
И вдруг она почувствовала, как в ней поднимается что-то огромное и уже не вмещается в сердце. И тогда она встала, чтобы отдать это горам и небу, и чтобы увидеть сразу весь мир, лежащий перед ней, и чтобы он увидел ее.
Впереди, освещенный солнцем, переливался луг. Там горянка, нагнувшись, взмахивала серпом. Косила траву. А рядом горец собирал ее в скирды. А на берегу речки мать кормила ребенка. Она расстегнула пуговицу, и на грудь ее, тугую и смуглую, ребенок положил свою пухлую руку. И вдруг он отпустил грудь и улыбнулся с закрытыми глазами. Улыбнулся солнцу, которое грело его веки, воздуху, который струился вокруг и нежно обтекал его. Ребенок вырастет. Он будет улыбаться людям и деревьям. Но что может быть прекраснее этой неосознанной улыбки с закрытыми глазами. Улыбки никому и ни для кого. Улыбки во славу жизни. И в уголках его губ застыла белая пена материнского молока. Два белых облачка медленно плыли по небу и остановились над ним. А подальше другие облака. Они стелются по земле. Это отары овец. И ветер доносит оттуда нежный звук пастушьей свирели…
– Нет, это не сон, – вдруг сказал Гусейн, как бы отвечая своим мыслям. – Это просто жизнь. – И словно в подтверждение его слов на скалу, запыхавшись, взбежали Джамиля и Али.
– Правда, у меня букет лучше? – сказала Джамиля, протягивая Сидрат цветы.
– Нет, у меня. У меня больше, – запротестовал Али и тоже протянул Сидрат пучок луговых цветов.
– У обоих красивые, – сказала Сидрат примирительно.
– Ты папе отдай, а я тете Шидлат, – проговорила Джамиля, отталкивая Али.
– Ты сама – папе, а я тете Сидрат, – возразил Али.
– Ну хорошо, – улыбнулся Гусейн. – Отдайте оба тете Сидрат. Я не обижусь.
– Мы и тебе нарвем, папа, – пообещали дети.
Сидрат смотрела им вслед, а когда они скрылись за выступом скалы и осталось только солнце, да горы, да верхушки орехового дерева под ними, она положила полуседую голову на грудь Гусейна. «Спасибо тебе, осень. Счастье, которое не могла дать весна, дала мне ты».
