Текст книги "Родники рождаются в горах"

Автор книги: Фазу Алиева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 46 страниц)

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Две жизни есть у человека. Настоящая и прошлая, та, которую хранит память. Воспоминания – это наша вторая жизнь. Она все время идет где-то рядом с первой, то затухая, то вспыхивая с новой силой. Так было и с Сидрат. Она шла домой по кривой улочке аула, а видела не силуэты гор и низкие звезды, а ровное поле и пустую дорогу. Не каменные изгороди, за которыми темнели сады, а одинокий островок кустарника, себя среди раненых и то, как, постепенно чернея, надвигалась ночь. Вспоминая, Сидрат и не заметила, как подошла к дому. Было уже за полночь. Только она открыла калитку, из темноты выступила тетя Рахимат: оказывается, она давно поджидала ее.

– Где ты пропадала, дочь моя? За тобой приходил Гусейн. Несколько раз. Вот и сейчас идет, – тетя Рахимат показала на дорогу. При свете луны Сидрат увидела Гусейна: он спешил.

– Что случилось? – спросила Сидрат, с тревогой глядя то на Рахимат, то на Гусейна и стараясь вспомнить, когда же с ней было все это: ночь, влажные деревья, тетя Рахимат, выступившая из темноты. Эта луна из-за облака и при свете ее фигура Гусейна. И главное, состояние тревоги, которое все время нарастало.

…Сон. Ну, конечно, тот сон. Она видела его в первую ночь, когда, убежав из аула, ночевала в городе у Ольги Петровны. И как тогда, Сидрат вся напряглась, словно ждала от Гусейна слов о Рашиде.

– Чакар плохо, – глухо сказал Гусейн.

– Давно? – спросила Сидрат, мгновенно возвращаясь к действительности.

– Уже пятый час.

– Пошли скорее, – сказала Сидрат. И, не заходя в дом, они снова вышли в ночную улицу.

…Медсестра держала возле больной кислородную подушку: руки у нее дрожали, И смотрела эта молоденькая сестричка не на больную Чакар, а куда-то в сторону, в угол комнаты.

Обнимая ноги матери, громко плакала пятнадцатилетняя Асият. Любимец матери, старший сын Муса, не отрываясь, смотрел на мать. Брови у него были нахмурены, между ними обозначилась твердая, взрослая складка, а в больших глазах стояли слезы. Он держал за руку шестилетнего брата, словно хотел сказать: ничего не бойся, ведь я с тобой.

И только самая маленькая, Джамиля, с любопытством переводила свои блестящие черные глаза с одного на другого. Она еще не понимала, отчего все плачут, и подбегала к каждому, чтобы успокоить его, как успокаивали ее, когда она плакала. Но ее никто не замечал.

Женщины, собравшиеся вокруг кровати, расступились и молча пропустили Сидрат.

– Чакар, – тихо позвала она, склоняясь над больной.

Но Чакар смотрела широко раскрытыми, невидящими глазами.

– Она умерла, – выпрямившись, сказала Сидрат.

Гусейн, скрывая слезы, упал лицом на грудь жены. Только видно было, как вздрагивали его плечи.

А женщины, до сих пор молчавшие, закричали, заголосили. Эти крики испугали Джамилю: расталкивая чьи-то ноги, она бросилась к Сидрат:

– Тетя Шидлат, я боюсь. Пошли на улицу.

– Муса, быстро отведи Али и Джамилю к Розе, – приказала она.

– Тетя Шидлат, я с тобой хочу, – разрыдалась Джамиля.

Она уцепилась за платье Сидрат, и Муса никак не мог ее оторвать.

…Джамиля – последняя, младшая дочь Чакар – любимица Сидрат. Четыре года назад она приняла роды у Чакар, которая, оказывается, тогда уже была больна. Девочка родилась здоровенькая. Гусейн созвал гостей. Сидрат попросили, чтобы она дала ребенку имя. «Спасибо за уважение, – поклонилась тогда Сидрат и, взяв ребенка на руки, решила сразу: – Джамиля. Если вы не против…» – «Джамиля, Джамиля!» – закричали дети, прыгая вокруг них. За ними в пляс пустился и Гусейн. «Джамиля, Джамиля», – приседал он, ударяя единственной рукой по колену. А потом протянул руку, словно желая поднять Чакар с постели, но она только покачала головой: «Пригласи лучше Сидрат».

Как они смеялись тогда, как кружились по комнате: вперемешку – дети и взрослые. Как с подушек, поднятых высоко, смотрели на них счастливые и влажные, глубоко запавшие глаза Чакар… Кто мог подумать тогда…

А сегодня она, Сидрат, возвращается с похорон. Казалось, весь мир должен оплакивать смерть матери четверых детей. Ко природа как ни в чем не бывало улыбалась весне. Пели птицы, подрастала трава, распускались листья и молочные колосья, как ребятишки, тянулись к солнцу. Где-то блеял ягненок. Потерянной нежно. Наверное, звал мать. «Куда она исчезла? – подумала Сидрат, озираясь вокруг и чувствуя, как в ней поднимается жалость к этому затерявшемуся ягненку. – Если пошла с отарой в горы, то вернется, никуда не денется», – успокоила себя Сидрат. Она шла мимо домов, запрятанных в садах, и плач ягненка затихал вдали. И теперь слышался ей голос Джамили, плачущей по матери.

Быть врачом и сознавать свое бессилие. Видеть глаза, которые ждут помощи, и чувствовать свое бессилие. Проклятый рак. Вырвать бы тебя как этот сорняке корнем. Она в сердцах пнула ногой жирный, самодовольный стебель.

Перед ней встало лицо Чакар, такое, каким оно было до войны. Ведь они росли вместе. В одну школу бегали, а летом – в поле. Ей первой поведала Сидрат о своей любви. Правда, иногда втайне они завидовали друг другу: нарядам, красоте. Но и это прошло, когда стали матерями.

А как радовалась Чакар, когда Сидрат с дочерью вернулась с фронта. Прослышав об этом, прибежала в дождик, в галошах на босу ногу и, спеша (Сидрат улыбнулась, вспомнив об этом), потеряла одну галошу в саду.

Нет больше Чакар. Не забежит она в больницу, ведя за руку Джамилю, не стукнет в окно, не поманит рукой, не станет быстро-быстро шептать на ухо аульские новости.

О болезни ее узнали слишком поздно. И операция, сделанная в Махачкале, продлила ей жизнь только на год. Последние месяцы одышка мешала ей спать. И днем и ночью она полусидела на постели, опираясь на подушки, сразу состарившаяся, измотанная болезнью.

Сидрат мучила мысль, что не успела она попрощаться с подругой. А тут еще женщины сказали, что Чакар очень ждала ее, хотела что-то важное сказать перед смертью…

Снова и снова видела Сидрат плачущее лицо Асият, окаменевшего Мусу с закушенной губой. В ушах звенел тонкий голосок Джамили: «Тетя Шидлат, я боюсь».

И Гусейн, его вздрагивающие плечи и беспомощно повисший пустой рукав, который он забыл заправить в карман. Время не пощадило его: война, ранение, а потом болезнь жены сильно состарили его. Разве это тот веселый, отчаянный парень, который носил ей письма от Рашида и говорил, что, будь он на месте друга, обязательно украл бы ее.

Разве это тот Гусейн, который так ловко устроил ее побег из дома. Виски его побелели, морщины лежат вокруг глаз, как круги на пне дерева. По кругам узнают возраст дерева, по морщинам – сколько страдал человек.

А дети! Четверо сирот. Что он будет делать с ними? Ведь и его мать и мать Чакар давно умерли. А как мечтала Чакар увидеть Мусу агрономом, а Асият – врачом. Почему, почему умирают молодые?!

Ночью Сидрат мучили кошмары. Она заставляла себя проснуться и лежала, ожидая рассвета, боясь заснуть снова.

Встала рано и, не притронувшись к еде, пошла на работу. Когда подходила к воротам больницы, из-за гор выкатилось солнце. Оно было такое огромное, праздничное, что Сидрат остановилась, пораженная. Оказывается, ничего не изменилось. Одни умирают, другие рождаются. Из родильного отделения послышался плач. Еще недавно горянка рожала дома. Прийти в больницу считалось бесстыдством. А теперь даже из самых отдаленных аулов приводят мужья своих подруг. И пешком, и на подводе, и на машине. Раньше времени приводят и умоляют, чтобы врач принял, не отправлял обратно домой. А потом целый день стоят под окнами или звонят по телефону. Каждый ждет сына. Обязательно сына. Остался еще такой пережиток. Но и он отомрет.

Больные спали в этот ранний утренний час, и Сидрат прошла в сад, чтобы побыть наедине со своими мыслями. Роса еще не высохла, и деревья стояли мокрые и блестящие, как после дождя. Сидрат остановилась около яблони. Ее ствол был рассечен надвое: когда-то в него ударила молния. Но яблоня не погибла. Она снова выпустила листья и только, нагнувшись над ручейком, жаловалась ему на свою беду. Сад спускался к скале, и в расщелине ее навсегда остановилась мутная вода. И по ней, как по лицу столетней горянки, расходились мелкие морщинки и крупные морщины. Казалось, вода жаловалась этому молодому дню на свою старость и неподвижность.

Сидрат вдруг подумалось, что судьбы природы и человека схожи. В природе остаются следы прошлого, как в сердце человека – рубцы от ран.

Солнце уже оторвалось от вершины горы и поплыло вверх, как огромный, рыжий воздушный шар, выпущенный из детской руки.

На крыльцо больницы вышла уборщица с тряпкой и ведром. Хлопнула рама – открыли окна. «Пора!» – сказала себе Сидрат и пошла из сада.

Делая утренний обход, Сидрат старалась каждому сказать что-нибудь утешительное, но слова звучали как-то безжизненно и не убеждали. «Да что это со мной, – ругала она себя. – На войне столько смертей видела. Да и после войны. Думала, закалилось сердце, окаменело».

Над подоконником показалась мордочка Джамили с приплюснутым к стеклу носом. Ее подсаживал шестилетний Али.

У Сидрат потеплело на душе. Она помахала им рукой: мол, заходите, – и встала навстречу.

– Тетя Шидлат, почему ты к нам не приходишь? – спрашивала Джамиля, обхватив руками ее колени.

– Сегодня собиралась, – отвечала Сидрат, лаская ее волосы.

– Что мне купила? – лепетала Джамиля.

– Не могу ее дома удержать, – виновато вставил Али.

– Вот и хорошо, что пришли, пойдем ко мне, – сказала Сидрат.

Так, втроем, они пришли в дом Сидрат. А дома на шею к ней кинулась Роза.

– Мамочка, что с тобой, ты так похудела, – говорила она, отстраняя мать. – Все о других заботишься. А о себе когда же?

Роза тормошила мать и кружила ее по веранде.

– Ой, упаду, что ты делаешь, – отбивалась Сидрат, с радостью глядя на дочь. – Как ты, золотко мое? – а про себя подумала: «Как хорошо, что Роза пришла. Не усидела – примчалась на второй же день. И разве не жесток был старый обычай, когда дочь имела право навестить родителей только через месяц после свадьбы?!»

– Работы ужас сколько, – ответила Роза, и Сидрат заметила, что лицо у дочери слегка побледнело. – Вечерами тетради проверяю. Сегодня педсовет. Я не пошла. Меджид пошел за себя и за меня, – она звонко рассмеялась.

– Только свадьбу сыграли и уже на работу ходите? – удивилась Сидрат.

– Вместе же ходим, мама, так что не скучаем. – Роза снова засмеялась, не в силах сдержать своего счастья. – А потом скоро экзамены. Отгуливать неудобно, – и, повернувшись к Джамиле, присела перед ней на корточки: – Вы посмотрите, какое у нее платье. Кто же тебя так нарядил?

– Асият.

– Наша Асият все умеет, и платье сама сшила, – с гордостью за сестру вставил Али.

– И штилать умеет, – добавила Джамиля, играя бусами Розы.

– А у нашей Асият тоже есть бусы, – не «унимался Али.

– А у меня шерьги. Зеле-е-еные, – похвасталась Джамиля и, подумав, добавила грустно: – Только Ашият мне их не дает. Говорит, когда подрасту.

– О, какая ты у нас красавица. А если еще серьги наденешь, все умрут от зависти, – засмеялась Роза и, подхватив девочку на руки, посадила ее на стул.

– А мне папа обещал купить ремень и портфель, – сказал Али громко.

– Не хвастайся, – сказала Джамиля, болтая ногами.

– А мне уже букварь купили, – не унимался Али.

– Нате, дети, угощайтесь, – Сидрат высыпала на тарелку печенье и протянула детям.

– Ой, я и забыла, – воскликнула Роза, – ведь я пельмени принесла.

– С мясом? – обрадовалась Сидрат. Тут только она почувствовала, как проголодалась: ведь со вчерашнего вечера и крошки во рту не было.

– Я и сырого мяса принесла, – сказала Роза. – Отец Меджида вчера привез с гор тушу барана.

– Очень хорошие они люди, – сказала Сидрат, желая угодить дочери.

– Отец такой шутник, – обрадованно подхватила Роза. – Когда он дома, у нас как праздник. А мать тихая. Как говорится, если в рот палец положить, и то не укусит.

До позднего вечера Роза пробыла у матери. В доме снова стало шумно, как прежде. Потом за ней зашел Меджид, и они ушли.

Сидрат, посадив детей рядом с собой на кровать, читала им сказку. Незаметно вошел Гусейн.

Он увидел Сидрат: как сидела она, поджав под себя ноги, держа на коленях книгу. Одной рукой придерживала страницу, другой обнимала Джамилю. Привалясь спиной к коврику на стене, сосредоточенно слушал Али. И эта картина, такая мирная, живо напомнила Гусейну, что он потерял.

Сидрат, услышав чей-то вздох, подняла голову.

– Гусейн!

– Папа пришел, – закричала Джамиля, подбегая к нему.

– Дети мои, сколько раз я вам говорил, что у тети Сидрат и без вас работы хватает, – устало сказал Гусейн и подхватил Джамилю.

– Что ты, Гусейн, и я без них скучаю, – возразила Сидрат. – Посиди с нами.

– А я, папа, сегодня буду спать с тетей Шидлат, – таинственно сообщила Джамиля.

– Еще чего не хватало. И ночью не хочешь оставить ее в покое, – покачал головой Гусейн. И добавил виновато: – Не хочет дома оставаться – и все. И то правда, тоскливо у нас. Дом теперь, как балкон без подпорки. Никто, видно, не ценит жену, пока жива.

– Наши предки говорили, что отец – гость в семье. Но это не про тебя, Гусейн. Ты берег жену. Она всегда говорила, что грубого слова от тебя не слыхала. Так что тебе не в чем себя упрекнуть.

– Больше всего жалко старших детей, – сказал Гусейн, опуская голову. – Вечером прихожу домой, у Асият глаза красные. Муса даже головы не поднимает: так все вниз и смотрит. Ведь она больше всех детей любила его.

– Что же теперь делать, Гусейн. От судьбы не уйдешь. Время пройдет – дети вырастут…

Сидрат хотела утешить его, но слова выходили какие-то пустые.

Гусейн притянул к себе детей.

– Пора домой. Поздно уж.

– Я шегодня здесь останусь, – решительно заявила Джамиля, высвобождаясь из-под руки отца.

– Золотко мое, я бы тебя оставила. А если меня ночью к больному позовут… Тети Рахимат сегодня нет дома. Ты одна испугаешься.

– Тетя Сидрат должна ночью идти в больницу, – гладя Джамилю по голове, говорил Гусейн… – А на обратном пути она зайдет за тобой. – Он взял ее на руки.

Джамиля помахала рукой:

– Спокойной ночи, тетя Шидлат. Не забудь зайти за мной.

– Хорошо, хорошо. Спи спокойно, золотко мое.

Гусейн оглянулся от дверей.

– Извини нас, Сидрат, – сказал он, – надоели мы тебе. – И вышел.

Сидрат видела из окна, как они шли по дороге. Гусейн с девочкой на руках и рядом, держась за его рукав, Али.

Долго стояла Сидрат у окна. Гусейн и дети уже давно скрылись за поворотом, а она все стояла и смотрела на дорогу. А когда потушила свет и легла, сердце тупо болело. И эта боль напомнила ту, старую, когда она осталась одна с ранеными среди пустого поля с островком жидкого кустарника. И надвигалась ночь.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Двое суток оставалась Сидрат с ранеными в лесу. Нашла ручеек и напоила их. Собрала ягод – покормила. Но долго так продержаться было невозможно.

На третью ночь девушка услышала гул мотора. К счастью, это оказались свои. Из кабинки выглянула женщина в военной гимнастерке. Выслушав сбивчивый рассказ, она что-то сказала шоферу и втроем они пошли к кустарнику.

– Быстро, быстро, – сердито командовала женщина. – У меня времени нет. – Голос у нее был властным и резким, низким, как у мужчины.

Погрузив раненых, женщина приказала Сидрат сесть в кабину, а сама полезла в кузов.

Утром измученная Сидрат проснулась оттого, что не стало толчков, рева мотора. Она открыла глаза погляделась: машина стояла возле бревенчатой деревенской школы. Ее окна с резными наличниками сияли чистотой. «Госпиталь», – догадалась Сидрат.

Она легко спрыгнула на землю и, пробежав палисадник в тополином пуху, поднялась на крыльцо. Прямо перед ней была коричневая дверь с вывеской «3-б». Сидрат осторожно приоткрыла ее. В классе спиной к ней стоял мужчина в коротком халате. И вчерашняя женщина низким голосом говорила:

– По дороге я взяла раненых. Очень тяжелые.

Класс был пустым. Очевидно, парты вынесли, а койки еще не внесли. На стене, сорвавшись одним концом с гвоздя, косо висела таблица умножения.

– Сейчас я посмотрю их, – коротко сказал мужчина и поправил рукой таблицу.

И тут Сидрат увидела его лицо. И сразу похолодела. «Костя! Костенька», – зазвучал в ушах радостный голос Ольги Петровны.

В класс, отстранив Сидрат, на носилках внесли раненого и положили на пол под таблицей.

– Зоя Александровна, проследите, чтобы койки внесли. У меня операция, – сказал мужчина и пошел к дверям.

– А я вам и новую медсестру привезла.

– Это самое умное, что вы могли сделать. Ну-ка, покажите. А то даже не верится.

– Да вот же она. Дитя Кавказа.

– Где мои семнадцать лет, – засмеялся Константин Александрович, и тут глаза его сузились, всматриваясь в нее. С лица медленно схлынула кровь – и оно стало еще больше скуластым.

– В каком госпитале работала?

– В Севастополе, – прошептала Сидрат и сама не услышала своего голоса.

– Где Ольга Петровна? – закричал он.

Сидрат опустила голову.

– Я тебя спрашиваю, где Ольга Петровна? – он схватил ее за плечи и стал трясти.

– Не знаю, – заплакала Сидрат.

– Говори правду.

И тогда, глядя туда, за окно, где сияло солнце и ветер наметал сугробы тополиного пуха, она крикнула:

– Да! Да! Да! – И, толкнув спиной дверь, выбежала в коридор.

Война бросала Сидрат из села в село, из города в город. Слова: «Враг приближается. Эвакуировать госпиталь в тыл» или «Город освобожден. Вернуть госпиталь» – эти слова уже не могли застигнуть ее врасплох. Она привыкла к ним, как солдат к сигналу тревоги.

Когда выпадала свободная минутка, она писала письма домой. Сегодня только притихли раненые, девушка, отодвинув графин с водой, присела к тумбочке. Но позвала санитарка: «Соня. Там раненых привезли». Сидрат обернулась к ходячему больному:

– Толя, присмотри тут. Ладно? Если что, сразу за мной…

– Готов выполнить любое задание, – отрапортовал юноша, а когда сестра вышла, не удержался от вздоха, эх, кому достанется это счастье. Ведь женщины Востока умеют любить.

– Пусть только война кончится. На Кавказ за невестой поеду, – словно угадав его мысли, сказал сосед Анатолия, парень с бесшабашными глазами и рыжим чубом из-под марлевой повязки.

Кто-то вставил: «Тебя там только и ждут. С твоими веснушками».

– Да что – я? Я парень что надо, – притворно обиделся хозяин веснушек и рыжего чуба.

Палата грохнула хохотом. Даже листья герани, что стояла на подоконнике, задрожали.

– Нет, друг мой, – откликнулся третий, прикуривая от коптилки. – Это не моя романтика. Слишком уж грустная Соня. Я люблю веселых, задорных, чтобы душа пела.

– А я грустных, – откликнулся Анатолий. – Ты посмотри в глаза ее. Сколько в них тайны. Они притягивают, как море. Ты можешь себе представить Соню смеющейся? Я так не могу. И какая у нее красивая грусть, – Анатолий говорил мечтательно.

– Соня излечила твою ногу, зато ранила сердце, – пошутил кто-то.

– Вот у меня девушка… – вдруг сказал тот, что с веснушками. – Показать фото?

Его сосед, свесившись с койки, уже открывал тумбочку и доставал фотографию своей девушки. Еще кто-то разворачивал письмо…

Раненых одного за другим сносили в операционную. Уже двенадцать часов Сидрат была на ногах. В глазах расплывались круги. Казалось, еще немного – и она не выдержит, упадет.

– Последний остался, – шепнула ей санитарка. – Яростный какой-то. Весь кровью истек, а предупреждает: без наркоза.

– Бредит, наверное, – заметила Сидрат безразлично. Только бы скорее все это кончилось.

– Какой там бредит. Даже Константин Александрович удивился. Впервые, говорит, вижу такого тигра.

Раненого внесли и положили на операционный стол. Сидрат подошла со шприцем в руках. Взглянула.

Прикусив губу, на столе лежал отец.

Сидрат опустила руку: спорить с отцом бесполезно. Рана была тяжелой, но во время операции он ни разу не застонал. Все, кроме Сидрат, были поражены. Слух о странном больном распространился по госпиталю. В палату, где он лежал, заглядывали раненые, чтобы взглянуть на храбреца.

Одна Сидрат не удивлялась: она знала суровый характер отца, его упрямство, его нечеловеческую выдержку. Таким он был с детства. Бабушка Сайгибат любила рассказывать о нем. Особенно запомнился Сидрат такой случай. Когда Омару было лет пять, на него напала стая гусей. Разъяренные птицы так его долбили клювами, что на нем живого места не осталось.

Какой-то прохожий разогнал гусей и, подняв малыша на руки, спросил: «Что же ты не кричал, когда на тебя напали гуси?» На что пятилетний Омар ответил: «Отец говорит, что мужчины никогда не плачут».

Придя в себя, Омар подозвал дочь.

– Сидрат, дочь моя, не думал я, что так суждено нам будет встретиться.

Его глаза из глубоких впадин обжигали чернотой. Они смотрели на дочь не отрываясь. И Сидрат не знала, о чем он думает. А между тем мысли не давали ему покоя.

Оказавшись на фронте, Омар все чаще вспоминал о дочери. Даже не вспоминал, а думал о ней постоянно. Чем дальше от родных мест, тем больнее. Война медленно, неуклонно переворачивала его представления о жизни. Так внезапный обвал в горах сдвигает с места замшелый камень, который пролежал здесь сотни лет и думал, наверное, что на земле не существует других мест.

Омар видел, как гибли люди. Только что был человек – смеялся, клянчил у соседа махорочки, грел бок у костра, – и вот он лежит на земле. И нет такого слова, от которого бы он поднялся.

Видел Омар и девушек на фронте. Как ползли они по полю, подбирая раненых, а земля вокруг дымилась от снарядов. Сначала Омар смотрел на них с брезгливой жалостью: «Эх, дуры, и что вас заставило… Сидели бы дома, так нет же…» Иногда в голове мелькала тревожная мысль: «А вдруг и Сидрат где-нибудь вот так же…» Но он сейчас же прогонял ее.

Когда он впервые после операции открыл глаза и увидел рядом Сидрат, он решил: «Дочка пришла навестить меня». О том, как могла оказаться Сидрат здесь, в гуще войны, как могла узнать, что он ранен и лежит именно в этом госпитале, об этом Омар, едва придя в себя, подумать еще не успел. Но постепенно он стал понимать, что Сидрат вовсе не пришла навестить его, что она работает здесь. Это открытие ошеломило его: «Как, среди стольких мужчин?» Все нежное, что копилось в нем месяцами, растаяло, как дым. Злобой наполнилось сердце. Бессильной яростью. Он лежал на постели, стиснув зубы, не в силах смотреть, как его дочь делает мужчинам перевязки, поднимает их, подложив руку под спину, кормит с ложечки, как детей, и… задрав рубашку, сама делает уколы. Даже не стесняется.

И Омар угрюмо отворачивался к стене, чтобы не видеть этого срама.

Но больные не осуждали Сидрат, не бросали ей в спину грязных шуточек. Наоборот, благодарили и ласково звали «сестренка». Столько тепла было в их глазах, когда они, прощаясь, снова уходили на фронт. С каким уважением жали ей руку. И никто не позволил себе ничего лишнего. «Нет, определенно мир сошел с ума», – думал Омар, отказываясь что-либо понимать.

И перед глазами его вставало другое лицо: сероглазое, с русой прядкой на лбу. Русская девушка, щупленькая, как подросток, подобрала его, когда он, истекая кровью и теряя сознание, решил, что уже все – конец. Подобрала и тащила на себе до медсанбата. «А ведь ей, наверное, было очень тяжело тащить меня», – только сейчас подумал Омар. И еще подумал: «А ведь они с Сидрат ровесницы».

Вспомнился ему и другой случай: как фронтовой товарищ, вынув из партбилета фотографию дочери, сказал с гордостью: «Тоже на фронте. Сестричкой. Сто двадцать раненых на счету. А в детстве трусиха была…»

«Чему он радуется, – с тоской подумал тогда Омар. – Чем гордится? Одна среди мужчин. Срам-то какой!» А товарищ, ничего не подозревая, спросил: «А у тебя есть дочь?» – «Нет», – отрезал Омар и молча закрутил калиям[47]47
  Калиям – самодельная папироса, самокрутка.


[Закрыть]. Впервые в жизни ему пришлось соврать, и ложь мучила его. А может быть, это и не было ложью. Разве у него есть дочь? Разве не умерла она для него в ту ночь, когда сбежала из дому? Сколько позора он принял из-за нее.

Но, странно, как ни раззадоривал себя Омар, прежнего гнева уже не было в его сердце. Обида, которую, казалось, не смоет даже море, сникла, затерялась в гуще людского горя. И на смену ей пришел страх за Сидрат. Желание увидеть ее живой мучило Омара.

И вот она перед ним, возмужавшая, строгая.

Что-то потеплело в нем. Ему захотелось подозвать дочь, поговорить с ней ласково.

– Сидрат, дочка…

– Что, отец?

Она вошла сразу же, как будто стояла за дверью и ждала, когда он ее позовет. Села, положила свою руку на его, большую и жесткую. «Как она стала походить на мать». И он подумал о Зулхишат, своей первой жене, матери Сидрат. Может быть, впервые за все эти годы он думал о ней: он вспомнил, как два месяца не разговаривал с женой за то, что она родила дочку. И даже не подходил к ее колыбели, пока девочка не подросла и сама не заговорила с ним. Что-то происходило в нем. Что-то такое, от чего вся жизнь переворачивается наизнанку, как пласт земли, вывороченный трактором.

– Не успел я попросить у нее прощения, – сказал он глухо.

И Сидрат поняла.

– Отец, что с мамой? – спросила она встревоженно.

– Я думал, ты знаешь, – растерялся Омар. В первый раз в жизни он испугался того, что сделал больно другому человеку. И, страдая, притянул к себе дочь.

– Я, доченька, очень виноват. Перед тобой и перед ней. Кроме своей отары и пастбищ, ничего не видел. – Он говорил и гладил ее по голове тяжелой шершавой рукой.

– Как умерла мама? – спросила Сидрат и сама ужаснулась, как она могла это произнести.

– Как началась война, она пошла в трудовую армию рыть окопы. Там заболела дизентерией и… Мне Алибулат рассказал.

Сидрат вдруг ясно представила мать. Как она была счастлива с Алибулатом. В ауле их прозвали Тахиром и Зухрой. Люди, встречая их вместе, говорили: «И аллах был бы грешен, если бы их не соединил». А сам Алибулат, говорят, шутил: «Спасибо Омару, что уступил мне такое сокровище. Ты, видно, заблудилась, Зулхишат, как овечка, когда попала во двор к Омару».

Вспомнив об этом, Сидрат невольно отстранилась от отца, сняла его руку со своих волос. На какое-то мгновение этот человек показался ей чужим. Но она почувствовала, как покорно отстранилась рука Омара, и эта покорность ударила ее по сердцу. Она опустила голову ему на грудь.