Текст книги "Родники рождаются в горах"
Автор книги: Фазу Алиева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 46 страниц)
Коль светит солнце золотое
И все-таки тебе темно,
Светильник зажигать не стоит:
Он не поможет все равно.
(Народная песня)
Заставляет дров сухих горенье
Пламенеть и мокрые поленья.
(Пословица)
Омардада и Халун спозаранку собираются в район. Я слышу страшное и ставшее ненавистным слово «суд»…
Уже несколько дней, как Омардада разрешил нам с Нажабат ходить в школу. Там нас ни о чем не расспрашивали, одноклассники держались как обычно.
– Сегодня опять останься дома, Патимат! – мягко сказал Омардада.
– Я тоже пойду с тобой, – заявила я.
– Нет, ты там не нужна. Мы вернемся, все подробно расскажем.
– Я пойду! Я хочу увидеть маму. – Мой голос дрожал.
– Отец, возьми ее. Она уже взрослая. С Нажабат и Асият останусь я, – предложил Мажид.
– Ну что ж, может, ты и прав… Будь по-твоему, Патимат.
День был солнечный, но дул сильный ветер. По небу, как стадо без чабана, разбегались облака.
– Ветер, пожалуй, высушит землю, – заметил Омардада.
– Да, – рассеянно отозвалась Халун. – Что сегодня будет с бедной Парихан?
– Сломанная нога, срастаясь, становится обычно либо длиннее, либо короче. – Омардада, отделившись от нас, поспешил навстречу Хафизат, идущей с отцом.
Хафизат сияла от счастья:
– Отец приехал прямо с фронта! Я его встретила на дороге, даже мама еще не знает…
Отец Хафизат и Омардада пожали друг другу руки, заговорили о войне, о тех, кто не пришел, и о недавно вернувшихся. Я не вслушивалась в их разговор. Наш путь лежал мимо школы. Мне так не хотелось, чтобы именно сегодня меня увидел кто-нибудь из одноклассников. Но я невольно взглянула на окно своего класса. Ученики, приникнув к стеклу, смотрели на меня.
«Что им нужно? – подумала я горько. – Учатся без особых забот, вернутся домой, а там их ждут мамы».
Так было недавно и у меня. Мама меня ждала – и ничего здесь не было удивительного. Так и должно быть опять!
Зал суда, когда мы вошли, был еще пустой.
– Они не спешат. – Омардада снял шапку и сел на скамейку в первом ряду. Мы последовали его примеру.
– Дорогая Парихан, – тихонько запричитала Халун. – О чем ты думала, когда решилась на это? Тебя скорее всего ждет Сибирь.
– Хватит! – раздраженно сказал Омардада.
– Сердце мое никудышное стало! А раньше как я была спокойна, – Халун заплакала. – Помнишь, за этим столом сидел Ахмед. Наш мир, как весеннее небо, за день двенадцать раз меняется!
– Чтобы я не слышал больше этих жалоб! – одернул жену Омардада. – И реветь нечего! Я не для того вас сюда привел, чтобы вы проливали слезы.
Комната наполнялась людьми. То и дело хлопали двери, но я смотрела только на ту, откуда, по моему предположению, должна была появиться моя мама.
– Говорят, сегодня будут слушать интересное дело, – донеслись до моих ушей чьи-то слова.
Что ж, другим, наверное, интересно – не их родные на скамье подсудимых! Время шло. От горьких мыслей меня отвлек шорох в зале – все встали со своих мест. Встала и я.
– Суд идет!
За большим судебным столом я увидела двух женщин и человека средних лет – судью, пустой рукав его кителя был заткнут за пояс. Поодаль, поглаживая рыжие усы, стоял прокурор Абдулазиз.
Дверь справа распахнулась. Вошла моя мама, вместе с нею два милиционера. Я вскочила со скамьи. Омардада заставил меня снова сесть, дернув за платье. Мама была очень бледная. Приподняв брови, похожие на крылья птиц, она грустно смотрела на собравшихся в зале людей. Вдруг взгляд ее остановился на нас. Она вздрогнула. Оглянувшись, опустилась на скамью.
Судья задавал ей какие-то вопросы, она отвечала ровно и спокойно. От волнения я мало что понимала. Он листал бумаги в папке, потом прочел обвинение, в котором говорилось, что мама убила Жамала.
– Парихан Ахмедова, вы считаете себя виновной? – услышала я отчетливый вопрос судьи.
– Нет, я его не убивала, – привстав, ответила мама.
– А кинжал этот ваш?
– Кинжал мой, но не этим кинжалом его убили.
Усы Абдулазиза дрогнули от ехидной улыбки. Попросив разрешения у судьи, он задал вопрос:
– А как же туда попал этот кинжал?
– Я на допросе подробно об этом рассказала.
– Ну, а что вас с дочерью потянуло к дому Жамала ночью?
– Я шла убить Жамала. Дочь мою оставьте в покое, она прибежала на мой крик.
– Иях! Как же это получается? – скорчил гримасу Абдулазиз. – Вы шли убить Жамала, а его зарезал кто-то другой!
– Правильно она говорит. Я убила Жамала! – крикнула откуда-то из задних рядов Хуризадай.
Все с удивлением повернулись в ее сторону, первые ряды привстали. Хуризадай решительно вышла вперед, стуча по полу огромными солдатскими сапогами. На ней было широкое коричневое платье, туго перевязанное полотенцем.
– До вас еще не дошла очередь, – неприветливо сказал судья. – Здесь не базар!
– Я убила этого подлеца, – не слушая судью, завопила Хуризадай. – Меня и наказывайте!
Рядом с нею мигом очутился милиционер. Хуризадай облизнула языком губы и направилась к своему месту.
Подождав, когда шум утих, судья снова обратился к моей матери:
– Говорите правду, гражданка Ахмедова, почему вы задумали убить Жамала.
– Я же все рассказала!
– Теперь вы должны повторить!
– Хорошо, – мама гордо подняла голову. – Все знают, я носила траур по мужу и, не чуя под ногами земли, бегала, чтобы заработать кусок хлеба. Нужно было накормить троих сирот. Спасибо моим землякам, многие нам помогали. И Жамал тоже решил сделать подарок: пригнал колхозную корову, но я от нее отказалась. У Жамала мед только на языке, а в сердце – меч. Он предложил мне свою любовь, а когда я ее отвергла, решил меня опозорить. Я стирала белье. Детей моих не было дома. Он вошел, хотел меня обнять. Я ударила его по лицу. На следующий день меня послали на склад сортировать семена. Я задержалась там дольше всех и не успела поесть в перерыв. Заведующая складом куда-то ушла, а я ела галушки, принесенные мне дочерью. Незаметно для себя задремала и проснулась от того, что кто-то дышит мне в лицо. Наклонившись надо мной, стоял Жамал. Я бросилась к двери – она была закрыта: я выбила ногой стекло и выпрыгнула на улицу. Жамал взял забытое мною чохто и хвастался перед людьми своей победой надо мной. Услышав об этом, я пошла к его дому с твердым решением убить клеветника. В окно я увидела, как при свете лампы его сын Алибег читает, жена Шумайсат шьет. В глубине комнаты спали младшие дети. Я знала, что Шумайсат не видела в своей жизни ни одного солнечного дня, и пожалела ее. Не захотела я, чтобы из-за меня детей этой обделенной счастьем женщины ждала сиротская доля. Я побежала со двора, но столкнулась с Жамалом у ворот. Он был ранен в живот. Я выронила кинжал.
– Так и было, правильно говорит мама! – вскочила я, но Омардада снова усадил меня.
– Можно мне задать вопрос? – Абдулазиз ухмыльнулся.
– Пожалуйста, – ответил судья.
– Допустим, что вы говорите правду. А если бы вы у ворот встретили невредимого Жамала, вы бы его ударили кинжалом?
Омардада приподнялся, вытянув шею. Открыв рот, он ждал ответа. Мать, прикусывая верхнюю губу, посмотрела на нас, ее усталый взгляд замер на Омардаде.
– Не знаю… – неуверенно ответила она.
– А найдется человек, который бы подтвердил все, что вы рассказываете о себе и о Жамале? – спросил судья. – Ну, что он якобы не давал вам проходу.
– Жамал со мной почти всегда заговаривал наедине.
– Есть такой человек! Это я! – крикнула Хуризадай.
– Вы нарушаете порядок! Подождите своей очереди, – судья схватился за звонок.
Из свидетелей первым вызвали Алибега. Холодок пробежал по моему телу, я не могла заставить себя поднять голову и посмотреть на своего приятеля.
– Жамалова Алибега нет, – услышала я голос милиционера.
– Если так, то пригласите. Жамалову Шумайсат!
К столу, прихрамывая и опираясь на посох, подошла вся в черном Шумайсат.
– Скажите, вы с Ахмедовой были врагами? – с сочувствием в голосе спросил судья.
– Врагами? Нет, не были никогда! – ответила она тихо.
– Близко ли были знакомы Парихан и ваш муж?
– Не знаю. Я много болела, муж мой пропадал на работе.
– А как вы сами думаете, кто его убил?
– Парихан! Так говорили в тот вечер люди. Мы все сбежались на ее крик…
Нового ничего она не сказала. Тогда вызвали Хуризадай. Опершись одной рукой о стол, другой она перебирала четки.
– Ну, вот теперь скажите, что вы знаете об убийстве товарища Жамала? – задал вопрос судья.
– Что тебе рассказать, сын мой? – Хуризадай вытащила из-за пазухи нож. – Вот этим ножом он был убит. Что хотите со мной, то и делайте!
– При каких обстоятельствах вы его убили?
– Ударила ножом в живот. Вот и все!
В зале зашумели.
– За что же вы его убили?
– Заслужил, сынок! За добрые дела людей не убивают.
– К сожалению, не всегда так, гражданка Хуризадай!
– Зря убивать человека я бы не стала. Мне не хотелось бы на том свете попасть в ад!
Заговорил Абдулазиз:
– Напрасно надеетесь, что если вы старая, а ваш сын на фронте, то это спасет вас от наказания. Ошибаетесь! Закон для всех одинаков. Зря вы берете на себя чужое преступление. Сколько вам обещала гражданка Ахмедова, говорите при всех.
Моя мама привстала, а Хуризадай уставилась на Абдулазиза.
– Получше подумай, парикурор, прежде чем обвинять меня, старуху, в таких делах. Я больна, одной ногой уже в могиле, зачем мне торговать совестью? Кроме савана, я не возьму с собою на тот свет ничего.
– Ну, а если вы стоите одной ногой в могиле, зачем вам лишать жизни человека? Чего ради перед смертью брать лишний грех на душу?
– Потому что, парикурор, Жамал достоин смерти. Если бы ты был настоящий мужчина, ты отвел бы в тюрьму его еще в тот день, когда он убил Ахмеда. Я сама поздно узнала, от чьей руки погиб Ахмед. Открою вам крышку сундука с секретными кладами, так и быть!
– Хуризадай! – отчаянно крикнула мама.
В зале поднялся ропот. Омардада вскочил, потом сел опять.
Старуха не спеша вынула из-за пазухи мешочек, висевший на тесемке. Достала оттуда треугольное письмо, несколько раз погладила его и протянула судье.
– Прочти это громко, сын мой.
Судья развернул слежавшийся листок бумаги.
– «Дорогая моя мама, – читал он. – Прошу тебя на коленях, прости меня. Это письмо надо было написать раньше. Пусть простят меня и все земляки, я прошу их. Особенно виноват я перед Парихан и ее сиротами. Долго таил я эту черную весть. Мой друг, брат ближе брата, Ахмед, был предательски убит…»
– Я знала это! – выкрикнула мама.
– Читай дальше! – Омардада, забыв обо всем, поднялся и, пройдя несколько шагов, встал рядом с Хуризадай.
– Садитесь, отец, на место. Не мешайте… Пусть будет тихо. – Судья продолжал: – «Мы с Ахмедом медленно ехали рядом. Луна то пряталась в тучи, то появлялась снова. И вдруг мы услышали топот коня. «Вот еще спутник», – сказал Ахмед, останавливая коня. Но в тот же момент верховой поравнялся с нами, ударил чем-то Ахмеда по голове и молнией полетел дальше. Ахмед упал на землю. Я не знал, догонять мне ночного разбойника или оказывать помощь Ахмеду. Пока я опомнился, всадник ускакал далеко. Я не знаю, кто это был. Мохнатую шапку он надвинул на глаза. Ахмед скончался, не произнеся ни слова. Утром, снова осматривая место, где Ахмед был убит, я нашел сверток. Я не хотел огорчать бедную семью Ахмеда новым известием. Но с тех пор у меня на душе было неспокойно. Много раз я начинал письмо и не мог его окончить. Прокурору Абдулазизу я рассказал обо всем. Он только посмеялся: «Если ты говоришь, что Ахмед убит, то покажи убийцу, а если нет – подозрение падет на тебя. Ты все врешь, лошадь споткнулась, и он упал». Вот, мама, мой секрет! Теперь мне легче будет и умереть, если придется. На войне неизвестно, где подстережет тебя пуля. Сверток на потолке между первой и второй доской у двери… Передай Парихан и мое письмо».
Судья замолк. В зале наступила гробовая тишина, Я думала, что вижу страшный сон.
Хуризадай положила перед судьей небольшой бумажный сверток.
– Вот это мой сын нашел на месте убийства Ахмеда.
Забыв обо всем, люди повскакали с мест и бросились к столу судьи. С трудом удалось водворить в зале порядок.
Судья показал находку Хуризадай – высохший кончик ушка ягненка на длинной суровой нитке.
– Аллах! – крикнула мама.
– Это ушко Жамал отрезал у ягненка, которого подарил маленькому Магомед-Жавгару, – сказала Хуризадай. – Помнишь, Омардада, Жамал унес этот кусочек уха с собой?
– Да, это было так, – подтвердил старик. – Если бы я знал, какой это подлец, он на второй день после смерти Ахмеда не ходил бы по земле.
– Все это ложь! – выкрикнула Шумайсат и выбежала из зала.
– Есть ли смысл выжимать воду из снега, растаявшего десять лет назад? – спросил Абдулазиз.
Омардада с гордо поднятой головой медленно подошел к судье. Он заговорил так уверенно и убежденно, будто ему принадлежит весь мир и право решать, кто виноват, а кто не виновен.
– Если у человека совесть чиста, а руки не запятнаны кровью, он может и из камня выжать воду. Черная кошка уверена, что все кошки черные. Товарищ судья, мы не согласны разбирать наше дело при участии прокурора Абдулазиза. Думаю, что и все со мной согласятся. Кануло в вечность то время, когда трудовой народ был наковальней, а молотками – начальники. Я не хуже любого грамотен, знаю законы Советской власти. Против вас, товарищ судья, у нас нет зла, а прокурора мы отвергаем. – Не спеша, так же высоко неся голову, Омардада прошел на свое место.
Сколько силы, независимости и уверенности было во всех его движениях! Мамины глаза потеплели. Мне даже показалось, что она мне улыбается.
Зал гудел, одобряя Омардаду. Судье много раз пришлось браться за звонок, пока шум утих.
Судья решил:
– Разбирательство дела отложим. О времени сообщим особо…
Я сразу побежала к маме. Мама тоже бросилась ко мне – руки ее были горячие, лицо пылало.
– Да ведь ты больна, мама! Милая моя мама!
– Нет, дочка, я совсем здорова. Как вы там? Будь умницей, старайся хорошо учиться. Я скоро вернусь домой.
На следующее утро Халун собрала передачу для мамы. Я прибежала в крепость, но мне сказали, что мама в больнице. Я помчалась туда. Санитарки пошушукались. Одна, сочувственно посмотрев на меня, провела к седьмой палате. У двери стоял милиционер. Санитарка что-то сказала ему, и меня пропустили. Мама лежала в палате одна. Увидев меня, она хотела приподняться, но слабость ей помешала. От волнения я не могла говорить. Мама старалась быть спокойной и веселой, но я понимала, с каким трудом ей дается это спокойствие.
– Не волнуйся, – наконец вымолвила я. – У нас все хорошо. Асият и Нажабат учатся, помогают мне по хозяйству. (Себя я теперь считала совсем взрослой.)
– А ты не опоздаешь в школу? Беги скорей. Обо мне не думай, я скоро поправлюсь, – мама смотрела мне в глаза, гладила по голове. – Беги, дочка! Слышишь, Омардада ко мне идет.
Я вышла. Омардада стоял перед милиционером и, покачивая головой, ехидничал:
– Почему здесь стоишь только ты один? Надо было троих поставить и пушкой вооружить.
– Да объясняю же я, что ее охраняю. Ведь у нас эту месть еще не изжили. Не дай аллах, женщину обидят! – втолковывал милиционер.
Старик посмотрел на него недоверчиво и вошел в палату.
Во дворе школы меня встретила Хафизат.
– Куда ты идешь? Ведь тебя исключили! – сказала она, не скрывая торжествующей улыбки.
– Исключили? За что?
– За то, что твоя мать арестована и ты была в ночь убийства вместе с нею. Из-за вашей семьи лучший ученик школы уехал из аула! – Хафизат побежала прочь.
«В чем я провинилась?» – спрашивала я себя, входя в класс.
Холодно встретили мой приход одноклассники. Алибега не было, и его пустая парта как бы упрекала меня: «Ты виновата, ты!»
Я выскочила из класса и пошла к дому. Меня окликнул Омардада. Я поспешно вытерла слезы.
– Так рано кончились уроки, Патимат? – он внимательно посмотрел мне в лицо.
– Я больше не пойду в школу, Омардада!
– Валлах, чтобы больше, Патимат, я не слышал от тебя ничего подобного.
– Меня исключили…
– Исключили? За что?
– Говорят, что я виновата вместе с мамой, – тут я уж не могла сдержать рыданий.
Мы некоторое время стояли друг против друга – Омардада и я. Он смотрел в землю, как бы спрашивая у нее совета, потом приложил козырьком руку ко лбу и обратил глаза к солнцу.
– Сбегай, Патимат, принеси мою тяпку. Я работал на делянке, когда мне сказали, что Парихан в больнице. Заторопился – тяпку бросил. Боюсь, что она пропадет.
Омардада ждал меня там же, где мы расстались.
– Идем вместе. – Старик взял меня за руку. От его ладони в мою переливалась удивительная сила. Мы дошли до школьных ворот. Во дворе стояла серая легковая машина. Школьники окружили ее плотной стеной.
– Идем к директору! – он с шумом бросил тяпку у дверей кабинета и ударом колена распахнул дверь. Директор школы беседовал с высоким военным, на груди которого сверкали ордена.
– Ассалам алейкум. – Омардада почти вплотную подошел к директору.
– Валейкум салам, – ответили ему оба, с удивлением оглядывая старика.
– Иди сюда, Патимат, не бойся! – Омардада снял свою лохматую папаху, отряхнул прямо над директорским столом. Директор побагровел и, пригнувшись, принялся сдувать пыль.
– Ничего не выйдет! Комок земли ветер не унесет, – сказал Омардада, вытирая стол шапкой.
Человек в военной форме громко рассмеялся.
– Я занят, что тебе здесь нужно? – директор недовольно поморщился.
– Занят не занят, это меня не касается. Я пришел спросить, для чего совершилась революция?
Директор вытаращил глаза и молча смотрел на Омардаду.
– Не удивляйся, товарищ! Ты слышал, чья это дочь? Ее отец был политруком национального полка.
Человек в военной форме прохаживался по комнате. «Кир-кир-кир», – поскрипывали сапоги.
– Погиб ее отец на государственной работе, – невозмутимо продолжал Омардада. – Есть пословица у горцев: «Герой погибает в дороге, а трус в постели». Он умер в дороге.
– Говори яснее, чего ты хочешь? – Директор стукнул карандашом по столу.
– Я и так говорю ясно. Почему ты выгнал эту девочку из школы?
– Фамилия?
– Ахмедова Патимат!
– А, Ахмедова Патимат. Не будем продолжать этого разговора.
– Нет, вот именно сейчас, здесь, на этом месте мы и будем его вести. Пока я не разберусь во всем, шагу отсюда не сделаю. Хочу тебе напомнить, что все люди в Советском Союзе равны. И ты гражданин СССР и я. – Омардада сел на стул.
Я заметила, что с той секунды, как Омардада сказал «Ахмедова Патимат», военный смотрел на меня, не сводя глаз.
– Ты видишь, у нас гость. Он приехал из Махачкалы читать лекцию. Я должен оказать ему гостеприимство. Приходи завтра, мы обо всем потолкуем.
– Нет, завтра я не приду. Почему другие дети будут слушать лекцию, а Патимат нет? Если ты считаешь, что не должна, – ты напиши на бумаге, я с этой справкой дойду до Москвы.
Директор сел, потом встал. Глаза его выражали мольбу.
– Патимат, выйди на минутку, мы без тебя поговорим, – сказал он мне ласково.
Ребята в коридоре глядели на меня. Я не хотела ни с кем говорить. Я вспоминала, как здесь, в этой школе, меня принимали в комсомол. После уроков я уходила в поле и учила Устав. Задавала себе вопросы и сама отвечала на них. В тот день я встала с первыми петухами, надела любимое платье. Кабинет секретаря райкома был залит весенним солнцем. За окном, гордо подняв свои мудрые вершины, возвышалась гора Акаро. Она будто спрашивала: «Сможешь ли ты, хрупкая девочка, подняться на такую высоту?»
Люди, сидевшие вокруг стола, слушали меня. Под открытым окном, вытянув шеи, стояли мои одноклассники. Среди них был и Алибег. Я ответила на все вопросы. Когда секретарь поздравил меня и вручил билет с силуэтом Ильича, мне казалось, что я сильнее всех на свете…
Мои мысли прервал Омардада. Он вышел из кабинета, надел шапку, лицо его сияло.
– Где твой класс, Патимат? – спросил он громко, чтоб слышали все ребята в коридоре.
– Вон там!
– Идем!
Я, не задавая вопросов, шла впереди. В классе, кроме Хафизат, никого не было. Она стояла перед партой Алибега.
– Какая парта твоя, Патимат? – осведомился Омардада.
– Эта.
– Вот здесь и сиди. Тот, кто исключал тебя из школы, ответит за это. Если кому вздумается сказать тебе обидное слово, ты сразу позови меня. Омардада наизусть знает все советские законы. Положи книги, иди на лекцию.
– А ты, Хафизат, почему не идешь? – спросила я.
– Я дежурная!
– Честно выполняй свой долг! – посоветовал ей Омардада. – Если бы можно было тряхнуть этот мир, как дерево, чтобы с него слетела вся гниль, здоровым легче бы жилось, – пробормотал он себе под нос. – Пойдем.
Зал был почти полон, когда мы вошли, только в первом ряду я увидела свободные места – должно быть оставленные для учителей. Омардада широким шагом, с тяпкой в руке направился к первому ряду. Он опустился на свободный стул и козырьком приставил руку к здоровому уху, чтобы не упустить ни одного слова. Я села рядом.
Мама поправлялась медленно, Мажид, уехавший в Махачкалу с поручением Омардады, еще не вернулся. Омардада жалел, что не поехал сам, и сомневался в способности Мажида объяснить все «как надо». Вот и сегодня старик целый вечер прохаживается по комнате и тяжело вздыхает, бормоча что-то себе под нос. Халун молчит, изредка бросая на Омардаду осуждающие взгляды. Нажабат и Асият давно спят.
– Халун! Принеси ножи, топоры и точило.
– Ты что, дорогой, будешь на ночь глядя резать барана?
– Какого еще барана? Тебе говорят, принеси!
Халун отмахнулась. Я притащила хорошо знакомый тяжелый сверток в промасленной тряпке.
Омардада подсел поближе к очагу, снял папаху. Халун показала мне в сторону кровати – мол, ложись, упрямца теперь не скоро дождешься!
– Затупились, хоть верхом на них поезжай. – Омардада ножом отсек волос со своей бороды.
Халун даже засмеялась.
– Не завидую я, Омар, тому, кто вздумает прокатиться на твоих ножах верхом.
Но Омардада промолчал. Высунув кончик языка, он принялся за любимую работу. Знакомые «харт, харт, харт» убаюкивали меня, как колыбельная песня. Я крепко уснула.
И вот я иду по зеленой лужайке, держась за руку Омардады. Перед нами прыгает кудрявый ягненок. Подбежав к роднику, он пьет воду. Ручеек небольшой, прозрачный, на дне его громоздятся угловатые, темные камни. Между ними пробивают дорогу струйки воды…
– Видишь, Патимат, сколько на дно родника набросали камней, а вода набралась сил и поднялась над ними. Недаром я всегда говорю, дочка, надо учиться нам у природы…
И тут я проснулась от крика Халун.
– Аллах, что случилось? Неужели умерла?
– Идем скорей, Халун! Мы тоже не слышали, чтобы она когда-нибудь болела… – отвечал незнакомый голос.
Еще не понимая, что произошло, я вся сжалась. Вдруг что-нибудь с мамой?!
Омардада тоже не понимал, о ком идет речь. Он накинул на себя какую-то верхнюю одежду. Я побежала вместе с ними.
В доме Хуризадай были настежь распахнуты окна. Ярко горел свет. Поднимаясь по лестнице, я ждала криков и плача, но, к моему удивлению, все было тихо.
Халун разводила руками.
– Ой, что за смерть, никто даже не слыхал, что Сакинат когда-нибудь жаловалась на болезнь.
– Разве святые долго остаются с нами? Аллах сам забрал ее в рай, – ехидно улыбнулась одна из соседок.
Родственницы Хуризадай, собравшись в углу, шушукались. Они хлопали друг: друга по коленям, размахивали руками.
Хандулай, нагнувшись к Халун, шепнула:
– Прямо в луже крови, и сама и ребенок!
– Аставпируллах, аставпируллах, не может быть, не может быть! – удивлялась Халун.
В комнату, заложив руки за спину, вошла Хуризадай.
– Вот и этот позор мне пришлось испытать перед смертью. Я просила судью: «Арестуй меня, я убила этого подлеца». Слушать он не хотел. Теперь хоть поймут, за что я убила Жамала!
– До каких пор ей лежать в сарае, надо ее принести наверх, – сказала Хандулай.
– Кто не хочет, чтобы она оставалась в сарае, пусть забирает к себе домой! – вмешалась Унайзат, двоюродная тетка Хуризадай.
– Возьмем ее сюда, обмоем, оденем как подобает, – говорила Хуризадай, поглаживая вдруг отвисшие щеки. На нее страшно было смотреть. Глаза несчастной женщины запали и смотрели, как из ущелья. Мне даже казалось, что она ничего не видит.
Унайзат негодовала.
– Красивой смертью она ушла! Сняла шапку с головы твоего сына и надела на голову другому.
– Многие были бы не прочь носить чужие шапки – одно горе: они на головах долго не держатся, – заметила Хуризадай. – Нечего теперь злословить. Поздно. Неверный шаг – и человек, поскользнувшись, падает в пропасть! Что делать?
– Клянусь аллахом, только сегодня я узнала, что мозги у тебя, как у курицы! – Унайзат даже подскочила на стуле. – Когда она поднималась на гору, должна была соображать, что и вниз спускаться придется!
– Ну что ж, она об этом не думала! Учить ее поздно – она умерла! – Хуризадай разозлилась. – А я одно скажу: если тряхнешь рукой – палец не отвалится. Меня, только меня она без кинжала зарезала! Я рассчиталась с Жамалом, а ей приговор вынес сам аллах. Хуже, чем у моей невестки, смерти не бывает. Чужие должны знать одно – она разбилась, упав со скалы. Поняли вы это?
– Я тоже не верила, что смерть Жамала – дело рук Хуризадай, – сказала Халун. – Все время думала, что она выгораживает Парихан, жалеет детей Ахмеда! И теперь, если не сказать правды, не поверят судьи, что Хуризадай убила Жамала. Будут думать, как и раньше все мы, что Парихан убийца.
– Как ты, женщина, могла поднять нож на мужчину? – полюбопытствовала одна из соседок.
– Если дразнить кошку, она превращается в тигра. В тот вечер я сказала невестке, что иду к Парихан. А они думали, что я останусь у нее на ночь и постель моего сына будет свободной. Когда я неожиданно вернулась, Жамал растерялся, я тут же решила, что за одно дело дважды ответа не несут, и ударила его ножом. И несчастная Парихан, оказывается, в эту ночь тоже решила с ним рассчитаться, его кровью смыть паутину сплетен.
Халун схватилась за голову.
– Почему же ты на суде, Хуризадай, не рассказала всего подробно? Говорила так, что никто тебе не поверил!
– Не могла же я, Халун, при всех позорить свою семью!
– В конце концов все само собой выплывает наружу. А сколько горя всем пришлось испытать. Нам, Парихан, ее сиротам! – Халун с трудом перевела дух от волнения.
– Ну вот теперь все и уладилось, – хладнокровно говорила Хуризадай, поднимая занавеску над небольшой полкой. – Вот видите, это все я для себя приготовила на тот свет, – она достала узел. – Если аллах продлит мне дни, я еще себе куплю. – В узле оказался большой кусок белой материи и шелковый платок.
– Ты что, собираешься наряжать ее невестой? – съязвила соседка.
– Наряжу, почему же не нарядить? – ответила Хуризадай. – Она все-таки была женой моего сына. Если бы не война, так бы не получилось. Жамал ей в дедушки годился, он обманул ее. Она была доверчивая. Что же делать? Я еще напоминаю: кто расскажет Нурулагу, как умерла его жена, будет моим кровным врагом. Трижды сын мой ранен на войне, пусть не будет у него четвертой раны. Я сама напишу ему.
Я удивлялась спокойствию Хуризадай.
– Иди домой, Патимат, я скоро приду, – шепнула мне Халун.
По дороге я встретила Шумайсат с мешком за спиной. Сутулясь, она с трудом передвигала ноги. Из-под черного платка она бросила на меня злобный взгляд. И сразу отвернулась, будто увидела змею. Я вспомнила, как люди в день убийства Жамала с сожалением говорили о ней:
– Раньше времени состарилась Шумайсат, солнечного дня не видела при муже.
– Если в грязь упало золото, кто его там отыщет?
– При живом муже она была вдовой, а дети ее – сиротами при живом отце!
Прежде я не задумывалась над судьбой несчастной Шумайсат. А теперь вижу, как все были правы, жалея ее. Жизнь ее прошла в тени. Слезы Шумайсат, как дождевые капли из туч, падали на детские носки, которые она вязала, на одежду, что она шила. Потушив свет, в полутьме, глядя на спящих детей, не раз, должно быть, вспоминала обойденная счастьем женщина свою жизнь…
Отец Шумайсат погиб во время революции. Мать умерла через год. Шумайсат была еще грудным ребенком, когда ее взял к себе дядя – брат матери. Девочка росла заброшенной, говорить научилась только в три года. Жена дяди распустила даже слух, что Шумайсат глухонемая. Но когда девочка подросла, то жители аула поняли, что она и умнее и трудолюбивее своих двоюродных сестер. Шумайсат казалась рядом с ними куском парчи на платье из ситца. И привлекательная внешность, и скромность, и мягкая сдержанность с людьми настраивали против сиротки тетку. Как и каждая девушка, Шумайсат мечтала о счастье. Но, казалось, цветок любви должен был засохнуть – не орошал его дождь, не грело солнце. Целые дни работала без устали проворная, ловкая Шумайсат… И тут вдруг красавица Парихан отказалась выйти замуж за Жамала. Родители отвергнутого жениха вспомнили о трудолюбивой девушке. Услышав, что ее хочет взять в жены один из видных женихов аула, Шумайсат была вне себя от радости. Она мечтала о своей семье, спешила поскорее уйти из чужого для нее дома. Жамала рисовала она в своих мечтах добрым, ласковым, отзывчивым…
Но, выйдя замуж, Шумайсат быстро поняла, что из прохладного ручейка она попала в ледяную реку. В ауле все еще спали, а она уже шла с двумя кувшинами за водой. Едва успев убрать за овцами, она доила коров, потом бежала в поле – помощников у нее не было. Свекровь хранила у себя все ключи от сундуков. От нее молодая жена Жамала только и слышала: «Принеси! Отнеси! Поторопись!»
Жители аула глядели ей вслед с жалостью.
– Как несправедлив мир! Если бы родители этой красивой и работящей женщины были живы, не видать бы ее Жамалу даже во сне, проспи он хоть десять лет!
Первым из детей Шумайсат был Алибег. Потом один за другим рождались дети, работы было много… Безропотно сносила Шумайсат грубость мужа, его отлучки из дому. Никогда никому не жаловалась, ни с кем не делилась. Про смуглую горянку говорили, что она способна проглотить скалу и промолчать при этом.
– Почему Шумайсат все терпит, почему не спорит, не борется за свое счастье? – спросила как-то Пари у моей мамы.
– О таких делах легко судить другим… Не дай аллах самой пережить все это. Ради детей все терпит бедная Шумайсат…
…Мне было горько видеть на лице вдовы Жамала ненависть и презрение. Ведь ни я, ни мама не были ни в чем виноваты – теперь-то все это знают. Долго не могла я заснуть, стараясь угадать, что же будет дальше? Алибег так похож на свою мать… А вдруг, встретившись с ним, я тоже прочту на его лице злобу и отвращение?
По дороге в школу я столкнулась с Хафизат. Она неожиданно обняла меня. Как я удивилась! «Наверное, Алибег вернулся», – решила я, впервые за много лет увидев Хафизат ласковой и веселой.
– Патимат! Кончилась война!
– Кончилась война?!.
Вслед за директором на большой камень во дворе школы поднимались учителя и ученики. Они произносили речи, читали стихи, в которых прославляли Родину, армию, победу. И вдруг, как будто у меня выросли крылья, я мигом взлетела на камень. И в весеннем воздухе прозвучали слова, родившиеся у меня где-то в самой глубине души:
