Текст книги "Родники рождаются в горах"
Автор книги: Фазу Алиева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 46 страниц)
Рассказывают, как однажды ему пришлось совершать намаз в городе. Он стал молиться на берегу моря, положив рядом с собою праздничную одежду: сапоги, каракулевую шапку и пояс с кинжалом, украшенным серебром. К нему подошел незнакомый старик, по виду горожанин, и, удивленно посмотрев на Омардаду, спросил:
– Эй, горец, ты почему не в ту сторону смотришь? Что ты, не можешь отличить запад от востока?
Но Омардада даже и бровью не повел – продолжал молиться. Тогда старик, решив, что Омардада его не понимает, обратился к нему по-кумыкски. Омардада оставался невозмутимым. Незнакомец пытался жестами передать смысл своих слов. Омардада продолжал совершать намаз. Старик пожал плечами и отправился восвояси.
Окончив молитву, Омардада побежал за незнакомцем и преградил ему дорогу.
– Послушай, – сказал он, – я не солнцу молюсь, а богу, и если он есть, ему скорее всего безразлично, в какую сторону кладу я поклоны.
Удивленный горожанин махнул рукой и пошел своей дорогой.
И на другой день отправился Омардада совершать намаз к морю. На этот раз там оказался мальчишка лет двенадцати. Увидев увлеченного молитвой пожилого горца, мальчик принялся гримасничать. Видя, что старик не обращает внимания на его ужимки, шалун нахлобучил себе на голову шапку Омардады, опоясался кинжалом. Омардада и тогда не посмотрел на него. Мальчик танцевал и строил рожи. Окончив намаз, Омардада не увидел своих вещей – вместе с юным озорником они исчезли, будто в море канули…
Вот и сегодня мама, хотя и очень торопилась, не отвлекала Омардаду от молитвы – знала, что это ни к чему не приведет.
Наконец Омардада поднялся с колен, оставив в земле две глубокие вмятины, и подошел к мешку с семенами. Он брал зерна пшеницы, пересыпал их в ладонях, пристраивая против солнца, как бы стараясь увидеть сердцевину. Одно зернышко он раскусил и, поднеся к глазам, удовлетворенно пробормотал:
– О радость, зерна-то какие! Если чужой увидит – сглазить может. Дай бог, чтобы из одного зерна родилась тысяча, чтобы стебель был стройным, подобно Парихан, а каждое зернышко полным, как Умагани.
Последние его слова относились к низенькой толстенькой нашей соседке.
Следом за Омардадой мама подняла руку к небу.
– Пусть земля будет сыта небесной благодатью, а люди сыты щедростью земли… Пусть летом спорится работа, а зимою пекутся в печи хлебы!
Мне было интересно наблюдать за мамой и Омардадой, но торжественный обряд внезапно прервался. Мчась к нашей делянке, соседский мальчик громко кричал:
– Тетя Парихан, дядя Ахмед велел вам сказать, что он едет в командировку! Несите ему вещи прямо в крепость! Он там вас ждет…
Глаза мамы сразу потускнели.
В середине ночи нас разбудил громкий стук. Набросив на плечи платок, мама подошла к двери, но никак не могла ее открыть.
– Парихан, а Парихан! Вы спите? – донесся с веранды голос Омардады.
– Это ты, Омардада! Я до смерти испугалась.
– А чего тебе бояться? Что одному испытать предстоит, другому не суждено. Ты только посмотри, какая ночь!
– От тебя, Омардада, ни ночью, ни днем нет покоя… Что ты за человек! – говорила мама, безуспешно пытаясь открыть дверь.
– Какие вы все толстокожие и глухие! Не слышите, что ли, дождь! Как раз вовремя послали его небеса на землю…
– Теперь, наверное, до утра будешь дождем восхищаться! – проговорила мама, наконец распахнув дверь. – Боюсь, что Ахмед промокнет, он ведь не взял с собою бурки.
– Ахмед еще молод, не знает, что нельзя полагаться на ясный день. Хоть и печет солнце, а бурку надо к седлу приторочить.
– Я сама виновата, не напомнила… А теперь попадет Ахмед под дождь…
– Если, конечно, он стоит под открытым небом, – засмеялся Омардада. – Будь спокойна. Ахмед давно уже спит на постели кунака и видит во сне свою Парихан. А я вот пришел поделиться радостью и вижу – все женщины одинаковы. Дома меня Халун поругала сквозь сон, и у тебя на уме не будущий урожай, а Ахмед.
Голос Омардады начал удаляться – старик спускался по лестнице.
Было слышно, как он хлюпал по размокшей земле, с шумом открыл ворота и снова захлопнул…
Ясное утро предвещало безоблачный день. Я открыла дверь, и в лицо хлынула горьковатая свежесть напоенной дождем земли. Солнце только всходило и, как бы опираясь на хребет Акаро, окидывало взглядом зеленеющие межи, распаханные делянки, прислушивалось к радостному щебетанью птиц… Меня охватило такое ощущение счастья, что я чуть не задохнулась… Кто мог знать, что этот сверкающий день станет черным для нашей семьи?!
…В ворота громко застучали. Мама доила корову и замешкалась, я растерялась, и ранний гость не стал ждать. Сослуживец моего отца – сын Хуризадай – Нурулаг перемахнул через наш каменный забор. Шапка у Нурулага была надвинута до бровей, он прятал глаза и от меня и от быстро подошедшей матери. Нурулаг был невысок, а в то утро показался мне вросшим в землю.
– Нурулаг, почему ты так рано? – с каким-то отчаянием выкрикнула мама. – Говори, где Ахмед?
– Парихан… – начал Нурулаг и замолк.
– Говори скорее, у меня разорвется сердце!
– Ночью оступилась лошадь, – бормотал Нурулаг. – У Ахмеда… Ахмед вывихнул ногу…
– Оступилась лошадь? – мама уронила полный кувшин; я со странным вниманием наблюдала, как на земле один за другим лопались пузырьки молочной иены.
– Я видела сон, – громко заговорила мама. – Я знала…
– Папа! – крикнула я.
– Папа! Папа! – повторяла моя сестренка Нажабат, выбежавшая из дома.
– Парихан, подожди, ничего страшного нет, – старался успокоить мать вконец растерявшийся Нурулаг.
– Нет! Если бы Ахмед был жив, он бы пришел, он бы приполз сам. Ахмед убит! – мать бросилась на улицу, но у ворот ее задержали – там собрался народ. – Люди добрые, скажите мне, где он? Что с ним? Я знаю – его убили. Кто его убил?
Скоро к нашему двору сбежался весь аул. Маму взяли под руки, куда-то повели. Я осталась с младшими сестрами. Испуганная криками всегда спокойной матери, еще не все понимая, я не знала, за что взяться. Сердце вздрагивало, казалось, тугой обруч опоясал мое тело. Без цели, без смысла я то и дело выбегала на улицу. Заплакала в люльке трехмесячная Асият. Я решила напоить ее молоком, но руки дрожали, молоко не попадало в рот сестренке.
Испуганная Нажабат ходила за мной по пятам. Как прошел этот день, я не помню…
Когда солнце стало клониться к закату, я услышала душераздирающие крики. В дом к нам вошли соседи, знакомые. Кто-то взял Асият из люльки. Я увидела маму, на ее голове, скрывая волосы, был повязан черный платок, по лицу текли слезы. Она кулаками била себя в грудь, ногтями царапала лицо. Я не могла пробиться к ней – ее окружили кричащие, плачущие женщины.
– Пойди, маленькая, поиграй с детьми! – жалостливо сказала мне соседка.
И тут во дворе я увидела Омардаду. Он стоял у ворот и горько плакал, как ребенок.
К нашему дому с шумом подъехала серая легковая машина. На ней иногда отец возвращался с работы. Толпа, собравшаяся у нас в доме и во дворе, бросилась за ворота. И я отчетливо увидела сидевшего между двумя незнакомыми людьми моего отца со странно поникшей головой.
– Папа! – крикнула я. – Папа! Вот мой папа! Он живой! Он приехал! Мой папа не умер!
– Папа заболел, мы сейчас внесем его в дом, – мягко сказал один из незнакомых мне мужчин.
Отца положили на черную бурку. Меня потрясла белизна его лица, я заметила в уголке губ и на черных усах запекшуюся кровь, синяки вокруг полуоткрытых глаз… Не помня себя, побежала я за распластанной в руках людей черной буркой.
– Ахмед! Ахмед! Кто тебя убил? – громко причитала мама. – У кого поднялась рука? Разве у тебя был враг? Посмотрите, он весь насквозь промок. Ведь он уехал из дому без бурки! Пусть умрет вместе с тобой твоя подруга, которая не пришла тебе на помощь!
Припав к неподвижному телу отца, она причитала, захлебываясь слезами.
– Лошадь споткнулась в темноте. Он погиб не от чужой руки, – говорили маме соседи.
Но что могло утешить вдову?
II
– О фиалка, расцветшая на горе!
О фиалка, вся в золоте и серебре!
Есть ли что-нибудь в мире прекраснее тебя?
– Есть!
Любовь, пришедшая в юности!
(Народная песня)
Родник землей не засыплешь.
(Пословица)
Говорят, для родных умершего нет ничего тяжелее первой ночи, наступившей после страшного дня. И правда: эти мрачные темные часы я никогда не забуду.
Халун привела меня к себе, когда совсем стемнело. Добрая женщина уговорила меня выпить парного молока, поесть остывших галушек. Молоко застревало в горле, галушки проходили, как через рану.
Темный, старинной постройки дом Омардады, бывать в котором я прежде так любила, на этот раз давил меня своим низким потолком, обжигал холодом. Халун молча хлопотала по хозяйству. Люди про нее говорили, что она очень разумная, спокойная, сдержанная.
– Как уживаются друг с другом стоячее озеро и бурная река? – говорили про Халун и Омардаду люди.
– От бурной реки любое озеро встревожится, а мое всегда спокойно. Мое озеро, наверное, океан! – смеялся сам Омардада.
И сегодня, в горе, Халун молчалива. Однако уронила кувшин с водой и разбила его. Сильно ударилась ногой о стул.
– Такого дня еще не было в моей жизни, – вдруг проговорила она, расстилая мне постель, – ложись, Патимат. Спи спокойно, маленькие дети ни о чем не должны думать.
Чтобы мне было легче, она села рядом, но я не могла уснуть. Когда Халун смотрела на меня, я притворялась спящей, но лежать с закрытыми глазами мне было трудно. Наконец Халун поверила, что я заснула, вышла за дверь. Я знала, что она идет к нам. Страх, горе, жалость сжимали мне горло. Плакать я не могла. Все кружилось перед глазами. Я видела живого отца, спокойную счастливую мать – самую красивую, самую стройную, самую дорогую.
Ни у кого не было кос длиннее, чем у нее, лица белей, нежней румянца. Высокая, статная фигура, гордый, тонкий профиль, сросшиеся брови придавали ей величавость. Но как смягчали эту кажущуюся суровость выбивавшиеся на высокий лоб крутые кудри! Как ласково сияли навстречу всему доброму огромные серые глаза!
Когда-то мать рассказывала при мне историю своего замужества. Взрослые думали, что я еще мала, ничего не понимаю, и говорили откровенно.
Семья моего деда Хамзата жила безбедно, но благосостояние пришло не сразу. Родители мамы наживали его многолетним, упорным трудом. Оба души не чаяли в дочери.
Многим нравилась Парихан. Юноши из самых богатых семей состязались друг с другом, стараясь завоевать ее любовь. Особенно добивался ее расположения Жамал – его отец был богаче всех в ауле. Ухаживания Жамала одобряли мамины родители. Но сама она думала только об Ахмеде. Ахмед был беден и понимал, как мало он значит для состоятельного Хамзата.
Отец Ахмеда – Абдула был рабом своих прихотей, не заботился о детях. Бездумно продавал он нужные в хозяйстве вещи, без всякого сожаления расстался с землей. Абдула легко увлекался: в детстве у Ахмеда сменились три мачехи.
– Которая из них лучшая? – спрашивали любопытные мальчика.
– Одна лучше другой, – отвечал он с невеселой улыбкой.
Ахмед, чтобы прокормиться, брался за всякую работу. Работал много, а жилось ему трудно: это были первые годы после революции – у кулаков еще оставались и сила и богатство.
Как-то в ауле играли пышную свадьбу – женился друг Жамала. Многие были приглашены. Весь аул вышел полюбоваться на молодых. Ахмед залез на крышу чужого дома, но глаза его не следили за женихом и невестой, он искал среди гостей Парихан. Жамал со своего крыльца тоже смотрел только на нее. Он перехватывал ласковые взгляды своей избранницы, обращенные к Ахмеду. И вдруг, удивив всех своей ловкостью, Жамал прыгнул с крыльца прямо в круг танцующих. Плясал он страстно, лихо, красиво. Жамал приблизился к Парихан и протянул ей палочку.
– Иди, потанцуй с ним, – сказала подруга, подтолкнув опустившую глаза девушку.
– Я его ненавижу, – прошептала та.
– На свадьбе надо танцевать со всеми или ни с кем.
Глянув на помрачневшего Ахмеда, Жамал положил на голову Парихан сторублевую бумажку, вынул из кармана другую, насыпал в нее из парчового кисета табаку, свернул цигарку и закурил. Это был вызов богатого Жамала бедняку Ахмеду.
Ахмед незаметно ушел с праздника. А через несколько дней весь аул гудел, как потревоженный пчелиный улей, – из уст в уста передавалась весть: Жамал послал богатый калым за Парихан. Услышав об этом, Ахмед покинул родной аул. Никто не знал, куда он исчез. Да, казалось, и мало кто о нем думал. Кому Ахмед был нужен? Отцу, который жил в другом ауле с новой женой? Очередной озлобленной мачехе, оставшейся в нашем ауле с ребенком на руках? О его судьбе хотела узнать Парихан, но кого могла она спросить?
Девушка решила, что ошибалась, – Ахмед ее никогда не любил, иначе не уехал бы так внезапно… Ей оставалось скрывать свое горе и забыть об Ахмеде.
Однажды утром, когда Парихан шла за водой, она услышала разговор двух женщин – они нарочно говорили громко, как показалось Парихан.
– Ты знаешь, в Махачкале организован полк, – рассказывала одна. – В этот полк поступил Ахмед. Омардада ездил в город, видел Ахмеда, говорит, что он стал настоящим красавцем джигитом.
– А когда он не был красавцем и джигитом? – затараторила другая. – Одна у Ахмеда была беда – бедность! А наши девушки выходят замуж не за человека, а за богатство!
– Конечно, им ведь важно, чтобы снаружи сверкало! Начистишь медный звонок – будет как золотой, время пройдет – потемнеет.
Парихан казалось, что земля под ней ходит ходуном – с трудом вернулась домой и вскоре занедужила. Несколько раз откладывали ее свадьбу с Жамалом. Не жалели опечаленные родители денег для единственной дочки – каких только лекарей не приглашали они к Парихан! Немало попила она разных отваров из цветов и трав. Но ей не становилось лучше. Она худела и бледнела… Никто не мог определить болезни Парихан, она одна ее знала. В мечтах она не раз видела незнакомый город, Ахмеда, быстро мчавшегося на огненном коне…
«Если бы еще хоть разок посмотреть на него», – с грустью думала девушка.
Печальная, унылая, брела она однажды по полю. Вышла на дорогу, ее обогнали двое мужчин, и вдруг один из них сказал другому:
– Полк по дороге в Ботлих остановился в крепости…
Давно не видели жители аула Парихан такой веселой, приветливой, нарядной. Она бежала от аула к крепости, и ей самой чудилось, что ноги ее не касаются земли. И вдруг во всаднике, скакавшем ей навстречу, Парихан узнала Ахмеда.
– Счастливого пути, Парихан, куда собралась? – Ахмед спрыгнул с коня.
Парихан не поверила своим глазам и не сразу ответила. Перед ней стоял совсем не прежний робкий Ахмед. Ей протягивал руку уверенный в себе, решительный джигит в ладно пригнанной военной одежде.
– С приездом, Ахмед! – наконец вымолвила Парихан. – Я… я иду в крепость за сахаром.
– Я пойду вместе с тобой, – сказал он, ведя на поводу своего коня.
– А разве ты не в аул?
– Теперь у меня там нет никакого дела, – усмехаясь, ответил Ахмед.
– Значит, я помогла тебе вдвое сократить дорогу, – лукаво заметила Парихан.
– Я был бы счастлив, если бы ты всегда помогала мне в жизни.
– Твои мысли, Ахмед, для меня под замком! Откуда я знаю, как и чем я смогу тебе помочь?
– Птица не вылетает из гнезда, если знает, что встретит грозу!
– Но после грозы солнце светит ярче!
– Я могу только мечтать. Но боюсь, что мечты мои не сбудутся… Я бездомный и бедный человек.
– А мне, Ахмед, ничего не нужно.
– Парихан, ты ответишь откровенно на мой вопрос?
– Если смогу…
– Зачем ты шла в крепость?
– А ты веришь, что у нас дома нет сахара?
– Неужели я могу надеяться?
– Но ты же знаешь, Ахмед, как бы там ни было, без согласия родных я не решусь…
– И ты можешь думать о чьем-то согласии?!
Сзади послышался цокот копыт. Жамал, резко осадив коня, очутился перед влюбленными. На толстых губах у него застыла усмешка, глаза горели ненавистью.
– А, это ты, Ахмед, – небрежно бросил он. – А я-то думал, что за генерал к нам приехал! Хорошо, что ты вернулся, а то некому чистить стойла и вывозить навоз на поля. Лучше в родном ауле быть конюхом, чем в городе.
– Ну что ж, считай, что я приехал убирать твой хлев, – улыбнулся Ахмед. – Мне все равно, что ты думаешь!
– А тебя, красавица, – Жамал скрипнул зубами, – не для того я беру в жены, чтобы ты пешком ходила! Садись ко мне в седло!
– Речка, спешащая к морю, не пропадет по дороге. Я пойду пешком! – возразила Парихан.
– Подожди, ты еще узнаешь, кто такой Жамал! Не так запоешь, голубка!
– Меня не испугаешь!
Жамал со злостью ударил коня и поскакал к аулу.
Парихан, гордо подняв голову, шла с Ахмедом к крепости.
Накупив в магазине всякой мелочи, чтобы оправдаться перед матерью, Парихан одна возвращалась домой. Мать встретила ее на краю аула.
– Где ты была, непутевая, что ты с нами делаешь? Нас убьют.
– Кто, мама? – стараясь оставаться спокойной, спросила девушка.
– Чужие языки… Им достаточно песчинки, чтобы возвести скалу.
– Этот краснолицый бурак Жамал, видимо, считает, что я арестантка.
– Опомнись, ты его невеста!
– Вот! – сказала Парихан, проведя рукой по шее. – Пусть поднесут сюда кинжал, я и тогда за Жамала не пойду.
– Отрекись от сказанного, дочь моя, ради аллаха, не бросай моего мужа и братьев в огонь распри. Не жить нам с тобой на свете, если они услышат это.
– Пусть убьют меня, мне все равно.
Парихан заплакала.
Но дома ей не дали опомниться, брат матери бросился с криком: «Зачем ты ходила в крепость?!» – и избил ее до синяков.
– Убивают, убивают! – кричала мать, стараясь защитить дочку, и ей тоже досталось от брата.
Жамал хотел в ту же ночь обручиться с Парихан. Мать, сидевшая у постели дочери, старалась заглянуть в ее будущее. Проклинала весь род Жамала.
«Если он так оклеветал невесту, что ее ждет, когда она станет его женой?»
– Нам сейчас не до свадьбы, надо сперва выходить дочку, – говорила она бесчисленным посланцам Жамала.
А Парихан и не вспоминала о Жамале. Ей чудилось, что Ахмед скачет по городу на своем красно-буром коне.
Ахмеду скоро стало известно все, что приключилось с Парихан, и он нашел повод задержаться в крепости. Не раз пробирался Ахмед ночами к окнам своей возлюбленной – они были наглухо закрыты. Поколебавшись, он решил обо всем откровенно рассказать командиру полка Муслиму, которого считал самым близким другом и любил как старшего брата.
И вот ранним утром в доме Парихан вместе с председателем сельсовета появился командир полка. Парихан все еще лежала в постели, сидевшая у ее изголовья мать растерянно поднялась с места. Из другой комнаты вбежал испуганный отец Парихан.
– Это вы так избили Парихан? – спросил командир.
– Почему мы должны бить свою дочь? В чем она провинилась? – в свою очередь задал вопрос Хамзат.
– Вот мы как раз все это и хотим выяснить. – Нежданный гость отвел от губ девушки руку с зажатым платком.
– Ну, Парихан, расскажи сама, за что это тебе так досталось?
– О чем я должна рассказать? – пролепетала Парихан.
– Сначала о том, что родные хотят тебя насильно выдать замуж, – пояснил командир, прохаживаясь по комнате. При каждом шаге кобура на его поясе поскрипывала. – А потом – за что тебя избили.
– Меня никто не бил, – отвела Парихан глаза в сторону. – Меня ударила ногой корова, когда я доила…
– Ну, допустим, я поверил. А за Жамала ты идешь по собственной воле?
– Зачем мы свою единственную дочь будем отдавать замуж насильно? – спросил Хамзат. Он был не на шутку встревожен появлением у себя в доме всеми уважаемого в Аварии Муслима.
– Вот этот ответ настоящего мужчины я и ждал услышать от отца Парихан. Нам известно, что ваша дочь не любит Жамала. А раз нет и речи о насилии, – Муслим улыбнулся, – тем лучше… Советская власть такими вещами шутить не позволит.
– Я не бросаю слов на ветер, – поспешил заверить командира отряда Хамзат.
– Почему ты молчишь, доченька, скажи свое слово. Его ждут и командир и отец твой. Я слышала, что Советская власть защищает права женщин. Оказывается, это чистая правда. Тебе нечего бояться… – Мать ласково гладила Парихан по волосам. Ей очень хотелось, чтобы Хамзат при Муслиме услышал из уст дочери отказ от Жамала…
– Ты не стесняйся, Парихан. Речь идет о твоем счастье. Скажи при всех правду, – настаивал и сам Хамзат.
– Лучше умру, чем пойду замуж за Жамала, – дрожащим голосом произнесла девушка.
– Вот все мы и услышали, что думает Парихан! – проговорил Муслим. – А ты, голубка, в другой раз осторожнее дои корову. – Он улыбнулся и, нагнувшись над постелью больной девушки, тихонько шепнул: «Привет тебе от Ахмеда», – и, поскрипывая кобурой, вышел так же быстро, как появился в доме Хамзата.
Мать Парихан при каждом удобном случае говорила мужу:
– Из-за этой глупой совы, из-за этого мерзкого ежа Жамала избили мою дочку!
– И тебе он вдруг разонравился? – спрашивал Хамзат.
– Когда я вижу этого краснолицего пустобреха, у меня сердце сжимается от ненависти. Хамзат, ты еще не знаешь, что скажут про нас люди, если мы променяем единственную дочь на богатство. Того, что прошло, не воротишь, нужно все обдумать. Советская власть заботится о каждом, она и нас не даст в обиду!
– Ну что ж, значит, твоим зятем станет сын Абдулы… Распутника, который разбрасывает детей, как кукушка, по чужим гнездам! У него ни в поле плуга, ни на гумне хлебной скирды!
– Птенец кукушки не виноват, что появился на свет в чужом гнезде.
– Не виноват-то он не виноват, но из птенца-то вырастет кукушка!
– Ты сам восхищался мужеством Абдулы, помнишь, как он задушил волка? Да и Ахмед – настоящий джигит, а Жамал оклеветал нашу дочь. Я ее девять месяцев носила под сердцем, два года кормила грудью. Назло Жамалу выдам ее замуж за Ахмеда!
– Со мной разговариваешь ты как герой, вот так и говори со своими братьями!
– С моими братьями говори ты сам, Хамзат! Скажи, что сам отвечаешь за судьбу дочери.
Дни и ночи пилила Хамзата жена. И добилась своего: получила согласие на брак Парихан с Ахмедом. Молодые тайком уехали в Махачкалу.
Жамал, узнав, что остался с носом, ворвался в дом Хамзата, размахивая кинжалом. Получившего отставку жениха сопровождал его разъяренный отец.
– Вах! Почему вы так огорчены? – совершенно спокойно спросил Хамзат. – Жамал сам видел мою дочь с Ахмедом, сам рассказал об этом нашим родным. Мы думали, что Жамал отказался от Парихан…
– Такой богатый, завидный жених найдет себе невесту не хуже моей дочери, – добавила жена Хамзата. – Ты, Жамал, сам виноват. Зачем разрешил Парихан встречаться с Ахмедом? Пусть теперь она с ним и живет!
Вот как соединили свои судьбы моя мать и мой отец. Я была их первым ребенком. Мама приехала рожать в аул, а отец остался в Махачкале. Он мечтал о сыне. Но в ясный солнечный день середины лета появилась на свет дочка. Через два дня после моего рождения вернулся в аул отец, взял меня на руки, прижал к груди и решил назвать в честь своей покойной матери – Патимат.
И во второй раз мечта отца не сбылась: у мамы снова родилась дочка… Мне тогда еще не было двух лет.
Отец очень любил меня, много занимался со мной.
– Ахмед, ты забываешь о Нажабат! Только Патимат ласкаешь и балуешь, – с укором говорила мама.
– Нажабат еще такая маленькая! – отвечал отец. – А ты, когда ее носила под сердцем, наверное, все время на себя смотрела в зеркало – так она на тебя похожа, – отец целовал мою сестренку.
– Зато Патимат – твой портрет! И не только лицом она в тебя! И фигура у нее твоя и даже характер! – говорила мама.
Мне так нравилось, что я похожа на отца. Это сходство находили многие. Я была уверена, что самый красивый и сильный человек на свете – мой отец.
Вскоре после моего рождения ему пришлось оставить армию. Спасая двух красноармейцев, он бросился в ледяную реку, простудился и сильно заболел.
Я очень гордилась тем, что отец получил от командования похвальную грамоту и именные золотые часы.
Мы вернулись в аул. Бывший политрук полка, мой отец стал народным судьей района. Больше всех нашему приезду обрадовался Омардада.
– И у птицы есть гнездо, – приговаривал он, – заведете свой дом, дети мои! Берите участок земли, обработайте его, ваш труд никогда не пропадет. Земля воздаст сторицей. Постройте дом в родном ауле, будете ближе и к нам!
Скоро мы заложили фундамент. Только узкая улица отделяла наш дом от дома Омардады.
Помогали нам строиться все родственники, а Омардада и Халун работали не покладая рук.
– Чем скорее будет готов ваш дом, тем скорее отдохнете, – подбадривал нас Омардада. – А пока сил жалеть нечего!
К тому времени, как мы вернулись, Жамал вступил в колхоз, отдал туда весь свой богатый инвентарь, женился на троюродной тетке моего отца. На правах родственника он с женою помогал нам строиться. Все считали, что так и должно быть. К зиме все работы были закончены. Началась наша жизнь в новом доме.
