Текст книги "Родники рождаются в горах"
Автор книги: Фазу Алиева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 46 страниц)
Родники рождаются в горах
КОМОК ЗЕМЛИ ВЕТЕР НЕ УНЕСЕТ
Роман
Авторизованный перевод с аварского В. МИХАЙЛОВОЙ.
Стихи автора даются в переводах И. ЛИСЯНСКОЙ и Вл. ТУРКИНА, пословицы, народные стихи и песни в переводе Н. ГРЕБНЕВА.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
I
Я вижу руки их в мозолях,
Молва крестьянская слышна:
«Сто зерен да взойдут на поле,
Взойдут из одного зерна!»
За сохою старого быка
Борозда бывает глубока.
(Пословица)
Когда зимою видишь виноградную лозу, печально склонившуюся под тяжестью снега, ее на первый взгляд не отличишь от любого сухого прутика. Но попробуй сломать или вырвать с корнем этот тонкий, хрупкий на вид стебель! Он качается из стороны в сторону, гнется, но не ломается, не отрывается от земли. Гибкая тростинка до крови поранит жесткие, привыкшие к труду ладони, выскользнет из рук и останется в земле: там упруго и цепко разветвились сильные корни – подобно рукам богатыря вцепились они в землю, раздвинув самые твердые ее слои.
Если же случайно оторвется виноградная лоза от родной почвы, за два дня высушит ее ветер, обожжет солнце. Сухую веточку разломить не трудно, она легко превращается в прах. Потому-то так верна виноградная лоза родной земле, так упрямо пробивают себе путь в темноте ее корни – могучие руки.
Весною лоза зацветает. Не приметны, не ярки простенькие цветы на виноградных кустах. Но, кажется, нет на свете ничего равного по красоте гроздьям, которые рождаются из этих скромных цветочков! Зрелая ягода просвечивает на солнце, переливается, кажется живой – она похожа на ясный человеческий глаз, а косточка внутри как зрачок. Вынешь эту косточку – потеряет живость, ослепнет ягодка винограда…
Осенью, в наряде из узорчатых листьев, в драгоценных серьгах из налившихся соком кистей, согнутая под сладким грузом, виноградная лоза торжествует. Всем своим видом она славит землю, кормящую ее, славит солнце, ее согревающее.
И кто теперь вспомнит, что зимою виноградная лоза была тонкой, печальной тростинкой? Кто спутает ее с сухим, слабым прутиком?
Сегодня утром трудно усидеть дома. Светит солнце, зеленеют родные горы, манят раскрывшиеся на деревьях цветы.
Ночью я думала: нет, нет, не пойду на Праздник первой борозды… Зачем звать то, что ушло и вернуться не может? А утром меня потянуло в поле. Мама ушла еще на рассвете. Всю ночь она не сомкнула глаз… Старалась не шуметь, то и дело выходила на веранду посмотреть, не портится ли погода.
Я совсем одна стою у окошка, и мне кажется, что слышу дыхание земли, перекличку цветов, шепот травы. Все вокруг меня наполнено звуками. Где-то неподалеку замычал бык – торопит замешкавшегося землепашца: пора браться за плуг… Мимо окна промелькнула ласточка – вестница апреля, – в ее щебетании я снова уловила призыв.
Распахиваю дверь, и вот я на улице! Сегодня Праздник первой борозды! Радуется природа, радуются люди. Слышу, как соседи весело перекликаются, кто-то рассекает воздух бичом, где-то затянули песню. На меже шумно жуют быки, мимо, заглушая все звуки, проходит трактор…
Около кладбища замедляю шаги. Как пышно здесь расцвела яблоня! При моем приближении ее ветки как будто вздрогнули. Я не хотела тебя потревожить, пусть спокойно греются на солнце твои цветы, превращая свою хрупкую невесомую красоту в сочную тяжесть плодов. Но ветви дерева продолжают вздрагивать, и роса, как слезы, падает мне на плечи, на волосы, на платье. Я знаю, яблоня, кого ты вспомнила, стоя здесь на краю кладбища, о ком ты плачешь. Мы обе думаем о нем. В прошлом году он шел за плугом на Празднике первой борозды – самый старый человек в ауле, человек, рядом с которым прошла вся моя жизнь. Вон маленькая делянка. Здесь только год назад стоял Омардада.
Как же все это было?
Прошлой весной я прямо с самолета попала на Праздник… первой борозды…
Я возвращалась в родной аул. Самолет летел невысоко, и земля проплывала перед моими глазами: ущелье, похожее на разинутую волчью пасть, горбатый хребет, приподнятая грудь горы, серебристая нить водопада… Не найдешь в Аварии ровного места!.. Аулы, разбросанные по горам и по скалам, кажутся разноцветными лоскутиками.
Спускаясь вниз, самолет покружил над моим аулом; мелькнули крыши домов, покрытые шифером, черепицей, оцинкованным железом. Как рогатые великаны, стоят столбы – они несут на своих плечах ток, бегущий по проводам от Гергебиля в мой аул.
Горная прохлада дохнула в лицо. И вот я на земле. Куда улетела из сердца печаль, куда исчезли заботы?
За год совместной жизни с Садулагом мы расстались впервые. Грусть от разлуки с мужем, волнение, хлопоты давили на сердце камнем, а сейчас все забыто, и я, словно обновленная, ступила на родную землю.
Узкая тропинка привела меня от аэродрома к скале, нависшей над аулом, и передо мной открылось удивительное зрелище. Я подумала, что самый одаренный художник не смог бы нарисовать такой простой и одновременно величественной картины.
На краю нераспаханного поля, лежащего между горами и скалами, стояли тракторы. Музыканты с зурной и барабанами расположились на меже. Все жители аула – от мала до велика – собрались здесь, и все чего-то ждали: стояла торжественная тишина.
На пожилых женщинах старинные национальные наряды – хаболо. Мне чудится, что легкий звон серебряных монет, нашитых на эти платья, доносится до меня. Как эта одежда идет нашим горянкам – в хаболо они выглядят такими стройными и высокими! И мужчины сегодня принарядились. На пожилых – чуха-гужгат, парадный костюм, который шили в давние времена к свадьбе. Каждый туго затянут серебряным поясом, собран и молодцеват.
Юноши и девушки одеты по нынешней моде. Это неожиданно сблизило минувшее и новое. Кажется, что современность и старина назначили встречу в весеннее утро под ласковым солнцем.
В честь чего это торжество? День не был праздничным. Играть свадьбу жители аула не вышли бы в поле…
Желая скорее узнать, что же происходит, я сбросила туфли и побежала вниз по тропинке. Но сразу стало так колко, что пришлось опять надеть туфли, – ведь с самого детства мне не приходилось бегать босиком!
Когда я подошла ближе, то поняла все: в нашем ауле решили возобновить Праздник первой борозды! Об этом обычае я слышала от старого Омардады. Он иногда говорил: «Дочка такого-то родилась в тот день, когда Иса справлял Праздник первой борозды», или: «Муж такой-то умер, когда Праздник первой борозды справлял Магомед». Так он пытался уточнить чей-то день рождения, свадьбы, смерти. «А помнишь, – говорил он, обращаясь к собеседнику, – ведь с утра была ясная, солнечная погода, а потом, когда зерно попало в землю, начался сильный дождь. Дибиргаджа съел грудинку, и мы пошли домой. Прибежала Ашура и сказала нам, что у нее родилась внучка». В каком именно году на Празднике первой борозды Дибиргаджа лакомился грудинкой, установить не удавалось.
Итак, я попала на Праздник первой борозды. Видно, церемония началась совсем недавно.
…Два быка впряжены в плуг. У плуга стоит Омардада. В стороне ждут три трактора, готовые по команде двинуться вперед. Первый поведет знаменитый тракторист колхоза Алибег. Он не спускает глаз с Омардады. Впрочем, все не отводят взгляда от старого пахаря.
Густая, белая, как пена, борода Омардады доходит до груди. Его волосатые, еще сильные руки обнажены выше локтей. Омардада налегает на ручки плуга, твердо упирается большими босыми ступнями в землю.
Неподалеку на камне лежит, испуская пар, только что с огня, баранья грудинка. Рядом стоит кувшин. Старик Тажудин, приосанившись, будто решился на подвиг, двинулся к камню. Погладив небольшую бородку, он худыми, бледными руками взял кусок мяса и поднес его к бескровным губам.
– Тажудин, подумай хорошенько, прежде чем приниматься за еду! Тебе, наверное, кажется, что от весны до весны далеко! – громко прокричал кто-то из толпы.
– Грудинку и кувшин бузы тебе следующей весной придется самому поставить! Наверное, не таким ты будешь смелым, как сегодня! – подхватил другой.
– Я никогда не сбрасываю чарыки на берегу той реки, которую не надеюсь перейти! – важно изрек Тажудин. – Кто доживет – увидит, какой большой кусок грудинки будет лежать здесь на камне в будущем году.
Он умолк, удобно усаживаясь и принимаясь за еду.
– От перепелки не жди куриного яйца! – скороговоркой выкрикнула Халун, жена Омардады, подходя к Тажудину с миской, наполненной вареным горячим мясом. – Ты старший чабан колхоза, в твоей отаре бараны большие, курдюки у них жирные. Значит, и кусок грудинки, который ты принесешь, должен быть побольше и пожирнее этого.
– Прости меня, Халун, я ведь хвалился, пока не попробовал, – сказал Тажудин, вытирая с усов и бороды жир. – Добрый конь испытывается в пути, джигит – в бою. Никогда в жизни такой вкусной баранины не ел!
– Что это означает? – спросила я тихонько у старушки, стоявшей рядом.
– О дети мои, – запричитала она. – Вам даже не ведомы обычаи ваших предков! Да и откуда вы можете все это знать, ведь ваше детство прошло в печальные дни войны! – Она внимательно посмотрела на меня, на миг отведя глаза от Омардады. – Тот, кто в день Праздника первой борозды лакомится грудинкой, лежащей на камне, и пьет бузу из стоящего рядом кувшина, на следующий год сам должен резать барана, угощать грудинкой и бузой…
– В этом году очередь Омардады? – спросила я.
– Нет, дочка, колхоз решил возобновить забытый праздник и все взять на себя, – ответила старушка. – Но Омардада, как всегда, проявил характер, сам угощает бараниной, положил грудинку на камень.
– Бисмиллах![1]1
Бисмиллах – именем аллаха начинаю.
[Закрыть] – вдруг отвлек меня от разговора крик Омардады.
Старик, крепко ухватившись за плуг, чуть приподнял его (или мне так показалось?) и опустил снова. Земля раздалась под лемехом покорно и легко, как сыр под ножом. Омардада улыбнулся и пошел вперед. За плугом оставалась полоса черной, свежей, вывернутой наизнанку земли.
Внезапно над полем прозвучало громкое «тварх-тварх-тварх!» – это заговорили тракторы.
«Тварх-тварх-тварх!» – откликнулось горное эхо.
Толпа, до сих пор хранившая безмолвие, зашумела, заволновалась.
– Если быки не побегут быстро, редкими будут колосья! – различила я в общем шуме голосов.
– Швыряйте в пахаря землей, а то зерна не созреют вовремя!
– Гоните быков!
Полетели комья земли. Похоже было, что взрослые люди увлеклись детской игрой. Рыхлые комья попадали и в меня. Рассыпаясь, они приносили свежесть и запах потревоженной весенней земли.
– Подождите! – голос Омардады прозвучал удивительно громко. – Пусть не от беготни, а от работы устанут быки – тогда густыми будут колосья и полными созревшие зерна.
– Разве же это Праздник первой борозды? – вопрошал голос какого-то старика. – Быки должны быть напуганы, а пахарь весь в синяках!
– Мы старинный праздник будем справлять по-новому, – возразил Омардада, продолжая спокойно идти за плугом.
Глыбы поднятого чернозема буграми ложились одна за другой, а лицо Омардады постепенно разглаживалось, как будто морщины, избороздившие его лицо, передавались земле. Старик степенно шагал за плугом, не понукая быков, ни разу на них не крикнув, а они шли медленно и важно, без слов понимая пахаря. Да иначе и быть не могло! Животные знали Омардаду не один год, зимою не проходило дня, чтобы он не заглянул на колхозную ферму и не проверил, чем и как кормят быков.
Я следила за Омардадой и вдруг поняла, что он уже очень стар. Он пытается выпрямиться, высоко держать голову, показать людям, что еще бодр и силен и, если захочет, сможет одной рукой перевернуть плуг, плечом оттолкнуть мешающий ему трактор. Омардада готов один распахать поле по-своему, чтобы все борозды были глубокие и ровные и ему не пришлось бы укорять других пахарей за небрежность, равнодушие к земле. Многое хочет Омардада, но нет у него прежних сил. Я вижу, как размеренно и прямо старается шагать старик, но это ему дается нелегко.
«Не пахарь управляет плугом, а плуг пахарем, – промелькнула у меня в голове грустная мысль, – и быки идут послушно только по старой привычке».
Но я отогнала печальные думы… И все же Омардада в тот день напомнил мне свечу, зажженную в поле, – вот-вот налетит ветер и погасит пламя. Если бы не вливала в него силы обновленная весною земля, на которой Омардада стоял босыми ногами, он, наверное, упал бы… Я с болью видела, как поднималась в частом дыхании его грудь. И мое сердце забилось учащенно в такт сердцу Омардады.
Громко заговорили зурна и барабан. Алибег схватил красный флажок, которым до того играл ветер на его тракторе, и прыгнул в самую гущу толпы. Люди расступились, образовали круг. Стоя на цыпочках, Алибег выпрямился, делая плавные движения руками, словно орел крыльями. Высокий рост, широкие плечи, вся его ладная фигура сразу привлекали внимание. Отбросив со лба крупные кудри, он выкрикнул: «Арс!»
Светло-карие, продолговатые глаза Алибега искали кого-то в толпе. И когда он на носках дважды прошел по кругу, навстречу ему, в такт музыке взмахивая руками, выплыла Хафизат. Окинула меня недобрым, вызывающим взглядом и поплыла дальше. Голову она держала высоко и гордо, и каждое ее движение говорило: «Вот я какая, полюбуйтесь мною!»
Будто в спокойное озеро бросили большой камень и круги от него разбежались по воде, – прямо в сердце меня что-то ударило, легкой дрожью отдалось во всем теле… А ведь все давным-давно миновало!
Девушки одна за другой выходили следом за Хафизат. Алибег, окруженный ими, не знал, кому отдать предпочтение и, глядя то на одну, то на другую, размеренно ударял в ладоши.
Я соскучилась по танцам, по веселью. Давно мне хотелось под звуки зурны и барабанов, как в юности, поплясать на утоптанной земляной площадке. Когда кто-то сказал: «Омардада, теперь твоя очередь!» – и повел его в круг, я не выдержала и пошла следом.
Солнце било мне прямо в лицо, теплый весенний ветер забавлялся моим платком, волосы слегка растрепались. Свежая пашня дышала теплым паром. Это дыхание пьянило меня, как запах бузы, и радовало. Мне казалось, что ноги мои не касаются земли, и не было человека счастливее меня – ко мне вернулась юность!
Натанцевавшись вдоволь, разгоряченная, в запылившихся туфлях, я на миг остановилась, и тогда ко мне бросились друзья – жители моего родного аула.
– Наша Патимат прямо с неба к нам упала! – говорили одни. Ну что ж, они были правы!
– Почему, дорогая, после окончания института ты не вернулась к нам? – спрашивали другие.
И тут я увидела маму…
Еще в городе я представляла, как со слезами счастья на глазах брошусь к ней на шею. Но когда здесь, среди всех, на этом открытом поле, я увидела свою мать, смущение и робость удержали меня от внешних проявлений радости. Не торопясь, подошла ко мне мама, протянула руку. С виду она была совершенно спокойна, только глаза ее сияли, как звезды. Я сдерживала рвущиеся наружу ласковые слова. Мы молча смотрели друг на друга. И я впервые заметила, что из-под туго повязанного темно-коричневого платка у мамы выбились седые пряди…
Так мы и не успели поговорить: внезапно меня обдали струи воды – это молодежь с криком: «Пусть идет дождь, чтобы зерно набухало в земле!» – поливала пашню водой из шлангов. Мама, кивнув мне, поспешила домой, а я осталась со всеми.
После игр и состязаний стариков в беге люди рассыпались по полю. С разных концов доносился шум тракторов, звенели песни…
Держа на вытянутых руках гулучу – огромный хлеб с воткнутыми в него прошлогодними колосьями, – шла домой Халун. Гулучу присудили на Празднике первой борозды Омардаде, и Халун хотела, чтобы все полюбовались призом, полученным ее мужем…
Кто-то, смеясь, прокричал вслед невысокому Тажудину:
– Ты после угощения грудинкой стал подлиннее! Если тебе еще съесть такой кусок, пожалуй, дорастешь до нижесреднего!
– Не от длины стебля урожай, а от полноты колоса! – ответил он, не задумываясь, под общий хохот.
Позже всех возвращались домой Омардада и я. Делянка у кладбища была распахана. Видно, пока мы любовались скачками, Алибег побывал здесь на своем тракторе.
Омардада нагнулся, взял в руки комок земли, поднес к лицу, вдохнул запах.
– Какая благодать! – проговорил он. – Будто держишь в руках свежеиспеченный хлеб!
Мелкие крупинки земли, осыпаясь, застревали в молочно-белой густой бороде. Небольшие глаза без ресниц – старость унесла ресницы – наполнились слезами. Я растерялась. О чем думает сейчас старый земледелец? Что вызвало эти слезы? Радость или горе?
Я внимательно всмотрелась в любимое, родное лицо, покрытое пятнами и морщинами. Возраст взял свое: под глазами набрякли мешки, в глазах смертельная усталость.
Я перевела взгляд на руки Омардады – сквозь истончившуюся кожу видно, как в толстых венах билась черная кровь.
– Сейчас самый старый человек в ауле – это я, – сказал Омардада, вздохнув. – Недаром говорят, что человек ребенком бывает дважды – когда его жизнь только начинается и когда подходит к концу. Я и есть ребенок теперь – всякая малость меня радует и немного мне нужно, чтобы прослезиться. – Он помолчал. – Вот эта делянка у кладбища напоминает мне всегда о твоем отце.
Слеза скатилась в его бороду, как талая капля в сугроб.
Я тоже всплакнула.
– Меня радует, дочка, – продолжал он, – что ты и в городе не оторвалась от родной земли, изучаешь науку о земле. Тот, кто не забывает своей кормилицы, и людям предан.
– Как я могу забыть о земле, – воскликнула я, – если мечтаю преобразовать ее!
Омардада посмотрел на меня с неудовольствием – мои слова показались ему нескромными.
– Заниматься наукой о земле еще не все, дочка! Землю надо понимать сердцем…
Он ушел вперед, не глядя в мою сторону, а я замерла на месте. Только на меже Омардада заметил, что я отстала.
– Почему ты не идешь домой? – спросил он уже ласково.
– Я вспомнила день, когда ты пахал эту делянку…
– Один раз, что ли, доченька, я ее распахивал?
– Нет, много, много раз, Омардада! А помнишь, в тот год, когда я пошла в школу, ты на ней посеял лен.
– Да, да, посеял лен, – подтвердил он, задумчиво поглаживая бороду. – Вокруг не найдешь ни одного клочка земли, который мне не приходилось бы распахивать дважды, а то и трижды!.. «Была и у меня молодость, хоть ногу сломал, не хромал я», – запел он тихонько и пошел к аулу.
Я стояла у делянки. Этот участок земли мы когда-то получили от колхоза. А потом мама сказала, что мы не сможем его обработать, и вернула в колхоз. С этим уголком многие годы у меня были связаны и печали и радости. Нет, не землю, вывернутую трактором, видела я теперь. Сквозь ровные борозды проступало испещренное морщинами любимое лицо матери, потом оно постепенно отступило, и передо мной возник ее прежний облик. Вот она, молодая, здоровая… На белой гладкой коже выступили капельки пота. Из-под цветастой шали выбились черные кудрявые волосы. Мама стоит среди созревших колосьев и смотрит вверх. В ее огромных серых глазах испуг: по небу ползут черные тучи – не было бы грозы!
Мои мысли бегут, как горные потоки после бурного дождя. Не только хорошее вспомнилось мне… Прошлое проходит без прикрас, таким, каким оно было. Годы не бежали так легко и быстро, как теперь бегут воспоминания. Сколько раз смелые мечты заставляли меня взмахнуть крыльями! И сколько раз, обломав еще не окрепшие крылья, я падала в пыль. И моя мать, стряхнув эту пыль, поднимала меня, – так птенца, выпавшего из гнезда, поднимает птица.
И вот сегодня, как и в прошлом году, я стою у делянки рядом с кладбищем. Опять звенят песни, гудит трактор. Только нет рядом со мной моего старого друга, и первую борозду пропахать суждено в этом году Тажудину. Он положил на камень большой кусок грудинки, рядом поставил кувшин бузы… На меня сыплет слезы цветущая яблоня… О ком ты грустишь? Я тоже помню его…
Эта делянка словно брошка на груди у скалы! Я гляжу на небольшой уголок земли, и передо мною проходит прошлое нашего аула… Моя мать – обыкновенная женщина… Извилистым был ее жизненный путь, как извилиста каменистая тропинка, то взбирающаяся в гору, то сбегающая вниз, то петляющая между скалами. Где начало этого пути? Не знаю твердо, но мне кажется, что он начинается с маленького клочка родной земли, с этой делянки… Пойдемте, дорогой читатель, вместе со мною и поищем мое потерянное здесь детство…
В очаге потрескивал рассыпающийся от сухости прошлогодний кизяк. Заплясали язычки синего пламени, в комнате запахло поздним летом.
Мама готовила ужин. Склонившись над доской, она просеивала муку, и при каждом резком движении черные косы ее касались пола… Заскрипели открывающиеся ворота. Мама быстро повернулась к двери. Лицо ее, кое-где испачканное мукой, просияло.
– По-моему, это Омардада, – сказала она, улыбаясь своим мыслям.
– Его время еще не наступило, – со смехом возразил отец. – Он скорее всего явится в полночь и скажет: «Как вы рано легли!»
– Говорю тебе, что Омардада. Только он с таким грохотом открывает ворота, – настаивала мать.
На пороге действительно вырос Омардада.
– Богатым будешь, – пошутила мать. – Мы о тебе только что говорили.
– И теперь вы скажете, что я вас разбудил? – спросил он, весело прищуривая и без того узкие глаза.
– Омардада, возьми меня к себе сегодня! – попросила Нажабат – моя младшая сестра.
– Нет, сегодня моя очередь! – закричала я и бросилась к Омардаде.
– Ну, довольно! Если вы будете так надоедать, Омардада больше к нам никогда не придет, – проговорила мама. Она, стараясь не насорить мукой, вытирала руки влажной тряпочкой.
– Ты приглашаешь нас отпраздновать окончание сева? – усмехаясь, спросил отец. – Что затевает щедрая Халун?
Омардада не спеша снял свою лохматую шапку и потряс ею. На пол с легким шумом посыпались засохшие комочки земли.
Мать с улыбкой посматривала то на запорошенный пол, то на смеющегося отца.
– Недурно у вас получается, – притворно нахмурился Омардада, – я наработался, да еще и приглашать вас должен!
– Ну а как же, ты ведь сев закончил, – не унимался отец.
– Я-то закончил, а ты вот и не начинал, – сказал Омардада, оставаясь внешне серьезным. – Ну, мне некогда шутки шутить! Покажите, все ли у вас готово к завтрашнему утру.
– Видно, что перед приходом к нам ты впрок намотал на ус сердитые слова…
– Лучше сегодня ссориться, чем завтра драться. Если до восхода солнца не начну пахать, буду считать день пропавшим. Все должно быть к утру готово!
– Не хочешь ли пельменей с крапивой? – прервала мама Омардаду, подавая дымящуюся миску.
– Если с крапивой, то надо попробовать! Но, знаешь, Парихан, я еще ем как в старину. Со столом мы с Халун пока не подружились! – Омардада сел прямо на пол, подложив под себя маленькую подушечку. – Нет ли у вас деревянной?.. – с этими словами он вернул маме металлическую вилку.
Мама слегка покраснела.
– Было много деревянных, да дети растеряли, – она отошла в глубь комнаты. – Вот одну нашла, Омардада!
– Клянусь аллахом, хоть через крышу сыпь вам золото, и то не хватит! Немедоносные вы пчелы! А ведь так удачно нашли друг друга! – покачав головой и трижды произнеся «бисмиллах», он принялся за пельмени. Но пока Омардада ел, всюду успевали его глаза. – Смотрите, сколько у вас в углах на потолке сырости! Ведь я вам говорил – оставьте отверстия в стенах! Да и окна вы, видно, не часто открываете!
Отец и мать, сидя с нами за столом, помалкивали, как провинившиеся дети. Но оказалось, что Омардада только начал свои наставления. Продолжение последовало после ужина. Трижды проведя ладонями по лицу, Омардада сказал «алхамдулиллах»[2]2
Алхамдулиллах – слава тебе, аллах, за благодать!
[Закрыть] и поднялся на ноги.
– Ну, показывайте инвентарь и семена. Лучше один раз посмотреть, чем тысячу раз услышать!
– Потерял к нам доверие, Омардада, – сказала мама.
– Кто летом увидел змею, зимой боится бельевой веревки. Вы однажды меня подвели!..
Все вышли во двор: первым Омардада, за ним – папа и мама, в хвосте мы – дети. Старик посмотрел вверх. На ясном, темно-синем небе загорелись звезды, висел месяц, как удивленная бровь.
– Дай бог, чтобы молодой месяц принес радость и счастье, – проговорил Омардада. – Пусть в меру солнце посылает тепла, пусть небо вдоволь напитает землю дождем! Пусть несет он с собой для нас трудолюбие и силы для работы. Пусть потеряет он наши болезни и несчастья на дороге!
– Аминь! – сказала мать.
– Аминь! Аминь! – повторяли и мы.
– У нас, Омардада, посмотри, все готово, – бодрым голосом начал отец. – Вот ярмо, видишь?
– Ярмо? Это вы приготовили? – удивился Омардада. – Слово даю, еще на корабле Нуха во времена потопа плавало это ярмо! И, как голова медного Мустафы, в десяти местах перевязано! Что же вы мне прикажете делать – работать на поле или через каждую борозду исправлять никуда не годное ярмо?!
– Откуда же нам взять такое, какое тебе понравится? – спросил отец.
– Откуда люди достают, – ответил Омардада. – У того, кто собрался обедать, должна быть припасена ложка!
– Дважды мы подготавливались, но все куда-то девается!
– Раздавать надо поменьше! По чужим дворам валяется ваш инвентарь! Нет у вас любви к хозяйству! Что поделаешь, идем со мной, придется вам свое отдать…
– Ну зачем, спрашивается, сейчас перетаскивать, – вмешалась мама. – Завтра и возьмем.
– Откуда утром семена нести будешь, оттуда и инвентарь выносить надо, – строго отвечал Омардада. – А ты насчет быков вопрос с бригадиром разрешил?
– Что ж тут решать? Я еще вчера поговорил…
– Теперь все пропало! – воскликнул Омардада. – Вы что ж, думаете, у колхозного бригадира, кроме как о вас, и забот нету? Беги к нему сейчас же и проси двух быков: бурого и черного…
У отца был такой вид, будто его палкой по голове ударили. Но он промолчал и послушно зашагал к воротам.
…На рассвете меня разбудили голос отца и отчаянный писк ласточек. Босиком я выбежала на веранду, где стояла мама, и увидела у ворот Омардаду.
– Единственное, что мне у вас нравится: рано встаете, – говорил он, улыбаясь.
– Так ведь недаром мой муж Ахмед – твой племянник, – заметила мама.
– Кто весною рано встает, тому овца приносит овец-двойняшек, – начал Омардада свои поучения. – С рассветом бог посылает на землю благодать. А где быки?
– В хлеву, где же им быть?
– Ведите их скорее! – Омардада взвалил на плечи плуг, взял в руки ярмо.
– Сейчас, сейчас, – торопливо сказала мама. – Провожу Ахмеда на работу и приду! – Она вернулась в дом.
– Без твоего провожания он может отправиться! – добродушно проворчал Омардада.
Когда старик собирался на работу, его охватывало подлинное вдохновение. Он даже улыбался своим мыслям в эти минуты. И сейчас на губах у него играла улыбка. Он быстро зашагал от нашего дома. Обернулся на ходу:
– Парихан!
– Мама, тебя зовет Омардада! – бросилась я в дом.
Мать и отец стояли посреди комнаты, отец гладил маму по густым блестящим волосам, а она, положив голову ему на грудь, чему-то улыбалась. Я остановилась на пороге, но, неловко взмахнув рукой, уронила с полки книжку. Мама вздрогнула:
– Что? Омардада зовет? Ох, наверное, сердится. – Она накинула платок на голову и взялась за мешок с семенами.
Отец схватил меня на руки, подбросил к потолку, поцеловал.
– Ахмед, хоть сегодня приходи пораньше, – попросила мать.
– Приду, когда смогу! – ответил он, смягчая ласковым тоном смысл слов.
– Парихан! – снова донесся крик Омардады.
Мать поспешно вышла. Я с кувшинчиком в руках побежала следом. Мы нагнали Омардаду у самого края аула. Вдруг старик круто повернулся и зашагал обратно.
– Почему ты возвращаешься? – спросила я Омардаду, глядя на застывшую от удивления маму. – Разве ты не будешь пахать сегодня?
– Подожди, – ответил Омардада. – Я таких людей встретил, что даже самое малое дело нельзя начинать – не будет удачи. А уж с пахотой-то придется повременить! Подождать надо! – пояснил он и бросил на землю плуг и ярмо. Нагнулся, поднял два камушка и положил в рот. – А ты, Патимат, подожди у ворот…
Что ж поделаешь! Таков Омардада. Он верил в приметы! Особенно не любил он встречаться с Хуризадай. Каждый день мы слышали от Омардады об этой женщине что-нибудь новое: то она сглазила кого-то, то после того, как он встретил ее по пути в поле, сломался плуг.
Особенно убедился Омардада в зловредстве Хуризадай, когда в ауле свирепствовал сыпной тиф. В солнечный летний день Халун, сидя на веранде, расчесывала волосы. Хуризадай зашла к ним в дом и попросила у Омардады ишака, чтобы отвезти зерно на мельницу. В тот же вечер Халун тяжело заболела, и ей отрезали ее прекрасные косы. «Это Хуризадай жену сглазила», – утверждал Омардада, и никто не мог его разубедить…
Острый и нежный, чуть сыроватый весенний воздух и запахи пробуждающейся земли щекотали горло. Солнечные лучи, ударяясь о вершину горы Акаро, ломались, рассыпались золотыми брызгами…
Омардада оглянулся, снял и бросил на межу чарыки, засучил выше колен штаны из грубого домотканого сукна, дважды провел ладонями по волосатым рукам, будто проверяя их готовность к работе. Я и не заметила, как он пошел за плугом, всей силой могучего тела налегая на него. Широко расставляя ступни со слегка искривленными пальцами, шагал он по свежей, только что проложенной борозде.
Я бежала следом и, разгребая палкой землю, искала квали[3]3
Квали – сладкие съедобные клубни южного растения, так называемые земляные яблоки.
[Закрыть].
– Отбрасывай в сторону вот это! – крикнул Омардада, показывая на разрезанные плугом корешки трав.
– А зачем? – недовольно спросила я.
– Чтобы сорняки снова не укрепились в земле, да и быкам будет угощение.
К полудню делянка была уже распахана. У межи мерно похрустывали быки – перемалывали зубами собранные мной корешки. Мама уже не раз приглашала Омардаду поесть, но он все ходил с киркой по борозде, разбивал комья, выбирал камни.
Наконец, дойдя до межи, он распрямился и громко сказал:
– Ну что ж, Парихан, пора и перекусить! – Он сел прямо против солнца. На его бороде, на руках – пыль. Мама подошла к нему, протянула миску с чудой[4]4
Чуду – творожные лепешки.
[Закрыть]. Он отряхнул землю с рук.
Я, набегавшись по полю, проголодалась и жадно потянулась к еде. Но Омардада легонько стукнул меня по руке. Не понимая, я смотрела на него и на маму.
– Перед тем как взять еду в руки, скажи «бисмиллах», – торжественно произнес Омардада, – научись уважать людской труд и святость хлеба, который родит земля.
Поев, Омардада залпом выпил воду из кувшина, возблагодарил аллаха и поднялся. Прищурив один глаз, он посмотрел на собственную тень, как бы прикидывая ее длину.
– Прежде чем сеять, я помолюсь, – пробормотал старый пахарь.
– О, а я забыла принести воды для намаза, – сказала мама. – Патимат, сбегай к роднику!
– Не надо! Времени осталось мало, я и так обойдусь. – Омардада, как воду, зачерпнул в пригоршни рыхлой земли и начал протирать лицо, руки, ноги. Земля застревала в грубых трещинах рук, в морщинах лица.
– Разве землей можно умываться? – удивилась я.
– Если нет поблизости воды, можно, дочка. Нет в этом мире ничего чище земли.
Мать нетерпеливо посматривала на старика – она хотела поскорее закончить работу и вернуться домой к приходу отца. Но Омардада совершал намаз. Он был верен своим привычкам – хоть помчись на него бурный поток, старик не прервет молитвы, не отложит намаза.
