Текст книги "Родники рождаются в горах"

Автор книги: Фазу Алиева

Наступила ночь, дождь перестал, ручьи вошли в берега. Алиасхаб, попрощавшись с пастухом, с дочкой на руках пошел домой. Не успел он спуститься и до половины горы, как увидел светящиеся точки, двигавшиеся навстречу. Оказалось, горчоковцы отправились его искать. Впереди всех шагала Равзан, за ней – Супайнат.

Время шло. Девочка росла. Стала пионеркой. Потом пришел счастливый день – Шарифат приняли в комсомол. Радостная, она показала отцу драгоценную книжечку с силуэтом Ленина. Вечером в доме Алиасхаба отмечалось это событие: собрались все ровесницы Шарифат. Было шумно, весело.

Женщины шушукались:

– Алиасхабу дочка, что хвост – петуху! – возмущалась одна.

– Да, да! Гордится ею, как козленок рогами! – ехидно отозвалась другая. – Сам хвастается мастерством ее рук.

– Она еще ему покажет! – злорадствовала третья. – Увидите, убежит с каким-нибудь бродягой из дома!

– Убежит?! К отцу с матерью приведет… Вы еще мои слова вспомните.

В восьмом классе Шарифат разрешили соткать ковер персидского рисунка. А в десятом она уговорилась с подругами: все должны принести по мотку шерсти, а она выткет ковер в подарок школе. Сперва ребята как-то не поддержали ее предложения. Но постепенно эта мысль всем понравилась – собрали немало разноцветных клубков. Школьники обсуждали узоры для будущего ковра, родители помогали советами. Споры разгорались самые жаркие. Школьные художники шумели, даже ссорились. Сколько эскизов было предложено! Сколько отвергнуто, разорвано, выброшено!

Наконец рисунок был выбран. Решили освободить Шарифат от всех других дел, кроме ученья. Пусть спокойно ткет ковер! Ведь на нем будет всеми цветами сиять картина родного края.

Многие сомневались: сможет ли Шарифат обойтись без помощи бабушки. Некоторые даже утверждали – не обойтись! Другие возражали: Шарифат – сама уже зрелая мастерица.

Шарифат разговоров не слушала. Заявила, что будет работать совершенно самостоятельно и покажет ковер всем, только закончив над ним работу. Когда к ней приходили друзья, она набрасывала на станок простыню.

Но Ибрагим откуда-то узнал, что Хаджимураду Шарифат показала незаконченный ковер. Возможно, какая-нибудь сплетница проходила мимо дома Алиасхаба, видела Хаджимурада и Шарифат у станка. А тут еще прошел слух, что Шарифат провожала цибилкулца до его аула. Ибрагим не знал, куда деваться от зависти и ревности.

IX

Случайно совпало, что получение аттестатов зрелости горчоковскими и цибилкулскими школьниками было намечено на один день.

Ребята заранее созванивались по телефону, списывались: хотели устроить выпускной вечер вместе. Идею эту вынашивал Хаджимурад целый месяц и подсказал Гасану. Хаджимураду хотелось отпраздновать торжественный день вместе с Шарифат. Но как покинуть стены класса, в котором многие провели десять лет? Для всех сегодня должен прозвучать последний звонок – разве можно это мгновение пережить в чужой школе?

Выпускники обеих школ уговорились: после того, как будут получены аттестаты, подняться на вершину горы и там встретить рассвет.

Родители некоторых ребят сперва протестовали – как это можно в кромешной тьме взбираться в гору? В конце концов разрешение было дано – не хотелось портить детям радость.

Одна только бабушка Хатун, взяв в руку «третью ногу» – палку, с которой не расставалась, поклялась идти встречать рассвет вместе с внучкой Хузайпат. Отговаривал ее и секретарь комсомольской организации школы Гасан, и учителя, – она даже слышать не хотела:

– Родители Хузайпат на кутане! Девочку доверили мне. Не могу я ее одну без присмотра пускать в горы! Я хоть и старая, а никому не помешаю. Не ваши пальцы будут сбивать о камни, не на ваших ногах ковылять!

Хузайпат знала: отговаривать бабушку бесполезно. Если девушка опаздывала к обеду, Хатун ждала ее у ворот. Когда Хузайпат задерживалась на комсомольском собрании, Хатун сидела на ступеньках школы – ждала внучку.

Некоторые считали: старушка Хатун просто завидует молодежи и желает на склоне лет посмотреть все, чего не пришлось ей увидеть в давно прошедшей юности.

Тихая, застенчивая Хузайпат сначала стыдилась того, что бабушка так сторожит каждый шаг ее, но постепенно и она сама, и все остальные привыкли к присутствию старушки.

Хатун сегодня немного кривила душой: не только безопасность Хузайпат, сколько мысль о Хаджимураде не давала ей покоя. Ведь Хаджимурад и Хузайпат – ровесники. В детстве вместе играли, подросли – за одним столом готовили уроки. Хаджимурад заступался за нее, как за сестру, вмешивался в драки, если его подругу обижали. Не раз из-за Хузайпат лоб его украшали шишки, а под глазом расцветали синяки.

Хузайпат росла слабенькой, обидчивой. Чуть что – слезы повисали на ресницах, и она кулаками размазывала их по лицу. Хаджимурад не мог спокойно видеть ее личико печальным. Он мрачнел, но старался развеселить подружку.

Отца Хузайпат избрали заместителем председателя колхоза. Взяв с собой жену и младших детишек, он уехал на кутан – налаживать колхозные дела. Хузайпат осталась с бабушкой в ауле. Хатун начала воспитание внучки с того, что перестала оставлять Хузайпат наедине с Хаджимурадом. Раньше девочка частенько помогала по хозяйству Хаджимураду, Хатун запретила внучке одной ходить к ним в дом, всегда ковыляла следом. Если же Хаджимурад объяснял Хузайпат математические уравнения, Хатун, оперевшись на палку, склонялась над столом и внимательно прислушивалась к тому, что говорит Хаджимурад. Понять она ничего в уравнениях не могла – была неграмотная, но упорно расспрашивала Хаджимурада:

– А что это значит? А почему ты так сказал?

Хаджимурад пытался и ей растолковывать математические термины. Старушка кивала головой, делая вид, что во всем хорошо разобралась.

– Да! Да! Так! – повторяла она те немногие русские слова, что знала.

Хатун затаила мечту и думала, что она хранится на самом дне ее сердца. На самом же деле весь аул подшучивал над ее планами. Хатун надеялась поскорее выдать внучку замуж, в уме перебирала достоинства всех парней аула, ставила их на весы. Хаджимурад всех перевешивал. Больше всего ценила Хатун красивый голос Хаджимурада. Немаловажным обстоятельством было и то, что он перенял наследственное мастерство своего рода и стал отличным каменщиком.

Хузайпат многие годы относилась к Хаджимураду как сестра, но камень воду точит. Хатун день и ночь хвалила Хаджимурада, а последнее время стала намекать, что родственные отношения между чужими по крови быть не могут.

– Пора думать о будущем! Появится ловкая, языкастая девушка, утащит счастье из-под рук, – пилила Хатун внучку. – Кому суждено слушать всю жизнь такие песни, что поет Хаджимурад, тому не постареть, не умереть!

Постепенно у Хузайпат родилось новое чувство к Хаджимураду. А когда старушка, огорченно покачивая головой, сообщила внучке, что чужая девушка катала Хаджимурада на машине, Хузайпат всю ночь не могла уснуть.

Получив аттестат на руки, огорченная Хузайпат думала сразу отправиться домой – не хотелось ей встречаться на рассвете радостного дня с соперницей.

Хаджимурад, далекий от мысли, что Хузайпат теперь относится к нему по-иному, считал: подруга его отказывается идти в горы из-за неизменной спутницы – бабушки Хатун.

– Старики учат нас уму-разуму! От них – все только хорошее, – уговаривал девушку Хаджимурад. – Ты должна радоваться, что бабушка идет с нами.

Хузайпат со слезами на глазах стояла на своем.

Хаджимурад даже рассердился:

– Ты должна помнить: не на базар мы идем! Это заранее намеченная встреча.

Хузайпат крыть было нечем, и она согласилась…

С вершины горы звезды казались ярче и ближе. Сюда доносились запахи трав и созревающих колосьев. Полная луна с завистью смотрела вниз, досадуя на свое одиночество. На горе – границе двух районов – в полночь встретились друзья – школьники Горчока и Цибилкула.

Вчерашние девочки и мальчики сегодня получили путевки в жизнь: «Вы стали взрослыми, сами выбирайте себе пути!» Ощущение свободы радовало ребят и немного пугало. Ручейки грусти звенели в сердцах, все время нашептывали, что где-то там, в школе, в саду под деревьями, в беспокойных волнах реки потеряно детство и его не вернуть! У иных грудь распирало от гордости: они уже взрослые люди, любая работа по плечу! Если бы им крикнули: «Расщепляйте эту гору!» – они бы радостно ответили: «Сейчас!»

Каждая травинка под ногами, каждый камешек со скалы, любая звезда с неба пели:

 
О чем ты, моя пора,
О чем ты поешь, весна?
Не мне ли, морская волна,
Не мне ли кричишь «ура»?
Весеннюю колыбель
Качает напев ручья…
Слава тебе, весна!
Слава тебе, человек!
Я на этой горе!
Как сама весна,
Я царица года —
Перед миром вольна.
 

Молодежь любовалась звездами, радовалась полной луне, дышала родным запахом горных лугов, а гора, многое повидавшая за тысячи лет, пролетевших над нею, казалось, говорила:

– Знаете ли вы, что такое зрелость? Зрелость – кипучее вдохновение, творческий труд. Глаза людей творческого труда всегда зажжены – пусть небо покрыто тучами, им кажется: сияет солнце. Зрелость – это горение. Пусть в лицо ударит снежный вихрь, лесной прохладой обернется он для тех, кто душою горит. Зрелость – это сила! Для сильного нет ни высоты ледяных гор, ни глубин штормовых морей. Зрелость – бешеная, горная река; если ее направить по правильному руслу – заработают сотни электростанций, зажгутся земные звезды, огненным ручьем польется сталь. Зрелость – это борьба! Борьба за правду, за мир, за счастье. В жизни не только ясные летние дни, теплые звездные ночи, порой давят и черные тучи. Впереди – не только проторенные дороги. Есть тропинки, вьющиеся и к вершинам гор, и сбегающие в глубь ущелий. Прославьте же свою зрелость трудом!

И как два бурных потока, столкнувшись, гремят и искрятся, так зашумели, встретившись, выпускники двух школ. Взметнулась песня.

Орлы и ласточки удивлялись необычному в ночную пору шуму. Грянуло эхо. Очнувшиеся от сна зеленые ящерицы спасались в расселинах от танцующих ног…

Наплясавшись, напевшись вволю, нарушители ночной тишины присели отдохнуть. Полились тихие разговоры о школе, об учителях, вспыхивал смех, вспоминали что-то забавное. Несколько пар отделились от всех, шепча заветные слова о будущем.

Хаджимурад, как только увидел Шарифат, постарался оказаться с нею рядом. Но девушка упорно не замечала его умоляющих глаз. Грустные стрелы взглядов юноши летели мимо. Она ни на шаг не отходила от Багжат.

Ибрагим даже не делал попыток подойти к Шарифат, он изо всех сил прикидывался, что не видит ее. Засунув руки в карманы, он то сжимал, то разжимал кулаки – сегодня Ибрагим ненавидел Хаджимурада особенно остро.

Для влюбленного сердца нет ноши тяжелее, чем ревность.

Хаджимурад холодность Шарифат толковал по-своему: «Скорее всего она боится Ибрагима, поэтому не хочет говорить со мной!»

– Хаджимурад, мы отыскали для тебя камень… – сказала Багжат, нарушив общую скованность.

– Какой камень? – удивился Хаджимурад. Ему было так грустно, что он обо всем забыл.

– Ты же говорил о камне для памятника. Мы его отыскали. Это совсем близко отсюда. – Багжат вопросительно посмотрела на Шарифат.

– Не ночью же идти, утром посмотрим, – проговорила Шарифат.

– Утром я хотел полюбоваться твоим ковром! – возразил Хаджимурад.

– Почему ты говоришь «твой ковер». Он общий!

– Иногда я слышу от тебя странные слова, Шарифат! – Багжат пожала плечами. – Пока ковер не был готов, ты нам даже взглянуть на него не разрешала, а теперь говоришь – общий.

«Она даже не хочет повести меня к камню», – с горечью подумал Хаджимурад.

Хузайпат заметила, что Хаджимурад не сводит глаз с Шарифат. Однако, боясь обнаружить обиду, держалась веселее обычного. Бабушка Хатун удивлялась и никак не могла себе объяснить, почему Хузайпат сегодня расшалилась. Никогда она не видела свою внучку такой подвижной и шумной. Хатун мысленно сравнивала девушек своего аула и горчоковских со своей внучкой. Хузайпат казалась ей лучше всех. «Хаджимурад просто слепой дурак, не замечает ту, что сулит ему счастье…»

Веселье молодежи навевало на старушку грусть. Она видела: жизнь у девушек теперь совсем другая, чем была в ее молодые годы. У них – полная свобода. Даже замуж выходят за того, кто нравится.

Вот такой ночи, радостной и веселой, никогда не было в жизни Хатун. Она сегодня невольно вспоминала время, когда была влюблена. Именно здесь, на груди этой горы, она увидела впервые молодого джигита и с тех пор за крапивой для пельменей приходила только сюда. Издалека, тайно она смотрела на него и слушала, как печально плачет свирель в его руках… Все это продолжалось недолго. Отец выдал ее замуж за старика. Хатун не осмелилась перечить.

– Смотрите! Какая красота! – крикнула Багжат.

Туман внезапно поднялся, и вся седловина горы окрасилась розовым.

– Старушка распускает белые нитки, – вздохнула Шарифат.

 
Ускакал звездный час, —
 

запела Хузайпат.

 
На коне вороном,
На коне вороном
С золотым седлом.
Вслед бежала заря
Бело-розовая,
Проливала заря
Слезы росные.
 

Песню подхватила Загидат:

 
Ах, зачем она
Не вышла к крылечку,
Не взяла коня
За звездную уздечку,
Не уткнула лица
В бурку черную?
 

Постепенно рассвет проводил по небосводу белой рукой, и одна за другой потухали звезды. И луна бледнела от ревности к светлому рассвету. А розовый красавец сперва сделал привал на вершинах гор, потом соскользнул вниз к долинам. Теперь горы и скалы стояли как бы обнаженные – виден был каждый изгиб, каждая морщинка.

– Ну, смотрите, смотрите все! Какое сегодня необыкновенное утро! – крикнула Багжат.

«Сколько живости в ее глазах», – подумал Хаджимурад и перевел взгляд на Шарифат.

– Мне бы это утро выткать! – воскликнула Шарифат.

– Запечатлеть бы его на камне! – вздохнул Хаджимурад.

Загидат расхохоталась:

– У мастеров разговор особый! Слышите, что они хотят сделать с утром? Одни его берут для ковра, другие для камня!

– Да, у них все по-другому, не как у нас, у простых смертных, – подтвердила Багжат.

– Наверное, Багжат, и у тебя есть свои мечты. Ну будь откровенной! Старики говорят, что, если на рассвете в горах что-нибудь очень захотелось, желание исполнится, – сказал Хаджимурад.

– О чем я мечтаю? – Багжат посмотрела вокруг. – Что мне просить у рассвета? Нет у меня таланта ткать ковры. Нет умения украшать камни узорами. Я мечтаю о другом: выучиться лечить больных, перевязывать раны, как моя мама. Я хотела бы стать таким доктором, чтобы каждая трава, каждый цветок мне кричал: «Я излечиваю от той болезни, а я – лекарство от этой!» Мне кажется, тогда на земле ни одного больного не осталось бы!

«Я даже мечтать не умела так, как наша молодежь. У нее сейчас знания большие. А что понимала я?» – подумала Хатун.

– Ого! Ай да Багжат! – сказал Хаджимурад.

– Она давно хочет быть врачом, – вмешалась Шарифат. – Я помню – она еще в детстве перевязывала и лечила кукол. Потом мы ее называли главным врачом класса. У кого бы что ни болело, обращались к ней!

– Быть врачом – благородное дело, – сказал Хаджимурад. – И красивое. Врачи в белых халатах, как белые голуби.

«Не только сердце девушки, – гранитная гора и та расплавится от его языка, – думал Ибрагим. – Кто я рядом с ним? Молчаливый камень. Все слова прячу в сердце!»

– Вот Багжат и будет белым голубем! – крикнул кто-то.

– Не спешите! – взмолилась Багжат. – Может, я и в институт-то не попаду. Оценки в аттестате у меня не такие уж блестящие!

– Еще есть время на подготовку! Не теряй ни минуты, – посоветовал Гасан.

– И бросай свой мотоцикл! – добавил Хаджимурад.

«Если она бросит мотоцикл, кто же вас будет возить?» – подумал Ибрагим. В нем с новой силой проснулась обида на Багжат. Он украдкой посмотрел на Шарифат. Она сидела на камне и, казалось, ни о чем не думала, любуясь преображающимися под лучами солнца горами и ущельями.

– И тебе надо готовиться, – подошел к ней Хаджимурад.

– Мне, значит, надо, а тебе нет? – с беззлобной насмешкой спросила девушка. – Думаешь, все будет просто – открыл дверь института и вошел!

– Конечно, и мне надо готовиться и… тебе.

– Я не поступаю в институт, и мне безразлично – открыты его двери или закрыты! – отрезала Шарифат.

– Что ты говоришь? – удивился Хаджимурад. – И не будешь пытаться?

– Ты пожалеешь, Шарифат, – Багжат укоризненно покачала головой. – Надо еще подумать…

– Мой институт – станки да нитки, а учителя – опытные ковровщицы.

– Чтобы стать настоящим художником, надо учиться, Шарифат, – сказал Хаджимурад. – Почему бы тебе не поступить в художественный вуз?

– Вот об этом и я ей говорю. Она и слышать не хочет…

«Багжат добрая и откровенная», – подумал Хаджимурад. И ему почему-то захотелось погладить ее по волосам.

«Он теперь играет на чагане, чтобы уговорить Шарифат уехать с ним в город», – подумал Ибрагим. Он нагнулся, поднял камень и, дважды перекрутившись, бросил его вниз. Ему хотелось показать, что он не слушает ни Хаджимурада, ни Шарифат, не думает о них.

– Сколько бы мы ни говорили, – продолжала Багжат, – пользы от этого мало! Сломить упорство Шарифат никто не в силах. – Она пожала плечами. – У нее какие-то свои планы. Я вот поеду держать экзамен.

– И нас возьми с собой, Багжат! – крикнул Кайтмаз.

– Подумаешь! Мы тоже хотим дальше учиться. Сами, без нее поедем, – сказала Загидат.

Хузайпат поднялась на уступ скалы и вновь запела:

 
Ты помнишь, мы ходили в школу…
В горах тропинка залегла.
Ты говорил тогда, веселый,
Что у тебя глаза орла.
Ты видишь в роднике песчинку,
Которой не заметить мне,
Ты видишь тонкую былинку,
Проросшую среди камней.
Ты птиц далеких различаешь
В туманный предрассветный час.
Так как же ты не замечаешь
Моих тобою полных глаз?
 

Все взволнованно слушали нежный девичий голос.

Шарифат легко взобралась на огромный камень и крикнула оттуда:

– Девушки, посмотрите, какая страшная скала! Как волк с разинутой пастью. Самый знаменитый художник не сумел бы изваять так живо!

– И ты не смогла бы выткать это на ковре, и Хаджимурад не сумел бы высечь это на камне! – Багжат посмотрела на Хаджимурада.

«Все девушки тают перед ним. Подумаешь, мастер по резьбе! А другие – чучела на огороде, что ли?» – возмущался в душе Ибрагим, но сказать ничего не решился.

– Вы знаете, девушки: у каждой скалы, у каждого камня своя судьба, прошлое, настоящее, будущее, – начал Хаджимурад, подражая Жамалудину.

– Не собираешься ли ты убедить нас, что камни переговариваются на своем языке? – усмехнулся Ибрагим.

– Камни не должны знать языка. Достаточно, что люди его знают. Камни же – молчаливые свидетели истории, – ответил Хаджимурад, представляя, что так бы ответил отец.

– Хаджимурад, ты говоришь: у каждого камня своя судьба, – заинтересовалась Багжат. – Расскажи тогда, если знаешь, какая история у этой скалы. Ну, у этой, что как волк с разинутой пастью.

– Я сказал, что у каждого камня своя судьба, но не утверждал, что все их знаю, – нашелся Хаджимурад.

– Видишь, что получается! – с притворным укором произнесла Шарифат. – Горцы говорят: коль ты не умеешь закрыть двери своего дома, то не берись закрывать чужие. Не знаешь истории каждого камня, а торопишься в институт.

– Не понимаю твоей шутки! – Багжат пожала плечами. – Не все такие дотошные, как ты, Шарифат! Это ты изучаешь историю каждой нитки: кто ее прял, из какой шерсти, от какого барана шерсть!

Шарифат стала серьезной:

– Человек должен все знать о любимой работе! Продумать каждую мелочь. Садовник, заботясь о корнях растения, получает здоровые плоды. Прежде чем построить электростанции, что делают? Узнают, где берет начало речка, какое у нее дно, какая глубина…

– Ты права, – согласно кивнул головой Хаджимурад.

Шарифат озорно блеснула глазами:

– А раз права, расскажи нам историю вон той кривой скалы, каменщик!

– Был бы мой отец здесь, вы бы знали историю каждого утеса! – отозвался Хаджимурад.

– Мы не сомневаемся, что твой отец все знает, но ведь не он собирается в институт, – засмеялась Багжат.

– Ты же знал много преданий, – Хузайпат хотела как-нибудь помочь Хаджимураду.

– Видимо, голова закружилась от успехов, забыл все, – усмехнулся Ибрагим.

– Историю какой скалы хотите вы знать, дети мои? – спросила молчавшая до сих пор Хатун.

– А хотя бы вот этой, – показала рукой Хузайпат.

Вокруг старушки собралась молодежь. Хатун с любовью смотрела на вчерашних школьников. Они казались молодыми побегами, обвившимися вокруг старого орехового дереза.

– Расскажите нам, бабушка, легенду!

– Какую-нибудь! Мы так любим слушать…

– Нет! Лучше про ту скалу!

– Сначала вы получше всмотритесь, – предложила Хатун. – Что она вам напоминает?

– Вблизи трудно понять, – сказал Хаджимурад. – Отойдите немного. Отсюда лучше видно.

Солнце окрашивало золотом живописное нагромождение камней. На землю от скалы ложилась зловещая тень. Орлы – один за другим – поднимались в небо и, покружившись, устремлялись ввысь. Девушки, все в белом, казались вестницами счастья, ненадолго задержавшимися здесь на голой, дикой горе. Все они – и девушки и юноши – смотрели на скалу, верхушка которой как бы упиралась в небо.

– Сказать вам, что я вижу? – Багжат первая нарушила внезапно наступившую тишину. Ее громкий голос разнесло по горам старательное эхо.

– Подожди, Багжат! – Шарифат махнула рукой, досадуя, что подруга прервала нить ее размышлений.

– Думать разрешается сколько угодно! Мы не на экзамене! – засмеялся Хаджимурад, а сам глядел на Шарифат. Девушка как будто к чему-то сосредоточенно прислушивалась, наморщив лоб и чуть-чуть шевеля губами.

– Ну, а теперь, Багжат, скажи нам, что тебе кажется, – сказала Шарифат, будто решив какую-то задачу.

– Скала висит прямо между небом и землей. Зияет пещера как пасть. А на самом верху, не пойму – то ли сидит медведь, то ли человек стоит на коленях.

– Больше ты ничего не увидела?! – удивился Хаджимурад.

– Нет, не увидела!

– Протри глаза!

– Глаза-то у меня зорче, чем у орла! Но больше ничего не могу добавить.

– Здесь дело не в зоркости, – заметил Гасан, – а в воображении.

– А ты что видишь, Шарифат? – спросила Загидат.

– На что похожа скала? На разинутую пасть бегемота. Там наверху могучий человек на коленях. А вот перед чем он склонил колени, не могу сказать! Надо еще подумать, – Шарифат вопросительно посмотрела на Хатун.

«Какая умница, – порадовалась старушка. – Как быстро она все рассмотрела».

– Твой отец, случайно, не мастер-каменщик? – спросила она девушку ласково.

– Нет! – коротко ответила Шарифат, не сводя глаз со скалы.

– Теперь, бабушка, твоя очередь рассказывать! – потребовала Хузайпат.

– Немного я могу добавить к тому, что видела Шарифат. Одно только знаю: человек на коленях день и ночь плачет. Подойдете поближе – увидите!

Шарифат первая, прыгая с камня на камень, помчалась вверх. Следом Хаджимурад. Помедлив мгновение, бросилась за ними Хузайпат.

Увидев капли, медленно стекающие одна за другой по скале, Хаджимурад положил на влажный камень руку.

– Правда, слезы, – он показал свою мокрую ладонь Шарифат.

Из-за плеча Шарифат выглядывала Багжат.

– Какие там слезы! – сказала она сердито. – Каменные люди не плачут, ковер-самолет не летает, скатерть-самобранка не угощает гостей. Все это выдумки!

– Действительно, нашли кому рассказывать сказки, – добавила Загидат.

– Слезы соленые! – Багжат, нагнувшись, открыла рот. – Ребята! Это чистая родниковая вода.

Молодежь вернулась к одиноко стоявшей на горе старушке.

– Придется рассказать эту быль, чтобы вы не спорили, – сказала Хатун, собираясь сесть.

– Подожди! – крикнул Хаджимурад, положив на камень свой пиджак. – Простудишься.

– Спасибо, дай бог тебе здоровья! – Хатун уселась поудобнее. Желающие слушать расположились вокруг.

– Было это очень давно, – начала старушка свой рассказ. – Тогда, как и сейчас, люди мечтали. Кто о чем. Но мечты и обычаи были другие. А иногда и такие же, как у нас. Чабан одного горного аула, этот аул где-то здесь, неподалеку, мечтал, чтобы жена родила ему второго сына. Тогда люди жили замкнуто, тухумами. Единственному сыну в семье приходилось трудно, нужен был брат – поддержка, защитник, друг. Сам чабан в детстве рос одиноким, поэтому-то и хотел, чтобы у сына его был брат. Чабан всегда с нетерпением ждал весны – взойдет зеленая трава, у овцы появятся ягнята, корова принесет теленка. За курицей рассыпанными по траве янтарными бусами побегут цыплята… Самая же заветная мечта: у жены родится второй сын. Он говорил своему маленькому Али: «И у тебя будет братишка». И ждал этого дня. Вот наступила весна, взошла зеленая трава. Резвясь на лужайке, прыгали ягнята. За курицей едва поспевали пуховые клубочки цыплят. Корова принесла теленка с белой звездочкой на лбу.

Хатун перевела дыхание, внимательно оглядела молодые, сосредоточенные лица, улыбнулась про себя и повела дальше неторопливый рассказ:

– Но самой заветной мечте чабана не суждено было исполниться. У жены родилась дочка, не сын. Ее встретили холодно, как незваную гостью. Чабан в отчаянье крикнул: «Лучше бы жена камень родила, и тот пригодился бы для стены! А зачем мне девчонка?» И он, как потерпевший поражение в бою, один ночью отправился в горы, чтобы никого не видеть. И чтобы его никто не видел. Маленький Али три дня не брал в руки камешков, не выходил из дома играть с ребятишками. Баху не знала, что своим появлением на свет принесла столько огорчения. Она росла и росла, как цветок в поле. Выровнялась, стала красавицей, ласковой с людьми, нежной с родителями, с горским намусом в сердце. Но отец всегда был с ней холоден – маленькую не брал на руки, девочкой не ласкал. Али тоже не баловал сестру. Он считал недостойным для себя взять девочку за руку и пойти с ней по аулу. Или даже поиграть у двора. А Баху считала: «Так и надо!» Ей в голову не приходило, что для отца и брата она тяжелая ноша. Баху гордилась и отцом и братом. Черные ее глаза блестели радостью, когда отец или брат поручали ей какое-нибудь дело. Она вся сияла, коли отец, отправляясь в путь, разрешал ей проводить его за аул, нести хурджины. Она со счастливой готовностью подавала брату воды, если он просил пить. Она при отце и брате никогда не садилась, всегда стояла. Даже с матерью при них разговаривала шепотом. В доме ее не замечали, люди о ней ничего не слышали. Как родилась Баху, так незаметно и умерла бы она, да брат ее Али неожиданно попал в беду. Собирались сыграть его свадьбу. Вдруг утром он упал в судорогах на пол и потерял сознание. Приговор лекарей был короток: «Холера! Вынести Али за пределы аула!» Бегавул[30]30
  Бегавул – староста.


[Закрыть] сразу потребовал изгнания Али. Следы его ног обливали керосином и жгли. Побоявшись, что разнесет заразу, Али с трудом поднялся в эту пещеру. Он катался по земле, стонал от боли. «Воды бы, чтобы смочить рот, огня бы, чтобы избавиться от озноба и лихорадки», – думал он. В бреду ему являлась его возлюбленная, нареченная невеста. Она входила в пещеру с кувшином, полным воды. Она поила его, согревала огнем и лаской. Но это были мечты больного! Наяву к нему пришла Баху. Глаза ее покраснели от слез, ноги болели от ходьбы, руки были в крови от лазанья по скалам. С огромным трудом она притащила кувшин молока. Увидев озябшего брата в сырой пещере, она собрала овечий помет для костра, но нечем было его зажечь. Она обежала окрестности в поисках огня. На вершине горы заметила огонек, подумала, что это чабаны на перевале. Но, поднявшись на гору, поняла: это звезды отражаются в снежной вершине. Баху наклонилась над льдом и заплакала. И ее горячие слезы, как пули, изрешетили лед, и мгновенно из проталинок взошли красные, как пламя, цветы. И звезды впервые за свою вековечную жизнь, увидев цветы, растущие прямо из льда, спустились на землю – полюбоваться. «Кто вы такие? Как вы попали сюда?» – спросили звезды у цветов. «Мы – любовь сестры к брату», – говорили цветы, покачивая головками, и их дыхание растопило ледяную шапку горы. «Звезды, милые звезды! – воскликнула Баху, упав на колени. – Мой брат замерзает: мне нужен маленький огонек, чтобы разжечь костер. Дайте мне огня. Вы не станете беднее, и горение ваше не померкнет». – «Нам не жаль для тебя огня, но как ты его понесешь? Ведь можешь обжечься!» – «Я потерплю!» – Баху побежала с огоньком в ладонях к брату. Прикусив губы от боли, прыгала она через ущелья, скатывалась вниз по отвесным скалам. Огонь жег ей ладони, но у нее была только одна мысль: помочь Али. У самого входа в пещеру огонек насквозь прожег Баху ладони и упал на камни. Он мгновенно рассыпался тысячами искр. Говорят, с тех пор и летают по миру ночные светлячки. Горько рыдавшая Баху вдруг увидела, что руки у нее дымятся. Она вбежала в пещеру, дотронулась рукой до собранного ею раньше топлива. Темная пещера сразу наполнилась огнем и светом. Баху не отходила от брата. Ее обгоревшие руки были для него подушкой. Она смазывала его язвы медом диких пчел, кормила яйцами птиц, найденными в горах, поила родниковой водой. С тех пор мы говорим: «Любовь сестры побеждает болезнь брата». Наконец Али поправился настолько, что с помощью Баху решил вернуться домой. Не прошли они и сотни шагов, как Баху упала без чувств на землю. Так она и умерла…

– Какая страшная история! – со слезами сказала Шарифат.

– Не я ее придумала, – вздохнула Хатун.

– Может быть, Баху все-таки поправилась? – не поднимая головы, спросила Багжат. И в ее глазах тоже блестели слезы.

– Нет, она умерла, и только тогда Али увидел, как прекрасна была его сестра. Поднимая ее с земли, он впервые заметил длинные косы, чистый лоб, строгие брови… Говорят, что двое суток, наклонившись над мертвой сестрой, Али плакал. Своими руками он выкопал могилу, похоронил Баху и вернулся домой убитый горем. Вдруг поднялся ураган, всю ночь бушевала гроза. Утром на скале все увидели вот это – брат стоит на коленях перед могилой сестры и плачет, плачет без конца. Али никогда не забывал Баху. Прошли годы, и жена принесла Али сына. Но он печально сказал: «Я ждал, что ты подаришь мне дочь. Мы бы дали ей имя моей сестры, которая в холодную пещеру голыми руками принесла мне огонь упавшей на землю звезды».

– Почему она умерла? Как это несправедливо! – сказала огорченная Хузайпат.

– Если бы она не умерла, не родилась бы эта легенда, – заметил Хаджимурад.

– Кто же ее придумал? – спросила Загидат и посмотрела на Шарифат.

– Не так уж здесь много выдумки, – задумчиво произнесла Шарифат. – Если заболеет твой брат, разве ты не будешь за ним ухаживать?

– Если бы у меня была сестра, я бы ее никогда не обижал, – сказал Хаджимурад. – Я бы все сделал, чтобы она была счастлива. А некоторые горцы и теперь еще считают позором оказывать сестре уважение… Это – глупые предрассудки, оставшиеся от старины. Стыдиться при всех показать, что любишь сестру, по-моему, позор.

– Мой брат совсем не такой! – с гордостью сказала Багжат. – Ты помнишь, Шарифат, когда я впервые села на мотоцикл, какой шум поднял отец. Многие говорили Осману: «Стукни ее кулаком по голове и прикажи, чтобы она, как все остальные, ходила пешком!» Но он никого не послушал, сам научил меня ездить. Пусть будет побольше таких братьев, как мой!