Текст книги "Родники рождаются в горах"

Автор книги: Фазу Алиева

«Могу спокойно умереть, сын мой никогда ни от кого не будет зависеть, каменщик всегда нужен, всегда заработает себе на хлеб», – думал Жамалудин. Самая заветная мечта Жамалудина еще не сбылась… Новая мечта всегда кажется самой заветной. Жамалудин еле дождался, пока оттает замерзшая земля – он мечтал заложить фундамент для нового дома. У Жамалудина все – до гвоздя – было готово.

Сколько дней и ночей Хаджимурад и Жамалудин ломали голову, как бы этот дом выстроить поудобнее и покрасивее. «Пусть в нем будет все, как хочет мой сын. Ведь не мне, а ему это нужно», – думал Жамалудин.

…Соседи увидели чугунные трубы, что привез Жамалудин на попутном грузовичке из города и сбросил у строящегося дома.

– Зачем они тебе? – с удивлением спрашивали каменщика.

– Пригодятся! – улыбаясь в усы, отвечал Жамалудин.

Старик задумал провести воду прямо в дом, как в городе. Кухню и баню он тоже решил оборудовать в доме. Но не в характере Жамалудина заранее делиться своими планами.

«Будет готово – все увидят»! – рассуждал он.

Соседи с нетерпением ждали – какое же жилище построит этот прославленный своим мастерством человек сыну. Ведь когда все будет готово, Хаджимурад из Цибилкула и Багжат из Горчока поженятся…

И трех суток не прошло со дня встречи Жамалудина и Алиасхаба, по аулу Горчок разнесся слух, что Хаджимурад брат Шарифат. Его выкормила Супайнат, когда он остался без матери. Мать умерла по пути в аул на руках у Жамалудина…

Хаджимурад ехал в город сдавать домашние задания, Шарифат с ним отправила Багжат письмо и посылку.

Хаджимурад встречал Багжат в свои нечастые наезды в Махачкалу.

Однажды он гулял по берегу моря – сессия была окончена, завтра Хаджимурад возвращался в Цибилкул. Он услышал слова аварской песни, нежный девичий голосок. Хаджимурад оглянулся. На камне, спустив ноги в воду, сидела Багжат.

 
Пусть темный дождь лицо исхлещет мне,
Взберусь на горы, изодрав одежду,
Чтобы тебя найти на вышине,
А если не тебя, то хоть надежду.
Когда река взлохмачена, слепа
И в пене волн оскалены пороги,
Я вброд пойду, до крови сбивши ноги,
Чтобы к тебе не прервалась тропа.
На дне морском сыскать тебя берусь,
Мне не страшны бездонные глубины,
Чтобы тебя увидеть, мой любимый,
Я плавать, словно рыба, научусь.
Ты так необходим в моей судьбе,
С тобой богата, без тебя бедна я…
Я знаю, все пути ведут к тебе,
Но где их отыскать, пока не знаю…
 

Хаджимурада она не заметила, пока тот не подошел совсем близко. Багжат, крикнув: «Вуя!», прыгнула с камня на гальку. Хаджимурад увидел, что она вытирает слезы.

– Ты давно здесь? – спросила Багжат.

– Только что подошел. Почему ты плачешь?

– Просто так, Хаджимурад! – Багжат схватила сумку, из которой выглядывал белый халат, и побежала вдоль берега. Он остался стоять и смотрел вслед девушке…

Весна! Она радовала, вдохновляла Шарифат. Будто горный снег таял на ее станках. Шарифат вскакивала с ранним криком петухов и бралась за дело. «Я к свадьбе Хаджимурада должна закончить этот ковер, – говорила она себе. – В подарок брату… Брат! У меня есть брат!»

За работой дочери украдкой следил Алиасхаб. Ничто его не радовало. Огонь в глазах потух, на лице залегла глубокая печать страдания. Он за короткое время постарел, похудел, согнулся. Радовался он, лишь любуясь дочерью и забегающим к ним Хаджимурадом.

Он заново пережил трагедию своей юношеской любви. Никто не знал, с каким нетерпением ждал он, чтобы снег окончательно растаял, – хотел пойти в ту пещеру, где он в последний раз видел Зулхижат. Он часто и раньше бывал здесь, но не брался за пандур, который спрятал под камнем, завернув в андийскую бурку…

На этот раз он поднял камень, вытащил сгнившую бурку. Пандур был цел. Увидев его, Алиасхаб заплакал… Ударил пальцами по струнам, запел. Голос не слушался, но на душе Алиасхаба становилось легче!

 
Если бы свою печаль
Сделал я хмельным питьем,
Всех аульчан своих
Напоил бы допьяна.
Если бы тоску свою
В сахар белый превратил,
Всех аульчан своих
Угостил бы щедро я.
 

Алиасхаб медленно побрел домой с пандуром в руках: «Отдам Хаджимураду, – решил он. – Для меня время песен миновало».

Не отрываясь от станка, Шарифат спросила:

– Как ты думаешь, понравится Хаджимураду ковер?

– Конечно, понравится! – Алиасхаб подошел ближе. – Что это в середине?

– А ты всмотрись, отец.

– Молоток.

– Это родовой герб Жамалудина. Сам Хаджимурад добавил пятиконечную звезду. Я хочу, чтоб на ковре он увидел обновленный родовой герб.

«Родовой герб, их родовой герб», – повторял Алиасхаб. Он прошел в комнату, бросился на нары. Ему хотелось забыться, бежать куда-то, где бы его не догнали воспоминания. И снова спасением от всех бед, как и тогда, когда она вырвала его из лап смерти, была для Алиасхаба Супайнат. Вот она и появилась с полной миской оладий.

– Садись, Алиасхаб, поешь, пока горячие, – сказала она ласково. – Иди к столу, Шарифат!

– Да, я ужасно голодна! – Шарифат прыгнула через окно в комнату.

– И тебе, Шарифат, надо придумать себе герб! – сказал Алиасхаб.

– Конечно, как я не догадалась! – Шарифат захлопала в ладоши. – Я попрошу брата. Он придумает. Он на выдумки мастер!

Раздался шорох. Все переглянулись. Хаджимурад очутился в комнате, тоже прыгнув в окно, как Шарифат.

– Вот и приехал! – крикнул он, кладя на стол газету. – И ничего выдумывать не стану, буду говорить только правду, – засмеялся он.

– Хорошо, хорошо, сын мой, присаживайся, – сказала Супайнат.

– Ты мне так нужен. Придумай мне герб! – попросила Шарифат.

– И ты мне нужна. В газете написано, что в Москве открывается выставка народных умельцев. У меня есть идея! – Хаджимурад поднял руку.

– У тебя всегда идеи! – улыбнулась Шарифат.

– Да у меня не голова, а Дом Советов! – крикнул Хаджимурад и тут же оглянулся. Ему показалось, что он слышит покашливание Жамалудина. – Шарифат, пошлем туда твой ковер! – сказал он уже тише.

– В Москву? Мой ковер? – удивилась Шарифат.

– Плох тот солдат, который не мечтает быть генералом, – заявил Хаджимурад. – Твой ковер заслуживает особого внимания. Правда же, дядя Алиасхаб?

– Да, да, можно! – отозвался Алиасхаб. Слова «дядя Алиасхаб» лезвием прошлись по его сердцу. «Как он похож на Зулхижат», – подумал он.

– А мы еще кого-нибудь ждем? – спросил Хаджимурад.

– Нет, надо есть, пока не остыли! Алиасхаб! Шарифат! О чем вы думаете? – встрепенулась Супайнат.

Хаджимурад наскоро проглотил несколько оладий.

– Ты пошлешь на выставку ковер с портретом Гагарина! – с этими словами Хаджимурад подскочил к окну. – Сейчас я спешу. Вернусь, все обсудим, – он выпрыгнул в окно.

– Куда ты, Хаджимурад? – крикнула вслед Супайнат. – Поешь как следует…

– Я обещал отцу кое-куда забежать! – отозвался Хаджимурад уже с лестницы.

Навстречу ему поднималась девушка с сумкой почтальона через плечо.

– Мне пишут? – пошутил цибилкулец.

– Нет, не вам! – серьезно ответила она. – Есть письмо для Шарифат.

Хаджимурад на миг задержался и, подумав, понял, что письмо от Ибрагима.

Весна! Как всегда, она вызвала братьев Зулхижат на кладбище. Все они тщательно и заботливо приводили памятник в порядок – один красил изгородь, другой, как ювелир, подправлял надпись, третий сажал цветы, четвертый утаптывал дорожку. Они ничего не узнали нового о сестре.

Жамалудин за горой думал о ней, уверенный, что тайна его не раскрыта, – Алиасхаб хранил суровое и печальное молчание. Все ладилось, о большем он не мечтал. Если бы сейчас заглянуть в его сердце, ни один человек на свете не посмел бы назвать Жамалудина «каменным Магомедом» – сердце его цвело, как весенняя лужайка под солнцем… Правда, порой приносили боль несколько камней, брошенных туда людьми, но это забывалось… Вот если бы сам он бросил в кого-нибудь хоть один, не жилось бы так хорошо ему на свете.

Весна! Раны, нанесенные деревьям ветром и морозом, затянулись. Они не видны среди белоснежных цветов и изумрудных листьев, рвущихся навстречу благодатным солнечным лучам.

РОДНИКИ РОЖДАЮТСЯ В ГОРАХ
Повесть

Авторизованный перевод с аварского Л. РУМАРЧУК.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Гора, которая летом переливается на солнце бархатом, пестреет яркими цветами, зимой покрыта льдом. Тот, кто приезжает в аул впервые и видит толстый слой льда на горе, думает, наверно, что лед здесь не тает никогда. Сколько же надо огня, думает он, чтобы растопить эту ледяную глыбу? И трудно ему представить, что достаточно нескольких теплых весенних дней, и размякнет корка льда, рыхлый снег сползет вниз, как с покатой крыши, и гора, сбросившая с себя зимнюю одежду, радостно зацветет. Словно на ней никогда и не было льда. И тогда тому, кто приедет в аул впервые в это время года, невозможно будет поверить, что эта зеленая шапка снова превратится в могучий ледник. И так до новой весны.

И в этот раз выглянуло весеннее солнце, словно вышел из калитки влюбленный юноша, постоял, осмотрелся, случайно бросил взгляд в сторону горы, и враз ожила мертвая глыба, золотые искорки заиграли на льду, И вот уже высоко-высоко, на самой вершине образовалось несколько капель. Сначала они лежали, впитывая солнце, а потом, дрогнув, медленно сдвинулись с места и потекли. Все быстрее, быстрее, сливаясь на бегу, как капли дождя на стекле. И скоро вся гора – эта мертвая, холодная, неподвижная глыба, зашевелилась, словно сдвинулась с места. Со всех сторон заструились ручьи, большие и маленькие. Большие и маленькие. Студеные. Сверкающие. Они смывали грязь и пыль. С грохотом падая вниз, они встречались там, внизу, и, звонко празднуя встречу, соединялись. Так получалась речка. А речка, выливаясь на поля, будила землю от зимнего сна, словно говорила: «Весна пришла! Просыпайтесь! Передавайте дальше. Весна пришла!» А с горы спешили все новые воды и вливались в речку. И она разливалась все шире, все веселее.

Вот она – звонкая вестница весны – попала в ущелье, с разбегу ударилась о скалу, рассыпалась на мелкие брызги, их сейчас же поглотила земля, как путник глоток воды, и, очнувшись, речка побежала дальше. Прыгая от камня к камню, от оврага к оврагу, она набирала силы. Она спешила из маленькой речки вырасти в могучую реку. Она боялась остановиться, потому что не хотела попасть в болото или гнить, застряв где-нибудь в пещере. Она хотела быть сильной рекой, чтобы нести на своей спине лес строителям, влагу полям. Чуя издалека зов турбин, она бежала, чтобы закрутиться в их лопастях.

Горная река! Счастливого пути тебе! Не останавливайся, беги вперед. И если на пути загородит дорогу камень или стоячая вода вкрадчивым голосом позовет к себе, обещая покой, – не поддавайся. А дрогнет сердце или подкосятся ноги, вспомни тогда горцев, которые живут рядом с тобой, у твоих берегов. Вспомни, как в тесных ущельях и непроходимых скалах они боролись за свободу. Вспомни, как сверкали кинжалы, как цокали копыта, как белая пена с загнанного коня была похожа на белую пену твоей струи. Вспомни и поучись у них мужеству.

Горная река! А не забыла ли ты судьбы горцев? Если забыла, я расскажу тебе. Вот смотри, к тебе идет моя односельчанка врач Сидрат. Послушай, что я тебе расскажу, горная река. Посмотри на нее внимательно, горная река.

И река замерла на мгновение, словно прислушиваясь, а потом взметнулась и, встав на дыбы, прыгнула через скалу. Казалось, она хотела сказать: «Сидрат спешит. У нее нет времени поговорить со мной. И я спешу. У меня нет времени послушать рассказ о Сидрат. Прощай. Повесть о ней передай другой реке, что бежит за мной. Она уже догоняет меня. Я слышу ее журчание. И не могу остановиться. Проща-а-ай». И река помчалась дальше, к морю. А по узкой горной тропинке быстро прошла Сидрат, освещенная вечерним солнцем. Куда она так торопится? К больному? Но что это за звуки? Кажется, зурна? Ну да, горская зурна. А это барабан. Зурна и барабан. Значит, в ауле играют свадьбу. Наверное, потому и спешит Сидрат. Интересно, кто сегодня, в этот полдень весны, стал женихом, а кто невестой.

Свадьба! По горскому обычаю, свадьбы раньше играли только осенью, когда собран урожай и с гор медленно спускаются отяжелевшие, откормленные за лето бараны.

Много старинных обычаев отмерло. И этот тоже. А ведь и правда – чем плохо играть свадьбу весной? Распускаются цветы. Греет солнышко, а еще не жарко. Чабаны, с лицами, красными от первого загара, возвращаются с зимних пастбищ. А летом? Чем плохо летом? В аул на каникулы съезжаются студенты. Вечера летние теплы, а звезды низко-низко. И спать не хочется. Как тут обойтись без свадеб? Сегодня Роза, дочь сельского врача Сидрат, выходит замуж за учителя Меджида.

Утром Сидрат вызвали к больному в соседний аул. Хоть и событие такое дома, но как отказаться… Думала, быстро управится, а вот уж полдень… Она не стала дожидаться машины и пошла пешком по тропинке вдоль реки, самой короткой дорогой.

Здесь свадьба – там болезнь. Здесь счастье – там горе. Все в жизни перемешано. Вот и у нее – радость со слезами пополам. С одной стороны, она счастлива за Розу. Меджид – хороший парень. А с другой… Никого у нее нет, кроме дочери. Растила, не жалея себя. Думала, согреет ее одиночество. Днем как солнышко будет, вечером – как огонек. И вот теперь уходит дочь в чужой дом. Да… Лишь окрепнут крылья, птенцы вылетают из гнезда. Самой природой так задумано. И правильно это, а все же грустно. Как теперь возвращаться в пустой дом? Как жить дальше? Надо что-то придумать. Но что? Только в юности легко менять жизнь. Грустно Сидрат, а слез показывать нельзя. Зачем омрачать такой день? Сидрат медленно шла по тропинке, опустив голову. А под ногами тонкие низкие росточки – еще не притоптана первая трава. Никого вокруг. Только птицы. Да еще солнце. Мягко так греет, словно утешить хочет.

Сидрат и не заметила, как дошла до аула. Здесь уже нужно было поднять голову, печаль поглубже запрятать, могли встретиться односельчане.

А к дому, где жила Сидрат с дочерью, подпрыгивая на ухабах, подкатила колхозная «Победа». Из нее легко выскочил Меджид и, уверенно открыв калитку, вошел во двор. Сидрат уже подходила к дому и видела, как навстречу ему выбежала Роза. Такая юная, в платье легком и белом, как морская пена. Сидрат приостановилась, а потом, словно встряхнув себя, сделала веселое лицо и пошла в дом.

– Мама пришла! – и Роза повисла у нее на шее.

Теперь на что бы Роза ни смотрела, ее глаза светились нежностью, что бы ни говорила, в голосе дрожало счастье. «Говорит – «мама», а звучит словно «Меджид», – ревниво подумалось Сидрат.

– Мама, – прозвучал другой, мужской, голос, чужой и уже чем-то родной.

– Будьте счастливы, дети мои! – сказала Сидрат. Хотела сказать легко и беззаботно, но голос вдруг сорвался.

– Мама, не надо.

– Ну что вы, мама.

Два голоса, нежный, девичий, и басовитый, мужской, пытались ее утешить. А она стояла, отвернувшись, и пыталась справиться со слезами. Но вот наконец она взяла себя в руки. Обняла молодых.

Шофер дал сигнал. Они втроем вышли за калитку. Сидрат смотрела, как молодые садились в машину. Сначала впорхнула Роза. За ней хотел сесть Меджид, но остановился:

– Мама, и вы с нами… – Голос его прозвучал застенчиво.

– Уж поезжайте, – ответила Сидрат, вытирая слезы. – Я после подойду.

«Победа», взревев мотором, тронулась с места. И Сидрат пошла следом. Она шла медленно, задумчиво, по кривой улочке родного аула, туда, откуда все громче слышались звуки зурны и барабана. Туда, к дому Меджида, где теперь будет жить ее Роза и куда она, Сидрат, станет приходить в гости. В гости к своей дочери.

Конечно, по обычаю аула, она сейчас должна была сидеть дома: в первый день свадьбы с невестой принято быть не матери, а близкой родственнице. Но Сидрат нарушила обычай предков. Она хотела сама, собственными глазами, видеть свою дочь в этот ее день. Хотела видеть ее румянец, ее платье, похожее на морскую пену, ее черные волнистые волосы, хотела слышать ее родной голос.

Перед домом Меджида собрался весь аул. И даже из соседних аулов пришли, ведь все знали Сидрат, своего врача. Народу столько – шапке негде упасть. В кругу танцевала молодежь. А старики, сидя на плоских крышах, хлопали в ладоши, прищелкивали языками, причмокивали губами. И ноги у них не сидели без дела: старики притопывали каблуками, чуть не пускаясь на крыше в пляс. На заборе, на соседних крышах, на деревьях притаились ребятишки. Еще бы, разве можно пропустить такое: они зорко смотрели вниз. Танцы танцами, веселье весельем. Но главное – не упустить момента, когда мать жениха начнет сыпать на головы жениха и невесты конфеты и монетки. Это произойдет в тот момент, когда молодые выйдут в круг. Пока молодые, перешептываясь, сидели рядышком. А по старому обычаю должны были – отдельно.

Сидрат втиснулась в толпу и издали, найдя просвет между чьими-то головами, не отрываясь, смотрела на Розу. Она слышала, как рядом переговаривались старые женщины.

– Какие времена наступили, – говорила одна (и не понятно было, то ли она осуждает прежние времена, то ли жалеет, что они прошли), – невеста и жених вместе сидят. В наше-то время – жениха до свадьбы и в глаза не видела невеста. Все родители меж собой решали.

– Да, да, – подхватывала ее соседка. – А помнишь, на свадьбе-то сидели, закрывши лицо. Помню, ночью втолкнули меня к нему. Утром только и увидели друг дружку. Нравится – не нравится – живи. А теперь, гляди-ко, любимого подавай.

– И правильно, – заговорила опять первая. – Ох, и завидно мне! Ты только погляди, какие они хорошие да счастливые. Жаль, старая Субайбат не дожила до этого дня. Как бы она радовалась сегодня, бедняжка.

– Бедная Субайбат, – вмешалась в разговор и третья женщина, – сбылись ее мечты, да поздно.

Сидрат невольно слышала эти разговоры, и сердце ее сжималось от боли. Каким настоящим человеком была старая Субайбат. Правильно говорят, при жизни человека не ценим. Сидрат захотелось вернуться к себе домой, запереться, уткнуться лицом в подушку и досыта нареветься. «Всю жизнь я, наверное, останусь, как забытый плод на ветке, – горько подумала она. – Как быстро летит время. Давно ли Розу в первый класс отвела. Время, время! Как быстрый конь, ты вперед несешься».

Ее мысли прервал чей-то глухой голос. Сидрат быстро обернулась. Совсем близко стоял Гусейн. Наверное, отыскал в толпе и пробрался к ней.

– Желаю, чтобы молодые были всю жизнь счастливы, как сегодня. Чтобы любили друг друга сильнее, чем Тахир и Зухра, – сказал он.

И Сидрат показалось, что в его тихом глуховатом голосе прозвучали нежность и грусть.

– Спасибо, Гусейн! – сказала она растроганно.

А еще ей показалось, что Гусейн уловил ее настроение, понял ее, и она была благодарна ему за это.

– Спасибо, Гусейн! – повторила Сидрат. – Дай бог и твоим детям счастья. – А про себя подумала, глядя на его голову, наполовину седую: «И на твоей горе снег ложится. А ведь каким красавцем был. Не одна моя подруга по тебе сохла».

Тут все зашумели, задвигались. Те, кто сидел, встали и дружно захлопали в ладоши. «Бахарал! Бахарал!» – раздалось вокруг. Это кричали дети. Они наконец-то дождались своего часа и приготовились к прыжку. А глаза юных, которые тоже ждали своего часа, наполнились завистью к Розе и Меджиду. А старики, глядя на жениха и невесту, завздыхали оттого, что их молодость прокатилась, как яблоко с горы.

Затихла музыка, для того чтобы зазвучать с новой силой. И вот в круг, который расширился, раздался, вступили молодые. Нежный весенний ветер ласкал их лица. На губах у Розы застыла улыбка, немного неестественная: она знала, что сейчас все на них смотрят, и оттого смущалась. Меджид тоже, казалось, оробел. А сверху, с открытой веранды, мать Меджида сыпала на их головы городские конфеты в цветных бумажках и серебряные монеты. Сыпала щедро. Монеты падали на землю, катились колесом, вдавливались каблуками, потому что танец продолжался… И тут же швыряли ребятишки, подлезая под ноги, выныривая из-под рук.

– Пусть жизнь их будет богатой. Пусть жизнь их будет сладкой, – говорили люди.

Казалось, так говорила и природа: горы, обновленные весной, задорные ручьи, бурная горная река. И даже скалы, тысячелетние мрачные скалы, склонившиеся над аулом, тесно окружившие его, от утеса к утесу передают этот счастливый звук зурны, этот шум хлопающих рук. И могучее эхо, перекатываясь, далеко-далеко разносит весть о том, что в ауле сегодня свадьба. А значит – счастье.

А вы знаете, что такое счастье? Если спросите у молодоженов, они вам ответят, что счастье – это любовь. Если спросите у пожилого крестьянина Гусейна, который всю жизнь связал с землей, он ответит: счастье – это вырастить хлеб. Чтобы засуха не спалила и дождь не сгноил, а значит, чтобы солнца и влаги – в меру. И еще чтобы много людей выходило на поля: мужчин и женщин, а не стариков и детей. А дети пусть учатся. Чтобы были сыты и обуты и его дети – непоседливый черноглазый Муса, скромная красавица Асият, пухлощекий Али, золотокудрая Джамиля, и дети его соседей, и дети всего аула, и других аулов тоже, и дети больших городов, и дети всего света.

Если спросите у Сидрат, что такое счастье, она, пожалуй, одной фразой и не ответит. Задумается, погрызет травинку, покачает головой. Разве можно одним разом собрать все зернышки и наполнить мешок. Разве можно сразу припомнить все добрые дела, все хорошие слова, из которых и собирается счастье…

– Бахарал! Бахарал! – ликуют ребятишки.

Как лебедь белый, плавно плывет по кругу Роза. И подол ее платья развевается на ветру, словно морская пена набегает на берег. Роза ловит на себе влюбленные взгляды жениха.

Счастье Розы осветило и Сидрат. Глядя на девушку, на ее лицо, светлое и юное, Сидрат забыла о недавней горечи, о своих слезах. Она стояла и улыбалась. Разве можно грустить, когда дочь счастлива?

В разгар танца кто-то тронул Сидрат за рукав. Сидрат, еще сияющая улыбкой, мыслями еще вся там, с молодыми, нехотя оглянулась, думая, что кто-то подошел поздравить ее. Но перед ней стоял незнакомый горец, с лицом почти черным от загара и пыли, с усами, уныло повисшими вдоль сжатого узкого рта. «С такими лицами не приходят на свадьбу. Какое несчастье занесло его сюда?» – невольно подумалось Сидрат.

– Простите, доктор. Не хотел вас беспокоить в такой для вас день, – сказал мужчина, виновато сминая в руках барашковую шапку, и еще раз глухо повторил. – Простите, доктор. – Он нагнул голову, и Сидрат увидела, как густо покраснела его шея, словно вся кровь прилила к ней.

– Что случилось? – спросила она, сгоняя с лица улыбку.

– Жена. Три дня мучается, животом.

– Три дня, говоришь?

– Да, доктор.

– Где ж ты раньше был? – сердито сказала Сидрат. Ее раздражала эта беспечность родственников: вечно они обращаются в последнюю минуту.

– Я был в горах, – сказал мужчина. – Чабанил. А мать думала – пройдет…

– Ну так что же мы стоим здесь? Пошли.

– Там машина, – сказал мужчина обрадованно.

По дороге заехали в больницу, Сидрат захватила инструменты и лекарства. Машина, переваливаясь с боку на бок, поползла в гору. И долго, пока не скрылись за горами, вслед им неслись звуки зурны и барабана.

Никто не обратил внимания на то, что она ушла со свадьбы. Жених и невеста были заняты друг другом, молодежь – танцами, а пожилые столпились около котла, где хозяйничал Садык, и, глядя на его расстроенный вид, хохотали до упаду.

Однако самому Садыку было не до смеха. Только на одну минуту отлучился, как уже кто-то сунул черпак в котел. Садык сразу заметил, что и крышка закрыта не так, и пар от котла идет не в ту сторону, и чурпа перемешана, как каша, и большой кусок баранины, предназначенный жениху, исчез.

Садык даже вспотел от негодования, большие серые глаза его, что и так навыкате, чуть ли не выше бровей поднялись.

– Если конь споткнется в пути, виноват тот, кто держит его уздечку. Никто не скажет, что виноват камень, брошенный каким-то дураком ему под копыта. Когда будут есть чурпу, все скажут, что виноват Садык, а тут все кому не лень лезут в котел… – кричал Садык и при этом прикусывал то левый, то правый ус.

Гости наконец успокоились и стали сочувствовать Садыку. Знали они, как близко к сердцу принимает он доверенное ему дело.

Садык в ауле слыл мастером готовить мясные блюда. Ни одно торжество: будь то свадьба или рождение сына – не обходилось без него.

И Садык знал себе цену. Если его не приглашали резать барана, а приглашали разделывать тушу, он заявлял: «Пусть кто-нибудь другой готовит шашлык из испорченного мяса, а я не хочу, чтобы люди смеялись над моими руками». И как ни уговаривали его, как ни уверяли, что мясо свежее, он только вращал серыми навыкате глазами и упрямо повторял: «Люди, когда соберутся, не станут спрашивать, кто зарезал барана, а станут спрашивать, кто варил чурпу». А когда просивший уходил со двора, Садык места себе не находил: «Испортят мясо, клянусь аллахом, испортят. Пропала теперь свадьба». И вытягивал шею, и прислушивался, не стукнет ли калитка, – ждал, когда за ним придут во второй раз. И приходили. Тогда Садык снова становился непреклонным. Он и не смотрел на пришедших. Весь его вид выражал недовольство: и чего, мол, ходят, беспокоят человека…

В ответ на просьбы он долго молчал, шевеля губами, словно что-то обдумывая. Потом вдруг сразу соглашался. А разделывая тушу, ворчал: и кровь-то спущена неправильно, и мясо не сочное, и шашлык будет сухим, и чурпа получится не ароматной, и он, Садык, «умывает руки».

Тогда его стали приглашать к резанию баранов. Кажется, именно теперь Садык должен был оставаться довольным. Но не тут-то было. Он высоко поднимал свои серые навыкате глаза и говорил обиженно: «Чтобы я этими самыми руками убил барана, чтобы он, несчастный, дергался у меня в руках…» И заключал непреклонно: «Садык не любит резать барана. Садык любит иметь дело с готовой тушей».

А вся загвоздка была в том, что Садык нуждался в уважении людей: пусть хозяин не поленится, не побрезгует – придет заранее за советом: так, мол, и так, хочу свадьбу сыграть. Помоги, мол, Садык, Как же мы без тебя… Вот что нужно было Садыку.

Если бы какой-то ловкач не сунулся сегодня в котел, Садык был бы наверху блаженства: отец жениха его старый друг, да не кто-нибудь, а прославленный чабан колхоза. И уважил Садыка: пригласил с собой в горы. Поставил посреди отары и сказал ласково: «Вот овцы, Садык. Выбирай сам, какие приглянутся». Совсем растрогался Садык. Снял свою барашковую шапку и зачем-то стал мять в руках. А потом отвернулся: «Давно в горах не был. Солнце слепит».

Аульчане же, узнав об этом, передавали друг другу, смеясь: «Придется, видно, и нам водить его в горы: овец выбирать».

Но, несмотря на странности Садыка, в ауле его любили. И когда подшучивали над ним, шутки были беззлобными. Да и сам Садык любил шутку, правда, не у котла. Здесь он становился строгим, придирчивым и зубоскальства не терпел. Он считал себя главным человеком на свадьбе. А настоящее свадебное торжество начинается, когда разливают чурпу в миски.

Все в ауле знали его черпак. Садык всегда носил его с собой, на всякий случай. Удивительный был у него черпак, Раз опустит в котел – и миска полная.

Сам Садык был мастер не только варить. И поесть и выпить он тоже был мастером. Однако на торжествах к столу подходил последним. Только намочит бузой усы – и снова к своему котлу. И оттуда зорко следит, не опустела ли у кого миска, не появился ли новый гость.

Никому не доверял Садык своего дела, даже жене, стоял у котла, как страж. Однако все, что происходило на свадьбе, видел, слышал. И хохотал вместе со всеми.

Говорили люди, что в молодости он был совсем другим, сильным, как эти скалы, и молчаливым, как они. Недаром и рубил он скалы, готовил камни для тех, кто строил дома. Он рос старшим сыном в семье, где, кроме него, было еще семеро детей. Отец его, хромой на обе ноги, чабанил в горах. Зарабатывал он мало, семья перебивалась с хлеба на воду. Сильный, гордый Садык не мог примириться с тем, что они были бедняки. Он ушел в горы и стал рубить скалы. Вскоре и отца сманил. Заказов хватало, отец и сын не жалели ни рук, ни сил. Семья выбилась из нужды.

В ауле редко видели Садыка: все время он проводил в горах. Вставал рано и ложился поздно. Весь покрытый каменной пылью, обросший, он, тяжело ступая, шел по аулу, и девушки шарахались от него. Да он и не интересовался ими.

Но однажды зимой, поздним вечером, он возвращался домой и вдруг услыхал громкое всхлипывание. Плач доносился со стороны речки, Садык побежал туда и с трудом различил в темноте посреди замерзшей реки то ли подростка, то ли девушку. Подойдя ближе, он узнал Халимат, падчерицу соседа. Оказывается, ее ишак застрял на льду: ноги разъехались, стоит – ни вперед, ни назад. Садыку стало жаль Халимат, но он не знал таких слов, которыми можно утешить плачущую девушку. Поэтому он молча топтался рядом, а про себя думал: «Бедная Халимат. И так ей несладко живется у своего отчима. Говорят, он и бьет ее».

А девушка перестала плакать и с надеждой смотрела на него. Тогда Садык надул щеки (он всегда так делал в решительные минуты) и одной рукой ухватился за мешок, привязанный к спине ишака, а другую подложил ему под живот. Не успела Халимат и глазом моргнуть, как Садык поднял ишака в воздух и опустил уже на берегу. Девушка ахнула, а потом, почувствовав внезапное доверие к этому странному парню, стала рассказывать ему, как она задержалась на мельнице и хотела уже остаться там ночевать, да не решилась одна и как она боится темноты. Садык за всю дорогу не произнес ни слова. Он даже не осмелился взглянуть на девушку, хотя они шли рядом и она украдкой поглядывала на него. Если бы его спросили, красивая ли она, он не смог бы ответить. Только запомнил, что она маленькая, щупленькая, как подросток, и чувствовал непонятную жалость к ней.

Когда дошли до ее ворот, он остановился перед ней и как-то нечаянно увидел ее лицо, два блестящих карих глаза, поднятых на него. Все закружилось перед его глазами, как в тот раз, когда он упал со скалы. Но он взял себя в руки, быстро простился и ушел. И пока шел, все чувствовал, что несет в себе нежность и желание помочь этой щупленькой девчонке.

С тех пор, возвращаясь домой, он нет-нет да и посмотрит на реку: не застрял ли там опять ишак Халимат?

Халимат же с восторгом рассказывала подругам, как Садык одной рукой поднял ишака да еще с мешком муки. И как потом проводил ее до ворот. Девушки, встречая Садыка, стали посматривать на него с интересом. А Халимат намекнули, что не зря, мол, парень помог ей да еще провожать пошел. Халимат и обрадовалась и испугалась этой мысли. Всю жизнь отчим и его родственники ругали ее. И она привыкла считать, что она хуже всех. А потому и мысли не допускала, что может кому-нибудь понравиться. Особенно ее смущал маленький рост: Садыку она была чуть выше сапог.