Текст книги "Родники рождаются в горах"

Автор книги: Фазу Алиева

 
Вот стряхнула росу со своих ресниц,
Вот сдуваю с ладони веселых птиц.
А веленье мое —
Чтоб земле расцвесть!
 
 
* * *
 
 
В курином яйце не ищи костей.
 

(Пословица)

Промелькнула весна. Несмотря на глубокий снег зимою, травы не особенно удались. Поэтому рано начали в этом году косить в горах. Правление колхоза разрешило покосы и на дальних пастбищах, в прошлом году траву там не трогали. Бригада Нурулага работала в эти дни в Чандикале, и многие из нас оставались там ночевать.

Устав от дневной работы, я собиралась сразу же лечь. Принесла охапку травы и хотела было постелить себе, но меня позвал Омардада.

– Видишь это дерево? – спросил старик.

– Да. Это тута.

– Всмотрись. Не замечаешь ли на нем какой-нибудь особой приметы?

– Нет!

– Ну, значит, еще не понимаешь как следует душу природы, – сказал старик и положил шершавую руку на ствол дерева.

Всмотревшись, я увидела на коре глубокую трещину. В ней я разглядела утолщение.

– Что это?

– Здесь, доченька, когда-то был хутор Асхаба – двоюродного брата моего отца, да простит ему аллах все грехи… Однажды осенней ночью какой-то завистник поджег дом. Асхаб был настоящим тружеником. Утром следующего дня он огородил палками клочок земли, чтобы построить новый дом… Весною мы пришли сюда. И что ж ты думаешь? На одной палке выросли зеленые листочки. Теперь, видишь, это могучее дерево с толстой корой. Но природа, чтобы все могли увидеть это чудо, оставила торчать этот кусок палки: внимательным людям рассказывает она историю тутового дерева. Вот, доченька, какие чудеса происходят, когда есть сила бороться за жизнь! Все другие бревнышки забора давно сгнили. А это дерево гордо устремляется к небу.

– О чем шепчутся его листья? – спросила я.

Омардада прислушался.

– Они славят землю, солнце и трудолюбивые руки земледельца, – он стал говорить громче, чтобы слышала приближающаяся к нам Пари. – Палка осталась бы палкой, если бы не земля и не любящие руки. Такова и человеческая жизнь. Коль любовь пустила корни в сердце, жизнь будет продолжаться! А жизнь дается человеку однажды. Если ты упал, торопись встать. Отряхни пыль и иди дальше.

Пари задумчиво прошла к дому.

С полной кастрюлей воды навстречу ей по тропинке шел Нурулаг.

Я резко отвернулась.

– Патимат, я хочу с тобой поговорить, – Омардада отвел меня в сторону, усадил на землю, сел рядом. – Почему ты последнее время так переменилась к Нурулагу?

– Что же, я должна его на руках носить, раз он такой бессовестный?

– Патимат! Пойми, у жизни свои законы. Живые не должны ждать мертвых. Я бы хотел, чтобы Пари вышла замуж и стала матерью. Жизнь – не конь, удару кнута она не подчиняется. Поговори с Пари, скажи ей, пусть не оглядывается на нас, мы не против…

– Омардада, я не могу забыть Сайгида, – сказала я, положив голову к нему на колени.

Омардада ласково гладил меня по волосам. Его рука дрожала.

– С годами, дочка, приходит мудрость! – Он вздохнул. – «Надев бурку, не жди пролившегося дождя», гласит пословица. Я старался быть справедливым к людям. Судил себя строже, чем других. Прощал другим то, что не простил бы себе. Подметал снег перед своими воротами и не судачил об инее на крыше чужого дома. На Пари я стараюсь смотреть с горы мудрости. Проходит ее молодость. Бочка без вина рассыхается. Нурулаг – настоящий аварец. На голове у него папаха, а в сердце горский намус. Он весь пошел в свою мать. Ты же помнишь Хуризадай, Патимат? Какая это была женщина! Было время, я ошибался в ней, но потом убедился, что в ее груди билось сердце орла. Я хочу, чтобы бывшая невеста моего сына вышла замуж за достойного человека.

Омардада встал. В свете луны его спокойное лицо показалось мне осунувшимся.

Приходилось вам когда-нибудь проводить летнюю ночь высоко в горах? Не передать словами всю ее красоту. Это надо увидеть собственными глазами! Вокруг дышат только что скошенные травы, от их дыхания я захмелела, словно рог вина выпила. Если подняться по извилистой, белой тесемкой брошенной на скалы тропинке, можно добраться до вершины, подняться на цыпочки и набрать полную пригоршню звезд. Такая тишина, что кажется, слышишь трепетание воздуха, ночные, еле уловимые человеческим ухом звуки. Где-то тихонько посвистывают птицы. Кваканье лягушек вплетается в эту нежную музыку ночи, как барабанные удары. Горный край, как совершенна твоя симфония!

У моего сердца вырастают крылья. Оно поет:

 
Что за голос слышится мне?
Что за голос, какой свирели?
То воркует, то хохочет.
Голос, что ты мне пророчишь?
Ты куда зовешь, скажи мне,
Ты о чем, скажи мне, шепчешь?
 

Как хорошо полежать на свежем сене, положив руку под голову. Небо сначала кажется пологом, растянутым на каменных столбах – недалеких горах. Сперва такое близкое, оно отдаляется, ширится, углубляется. Звезды на первый взгляд – сплошной сверкающий слиток, а потом видишь, что рассыпаны они по небу в сложных, затейливых узорах. Одни яркие, другие более тусклые. У каждой свой оттенок: старого золота, голубоватый, розоватый. «Кукурузные зерна на темно-синем ковре – что это?» – спрашивали нас в детстве. Какой-то великий мудрец придумал эту загадку в такую же летнюю, сказочную ночь…

Вдоволь налюбовавшись небом, я закрыла глаза. И сразу к сердцу стала подкрадываться непонятная печаль… Откуда-то издалека донесся крик совы. Мать считала, что сова своим уханьем предвещает чью-то смерть. Но Омардада всегда говорил, что это неправда. «Сова ночью бодрствует, охотится, летает, а днем спит в камнях. Как же может птица, живущая в скалах, вдали от людей, предсказать смерть человеку? Что она про нас знает?»

Сова снова подала голос – я поежилась: не любила я эти звуки, напоминающие кошачье мяуканье.

– Патимат! – позвал меня Омардада. – Ты простудишься на земле. Иди спать к девушкам.

Все-то он угадывает! Я как раз хотела провести ночь прямо под открытым небом.

– Сейчас! – ответила я неохотно.

В домике на полу была разбросана трава. Все девушки уже спали, только Пари стояла у окошка и старалась что-то рассмотреть сквозь мутное стекло. Она не обернулась, когда я вошла. Заглянув через плечо Пари, я увидела огонек папиросы. Он казался звездочкой, сорвавшейся с неба и не достигшей земли… Я поняла, что эта светящаяся точка звала Пари наружу.

– Пойду за водой, – сказала она тихонько, будто самой себе, и взяла кувшинчик. Я знала, что воды было достаточно.

Ну что ж! Меня тоже этой ночью звал вдаль таинственный голос. Чей он был? Алибега? Нет… Мне нельзя думать об Алибеге… Может быть, Мажид звал меня за собой? Нет! Мажид мне очень дорог, но он брат. Звуки были нежными и добрыми, одновременно властными, покоряющими. Меня звал кто-то незнакомый, третий, ни на кого не похожий. Этот человек похож на Хаджимурада! И, зажмурив глаза, я видела, как храбрый джигит с кинжалом в руках воюет с врагом… Вот он увидел меня, подхватил, накрыл буркой и умчал на огненном коне далеко-далеко в горы.

Я стояла у окна и ждала… Было тихо. Исчез огонек папиросы Нурулага. Губы мои шептали:

 
Ты мне необходим в моей судьбе,
С тобой богата, без тебя бедна я…
Я знаю: все пути ведут к тебе,
Но где их отыскать, пока не знаю.
 

Я прилегла, но сна не было… И вдруг меня потянуло домой. Ну что ж! Еще совсем не поздно. Можно сейчас уйти, а рано утром вернуться. Я осторожно прокралась мимо спавших девушек, никого не разбудив. То и дело оглядываясь, чтобы не встретить Омардаду, быстро добралась до тропинки, которая вела к аулу. Когда я вышла на проезжую дорогу, внезапно рядом зашуршала и затормозила машина. Распахнулась дверца – передо мной стоял Алибег.

От неожиданности я не могла раскрыть рта. Почему-то я решила, что он выбрал это глухое время, чтобы отомстить мне. Я бы крикнула, но язык мне не повиновался.

– Почему ты так испугалась? – спросил Алибег.

И только тогда я очнулась от странного наваждения. Луна пришла мне на помощь – выглянула из-за туч. Передо мною стоял высокий широкоплечий джигит. На меня смотрели такие знакомые, покорные, грустные глаза. Этот взгляд вызывал во мне светлые воспоминания, согревал. Я кусала губы, а сердце отстукивало: «Почему? Почему все так получилось?» Молчание затягивалось, надо было что-то говорить.

– Не каждую ночь встречаешь машину на дороге. Я просто растерялась. С приездом, Алибег.

– Спасибо, Патимат, здравствуй! Я довезу тебя. Мы поговорим, – он распахнул передо мной дверцу.

– Нет, я пойду пешком… И мне не хочется разговаривать.

– Но я не могу больше молчать. Выслушай меня, прошу тебя: я ведь даже не знаю, когда тебя снова увижу. Сегодняшняя наша встреча не случайность. Я уже три вечера приезжаю сюда и жду, – может быть, ты пойдешь одна домой…

Я шла к аулу. Он шагал рядом.

«Вот дойду до того камня, что виден с веранды Омардады, и убегу», – твердо решила я. Нельзя было допустить, чтобы нас встретили. Почему так все сложно в жизни? Сколько раз мы ходили рядом по этой дороге? Много лет просидели за одной партой! Почему же теперь я должна сторониться Алибега? Ведь ни он, ни я, – мы ни в чем не виноваты! Но нельзя, нельзя долго раздумывать. Если сегодня, сейчас нас увидят вдвоем, сплетни добегут до аула прежде нас самих. Рот каждого встречного станет гнездом для птенцов-слухов, а они разлетятся по миру, как стаи ворон.

– Мне очень жаль, Алибег, что ты бросил школу, – сказала я.

– Ведь школы есть не только в нашем ауле! Я окончил вечернюю, получил шоферские права. Не об этом хотел я с тобой говорить, Патимат.

– О чем же?

– Я жду сегодня от тебя слова, очень важного для себя слова.

– Важного слова?

– Я люблю тебя. Сможешь ли ты перешагнуть через все случившееся в наших семьях?

Подавленная, я молчала. И снова вспоминала, как Алибег подошел однажды ко мне с завязанной рукой, и переплетенные буквы моего и его имени алели на коже, когда он снял бинт. Помимо своей воли я скосила глаза, чтобы увидеть этот знак. Луну вновь закрыли тучи. И мне почудилась другая, коварная рука, черная бурка, лохматая шапка. Я представила себе падающего с коня отца.

– Мы разные, как земля и солнце, – повторила я когда-то услышанные мною слова.

– Земля приносит плоды, когда солнце посылает свое тепло, Патимат.

– Меня засватали за нашего Мажида, за него я и выйду, – солгала я.

– Это все, что ты мне можешь сказать?

– Да, Алибег… Твой отец…

– Патимат, разве цветок виноват, что вырос не в поле, а на скале? Зачем ты мстишь мне, разве я в чем-нибудь виноват? Если бы ты нашла в своем сердце мужество забыть, мы были бы счастливы.

– Это нелегко, Алибег.

– Знаю, что нелегко. Я ведь долго ждал, прежде чем заговорить с тобой. Мне ничего не остается делать – счастье отворачивается от меня.

– Тебя давно любит Хафизат…

– Я не хуже тебя знаю, кто меня любит, а кто нет. Это не твоя печаль, Патимат. – Не попрощавшись со мною, он вернулся к машине. Я слышала, как хлопнула дверца, как повернул он машину в сторону крепости.

Я застыла на месте, и мне почудилось, что меня, как прибрежный камень, больно хлещут злые волны. Только мать-земля, на теле которой кто-то без жалости раздавил раскрывающийся цветок, должна была меня понять.

Глаза мои были сухи, хотя сердце сжималось от боли, хотелось спросить: «Кто же виноват?» Но я молчала и впервые в жизни поняла, что подлинное горе не выразить ни криками, ни слезами.

В окнах многих домов свет еще не был погашен, светились и наши окошки. Я представила себе картину: мама что-нибудь шьет, а Нажабат сидит за вязаньем. У меня не было сил кого-то видеть, с кем-то разговаривать, смеяться… Даже к своим не хотелось… Так и не дойдя до дому, я вернулась на Чандикал.

Как-то утром, когда я доила корову, тихонько открыв ворота, к нам во двор вошла Пари. Я смотрела на нее так, будто видела впервые. Несколько дней назад она вышла замуж за Нурулага. Свадьбы они не играли, никого к себе не приглашали, даже самых близких.

Любители сплетен приходили к Омардаде:

– Как она могла забыть о Сайгиде? А вам эта свадьба, наверное, принесла немало горя.

– Что же делать? Жизнь идет вперед. Пари ни в чем не виновата. Мы рады, что она нашла счастье, – говорила Халун.

– Мы давно считали, что Пари нужно выйти замуж. И сами посоветовали выбрать Нурулага, – добавлял Омардада.

Говорил-то он так, но, когда стало ясно, что Пари выходит замуж, Омардада всю ночь бродил где-то в поле. И мне в эти дни все вспоминался Сайгид. Я старалась не смотреть в сторону дома Нурулага, боясь увидеть на веранде разодетую невесту. А к нам она пришла в стареньком коричневом платьице, в выцветшем платке. Я почему-то ее пожалела.

– Ты пойдешь косить сено, Патимат? – спросила она меня как ни в чем не бывало.

– Сейчас отнесу молоко, возьму косу и пойду. Подожди меня.

…Мы шли молча.

– Ты, наверное, обвиняешь меня, Патимат. А я ведь не думала, что так может получиться, – заговорила она первая.

– Я тебя не виню…

– Нет, я другое читала в твоих глазах. Ты не думай, что я забыла о Сайгиде. Но вот вернулся искалеченный Нурулаг. Он был такой одинокий, и ты ведь сама знаешь, как его обманули!.. Со мной ему легче жить – он меня полюбил.

Я старалась не отставать от Пари – некогда было даже вытереть пот со лба! Недалеко от нас косила траву мама. Чуть отделившись ото всех, работала Шумайсат.

Ко мне подошел Мажид:

– Почему ты опять вышла на поле? Тебе ведь надо готовиться к экзаменам. Вот письмо из Москвы.

– Сегодня работаю последний день! – я почти вырвала у него конверт. Вскрыв письмо, прочла долгожданные слова. Документы мои приняты, мне предстояло сдавать экзамены во втором потоке. Я бережно спрятала письмо, боясь, как бы кто-то не испортил мне первые минуты счастья. Мажид, понимающе улыбнувшись, пошел своей дорогой. Я снова принялась за работу, но мыслями была уже в далекой, никогда не виданной мною Москве…

– Отдохни! – Пари распрямилась и, приложив руку к глазам, посмотрела туда, где косили траву мужчины. Женитьба преобразила Нурулага. Прежде молчаливый, он стал веселым, разговорчивым. Он равномерно взмахивал косой, оставляя за собой ровную линию скошенной травы. Но как бы Нурулаг ни старался, догнать Омардаду он не мог. При взгляде на старика казалось, что косить сено не тяжелая работа, а развлечение. Рубашка на спине Омардады была вся мокрая, пот блестел в ровно подстриженной бороде, но никто не заметил бы в его лице усталости, никто не сказал бы, что хоть немножко потускнели его глаза.

Омардада положил косу, вытер с лица пот волосатой рукой, повернулся в сторону женщин.

– Хафизат! – крикнул он. – Почему мы работаем молча? Запоем что-нибудь, дочка.

Женщины удивленно посмотрели на старика.

– Что странного в моих словах?! Забыли, как до войны пели! Как мы тогда веселились! Спой, Хафизат, разбуди, как бывало, заснувшее в горах эхо. Ты не забыла песню, что пела на концерте?

– Чего ты ждешь, когда сам Омардада просит тебя, – заговорили женщины.

Хафизат покраснела. Над полем зазвучал ее ясный, звонкий голос. Казалось, что все вокруг замерло, слушало песню: козы у наших ног, и птицы над головой, и клокочущий родник под горою.

 
О нет, не жалела я, не понимала
Кукушку, что криком кричала в лесу.
Теперь я добрей и понятливей стала —
Сама безответно я друга зову.
 
 
Я хочу, чтобы песня к тебе понеслась,
Чтоб пронзила тебя, чтоб сразила тебя.
Я, лишенная силы, слезами зальюсь,
Чтоб река этих слез закрутила тебя.
 

Я будто впервые слышала эту песню. Казалось, что и опустошенная войною земля, с восхищением раскрыв глаза-цветы, ловит каждый звук сильного девичьего голоса. Тяжелые, налившиеся спелостью колосья, склонившись к земле, просили: «Спой еще, спой!»

– Спасибо, Хафизат, от твоей песни стало просторно и тихо на душе, – сказал Омардада. – Собирается дождь. Муравьи зашевелились, и вороны каркают – эта музыка к дождю!

– Ой, змея! Змея! – вдруг раздался вопль Хандулай.

– Ну что же, змею следует убить, а не кричать без толку! – спокойно отозвался Омардада.

По скошенной траве, где только что сидела Хандулай, ползла змея – небольшая, тоненькая, черная. Пари бросилась на нее с поднятым серпом.

– Не надо, дочка, это уж. Он даже полезный – его надо приложить к лицу, если оно опухает. – Омардада взял ужа в руки…

– Ой, и зачем ты только молишься! – крикнула Хандулай. – Не веришь ты в аллаха…

– О моих молитвах пусть думает тот, кому я молюсь. Ну, хватит бездельничать! Мой желудок требует пищи.

Унайзат развязала свой сверток с едой. Сразу, заглушая все ароматы, в воздухе запахло жареным мясом и чесноком.

– Пора! Можно и поесть! – женщины достали еду, усаживались на землю, образовав живописный, яркий круг. Моя мать и Шумайсат очутились рядом. Они мирно беседовали между собой.

– Хафизат, спой еще что-нибудь! – попросила Унайзат.

Девушка вопросительно посмотрела на Шумайсат, все еще носившую траур.

– Правда, спой! Почему ты не поешь? – я впервые увидела, как Шумайсат улыбнулась.

И снова над полем понеслась грустная песня, ветер подхватывал ее и дарил травам, цветам и колосьям.

 
– Бессмысленно ты поднялась на скалы,
Узка, опасна, для машин мала! —
Шоссейная дорога упрекала
Тропинку, что поблизости легла.
– Да, я мала, и путь мой очень труден, —
Ответила тропинка на укор, —
Но без меня здесь не прошли бы люди,
Чтоб проложить дорогу среди гор.
 
 
* * *
 
 
Когда твоя ровна дорога,
Не страшно, что длинна дорога.
 

(Пословица)

Рано утром, когда мама еще спала, я вышла из дому. Устроившись на лужайке под большой скалой, я прижала листочки тетради камнем, взяла в руки книгу. Уже второй раз я читала учебник химии. Химия была моим слабым местом. Даже во сне я выкрикивала формулы. Все называли меня H₂O.

Формулами были исчерчены все камни у нас во дворе. Я орудовала и углем и мелом. Учила я всегда с утра, на свежую голову.

В полдень ко мне пришел Мажид.

– Ну что, H₂O, примемся за русский язык? – Он протянул два яблока.

– Спасибо, мне только что принесла завтрак Асият, – сказала я. – Одно яблоко мне, другое – тебе.

– Раз ты настаиваешь, пойду и на это.

Мы молча грызли яблоки. Все-таки я не могла держаться с ним свободно, да и в нем чувствовала какую-то скованность.

Каждый день мы с Мажидом занимались русским языком, я писала диктанты, изложения, сочинения.

…Когда я в сумерках вернулась домой, Нажабат разжигала огонь в очаге. У нас была Хандулай.

– Наконец-то идет, – сказала Хандулай маме, увидев меня.

– Все девушки как девушки! Одни увлекаются рукоделием, другие вышивают, третьи вяжут, а эта все время пропадает в поле. Не ест, не пьет. Посмотри, Хандулай, на кого Патимат стала похожа – худая, черная. – Мама притворялась недовольной, но я видела, как сияют любовью и гордостью ее глаза.

– Да разве это плохо, Парихан? Патимат у вас в Омардаду! Мы слышали, что вы посылаете ее учиться. Я не поверила! До каких пор Мажид будет еще ждать?

– Ой, Хандулай, рано еще Патимат замуж! Она ведь совсем девочка. Какая из нее хозяйка! Да и учиться надо.

– Ну, пусть учится, – согласилась Хандулай. – Когда мы были молодые, об ученье и думать никто не смел. Вот мы с тобой, Парихан, еле-еле расписаться умеем…

– Что было, то прошло. Слава аллаху, наши дети живут в другое время. Счастье у нас теперь в том, чтобы увидеть их счастливыми.

– Вот это самое главное! Ну, пойду. На окне я положила мешочек бобовой муки, если есть, поменяй мне на пшеничную.

– Что ты, Хандулай! Какой еще обмен между своими! У нас пшеничная есть, я сейчас тебе дам. – Мама отсыпала Хандулай муки. – А свою забери, она тебе пригодится…

– Спасибо, Парихан, но мне как-то неловко.

– Дай аллах тебе здоровья, Хандулай! Даже война не сделала нас мелочными!

Женщина ушла, а я снова стала повторять формулы.

Ни о чем, кроме учебников и института, я не могла последнее время думать. Дома почти не бывала. В горах и в поле меня не отвлекали от занятий, и я могла читать вслух, никому не мешая.

Чтобы передохнуть, я ложилась на траву и зарывалась в нее лицом. Утром, когда я шла по не успевшей еще просохнуть траве, мне казалось, что каждая росинка вливает в меня любовь к родной земле. Я на мгновение закрывала глаза, прислушивалась – слышны были какие-то шорохи, окликал таинственный голос. И снова я думала: «Нет ничего лучше моего края». Что на свете красивее зрелых колосьев, наполненных золотыми зернами? Что добрее земли, которая дала жизнь этим колосьям? Невидимые, волшебные нити навсегда связали меня с землей.

Я оторвалась от книги и сбежала вниз по тропинке, чтобы полюбоваться, как Омардада собирает скошенное сено.

– Патимат, видишь эту делянку? – спросил он, прищурив глаз.

– Конечно вижу, Омардада!

– До революции она принадлежала моему отцу. Я был юношей, когда наш сосед нагнал сюда своих овец. Яблоку негде было упасть – немало их здесь поместилось. Сосед предложил нам обмен – всех овец за этот клочок земли. Отец засмеялся. «Я еще с ума не сошел! Променять на глупых овец мудрую землю!» Мне очень хотелось, чтобы у нас была своя отара, я долго просил отца обменяться. Но отец твердил одно: «Комок земли ветер не унесет». Потом я понял, что отец был прав. Куда делись овцы? Что с ними стало? А с земли нашей, с нашей делянки, вот уже который год мы собираем урожай. Она не меняется, сколько бы ей ни пришлось испытать! И ветры ее сушили, и град бил, а она исправно платит нам за труд и здравствует.

Омардада, как часто с ним бывало, когда он говорил о земле, молодел на моих глазах. Каждое слово он произносил просто и вместе с тем вдохновенно. В его грубых, шершавых руках, в небольших веселых глазах было что-то идущее от самой земли, от него исходило какое-то сияние, подобное тому, которое излучает земля, если долго всматриваться в даль. В голосе его чудился мне покой степей, в движениях – нечто роднящее с горами, законченность и угловатость…

«Комок земли ветер не унесет», – невольно повторяла я, любуясь этим могучим человеком, который иногда представлялся мне глыбой земли. Казалось, что сама природа порой советуется с ним, как поступить. И он знал ее тайны наизусть. В ауле говорили, что Омардада может предсказать погоду по полету пчел.

– Откуда ты все знаешь? Почему на все готов у тебя ответ, Омардада? – спросила я.

Он не удивился вопросу.

– Я не раз тебе говорил – все приходит с годами. Опыт и труд незаметно превращают нас в ученых.

Он снова взялся за уборку сена, а я любовалась им, и мне вспоминались мудрые пословицы, которые я от него слышала: «Ласточки прилетели – землю пахать пора», «Зимний снег – одеяло, сберегающее хлеб», «Поздний снег весною убивает урожай», «За сохою старого быка борозда глубока», «В доме без гостей – тоска, остывший очаг – могила».

«Какой бы институт я ни кончила, какую бы науку ни изучала, ничто на свете не вытеснит из моего сердца эти первые зерна любви к земле, посеянные Омардадой», – думала я.

Вечером я забежала к Омардаде. Уходя, Мажид оставил мне свой китель – боялся, что я продрогну. Поднимаясь по лестнице, я опять невольно услышала разговор супругов.

– …Я скажу им все откровенно, – доканчивал какую-то мысль Омардада.

– Никогда я бы не подумала, что Мажид так мог поступить, – возмущалась Халун. – Это больше похоже на Сайгида.

– Сайгид не сделал бы этого, – раздраженно возражал Омардада. – Не слышала разве – тихая кошка скорее утащит большой кусок мяса.

– Да знает ли его жена аварский язык? Что говорят люди?

– Мне, Халун, все равно, какой язык она знает. Лишь бы была настоящим человеком. Одни говорят на грузинском, другие – на аварском. Какая разница? Для меня все нации равны.

– Ты что ж, прикажешь мне через переводчика разговаривать с женой моего сына? – Халун захлебывалась от слез.

– Не об этом сейчас надо думать, Халун. Парихан и Патимат должны быть у тебя на уме. Никогда я людям подлостей не делал, теперь на старости лет приходится. Больше молчать нельзя! Сколько осла ни бей, конь из него не получится! Сегодня я последний раз пробовал говорить с Мажидом – ничего путного не выходит. Напомню тебе древний обычай: раньше девушку отдавали замуж, когда она могла устоять на ногах после удара папахой. Теперь не так… Патимат уже не ребенок. Мы должны им все рассказать.

– Сам и расскажи, Омар.

– Вместе ходили сватать, вместе и теперь пойдем, Халун…

Я тихонько отошла от двери и побежала домой.

Немного погодя появились дорогие мои старики. У меня захватило дух. Что-то будет? Чем я могу тут помочь? Лучше молчать. Я взяла книжки и вышла в другую комнату. Сначала разговор велся тихо, и я ничего не могла услышать. Потом до меня долетел обиженный голос матери:

– Что же, у нее нет ни отца, ни брата. С ней можно как угодно поступать.

– Мне ли ты это говоришь, Парихан! – воскликнул Омардада. – Я не различал, где мои, где твои дети! Но тут я оказался бессильным. Он полюбил Патимат, а теперь, понимаешь, у него есть жена. Война, война все смешала. Что делать, Парихан?

– Я понимаю, что ничего не поделаешь, – взволнованно отвечала мама. – Конечно, было бы лучше, если бы люди не знали о нашем сговоре. Теперь ничего не вернешь. Ну, была бы голова, а шапка найдется… Сейчас Патимат должна учиться…

Они долго еще перешептывались, потом все трое ушли.

Мама вернулась, проводив Омардаду и Халун до их дома. Она печально посмотрела на меня, неловким движением опрокинула кувшин. Взглянула на разлитую воду и подтолкнула кувшин ногой – он откатился к двери.

– У тебя все приготовлено к отъезду? – спросила мама раздраженно.

– Ты же знаешь, все готово.

– Вот что я хочу тебе сказать. Когда ты была еще совсем маленькая, мы с Омардадой решили говорить всем, что ты засватана за Мажида. Но оказалось, у него есть жена… еще с фронта… Могут пойти всякие пересуды, ты должна быть к этому готовой…

– Я давно об этом знаю. Мажид мне как брат, я это всем не раз говорила.

– Ты знаешь, что он женат? – изумилась мама.

– Да. Мажид сам мне и сказал.

– Сам сказал? Нет, во всем этом я не могу разобраться! – мама махнула рукой и принялась тряпкой вытирать разлитую на полу воду.