Текст книги "Родники рождаются в горах"

Автор книги: Фазу Алиева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 46 страниц)

– Мне тоже кажется, – мечтательно произнесла Шарифат, – если бы был у меня брат, он был бы нежным, ласковым, заботливым. Как я завидую девушкам, у которых есть братья. Особенно, когда девушка выходит на улицу в платке, подаренном невестой брата…

– Недаром говорят в горах: «Я не менее храбр, чем любой герой, но беда в том, что у меня нет сестры! Некому хвалить меня на мельницах и в полях!» Если бы у меня была сестра, хотелось бы, чтобы она про меня говорила такие слова, как Багжат про своего брата, – сказал Хаджимурад.

«У кого нет сестры, тот мечтает о ней!» – подумал Ибрагим. Не один Ибрагим сейчас думал так. Все юноши смотрели на гору, где плакал о погибшей сестре благодарный брат. Каждый подобно Али попадал в пещеру больным. Каждая сестра вносила в пещеру звезду в руках, но ни один брат не дал умереть своей сестре. В мечтах они поднимались на самую высокую гору за травой бессмертия, спускались в бездонное море, сражались с акулами, чтобы достать сестре лекарство, и она оставалась жить. Каждый невольно вспомнил свою сестру. Ведь обычно на их будничные хлопоты принято было смотреть просто: так это и должно быть! Одна из них вешала на веревке белье брата, другая гладила костюм. Третья готовила к приходу брата вкусное кушанье.

– Бабушка Хатун, ты, наверное, знаешь еще немало интересных историй, – высказал предположение Гасан.

– Моя мать, дай бог омовения ее грехов, знала больше, чем я. Она мне их всегда рассказывала – шли ли мы сюда за кизяком и травой или к ручью с кувшинами. Теперь я многое забыла. Да и те, что помню, уже не могу рассказывать так хорошо, как раньше!

– Неправда это! – возразил Ибрагим. – Видите, бабушка Хатун, у нас от ваших рассказов на глазах слезы…

Шарифат, оглянувшись на Хаджимурада, шепнула что-то Багжат. Та жестом его подозвала.

– Пойдем теперь посмотрим камень, который мы для тебя нашли? – блестя глазами, спросила Багжат.

«Сама Шарифат не захотела меня позвать, попросила Багжат, – с огорчением подумал Хаджимурад. – И все-таки хорошо, что она о камне вспомнила. Видно, Шарифат хочет побыть со мной, но без Багжат не решается. Ну что ж, иначе и не может быть. Она меня мало знает. А какая славная эта Багжат, сговорчивая, приветливая».

Они втроем спускались со скалы: девушки осторожно, Хаджимурад – быстро, напрямик. А остальные сгрудились вокруг Хатун. Казалось, никто не заметил, что Хаджимурад с девушками давно уже огибают гору. Никто, кроме Ибрагима.

Шарифат шла последняя и услышала за собой прерывистое дыхание. Оглянулась и на мгновение даже остановилась. Обернулся и замер на месте Хаджимурад. Как дула двух винтовок, направленных друг на друга, скрестились взгляды Хаджимурада и Ибрагима.

– Быстрее! Где вы? – крикнула уже издали Багжат.

Шарифат, как будто ничего не случилось, крикнула в ответ:

– Мы догоняем! – и осторожно, чтобы не поскользнуться, двинулась вперед. Буря бушевала у нее в груди. Ей хотелось побыть с Хаджимурадом, и было немного жаль Ибрагима. Девушка знала: ей надо выбирать между давним преданным другом и малознакомым парнем из Цибилкула. И вдруг она поняла, что вопрос, кого предпочесть, для нее далеко еще не решен.

Шарифат опять отстала от Хаджимурада и украдкой оглянулась – Ибрагим стоял и смотрел ей вслед. В его глазах Шарифат прочитала подлинное горе.

– Ибрагим! – позвала она. – Идем с нами. Мы нашли очень красивый камень…

– Я ведь не каменотес, в камнях не разбираюсь! – Ибрагим с подчеркнутым вниманием принялся что-то рассматривать в небе.

Хаджимурад застыл на месте, услышав крик Шарифат. Притворившись, что углублен в свои мысли и нет ему дела ни до чего другого, он перепрыгивал с одного камня на другой. «Она его боится. Иначе бы не позвала! Все-таки, наверное, они уже обо всем условились». Крыло ревности билось в сердце Хаджимурада. Теперь он далеко обогнал Шарифат. А она по-прежнему медленно спускалась вниз, время от времени оглядываясь на Ибрагима.

– Вот этот камень! Идите быстрее! – крик Багжат внезапно нарушил наступившую тишину.

Все четверо теперь хорошо были видны с горы бабушке Хатун: присевшая на камень Багжат, неподвижно застывший Ибрагим, скачущий по камням Хаджимурад. Шарифат и Хаджимурад не глядели друг на друга, будто были в ссоре.

Ибрагим, помедлив немного, пошел вверх по горе, откуда бабушка Хатун смотрела на него всепонимающими, мудрыми глазами.

Хатун качала головой, как женщины дадом[31]31
  Дад – кувшин с двумя ручками для сбивания масла.


[Закрыть].

– Аставпируллах! Аставпируллах! Нет теперь у молодежи намуса. Шапку от платка не отличишь, – шептала она. Если бы Хаджимурад был здесь, она бы про тех девушек из чужого аула многое бы сказала, да так, чтобы он слышал! Но в глубине сердца у старушки кипела зависть. Как бессилен человек: ушедшую молодость нельзя вернуть. Хоть бы на один день очутиться на месте этих девушек! И не только молодости завидовала Хатун. Не так, совсем не так прошли ее юные годы!

…На краю косогора лежал большой камень.

– Правда, подходящий? – спросила Шарифат.

Хаджимурад похлопал рукой о камень.

– Выстукиваешь, как доктор больного, – засмеялась Багжат.

– Камень по форме подходящий, но, кажется, старый! – заметил Хаджимурад.

– Камни бывают молодые и старые? – удивилась Шарифат.

– Конечно. И в старости, и даже в смерти камня виновен человек. Бессмертие камней, так же, как и людей, зависит от их дел. Именно так, не смейся, Багжат. Если бы этот камень пустили в дело, а не оставили лежать на дороге, не состарился бы. Он мог бы украсить стену какого-нибудь дома, стать ступенью лестницы. А видите, он без пользы умирает здесь, наполовину засыпанный землей.

– Я ничего не понимаю, – Багжат посмотрела на Шарифат. – И камень умирает? Возьми, Хаджимурад, его для памятника. Может, он все-таки подойдет, – она тоже похлопала ладонью по камню.

– Посмотрите, как он пожелтел, будто человек, больной малярией. Снимем с него верхний слой и увидим, что внутри – жилище для червей.

Хаджимурад вынул из кармана перочинный нож, принялся ковырять камень.

– Смотрите, девушки, рассыпается, как халва. А когда обтесывают молодой камень, от него, словно звездопад, летят искры! «Чик, чик, чик!» – один этот упругий звук радует. Нельзя закалять заржавленное железо. Мертвый камень тоже ни на что не годен…

– Как же отличить мертвый от живого? – спросила Шарифат.

Сейчас в ее глазах Хаджимурад был настоящим мастером.

– Чтобы узнать, какой у больного недуг, надо быть доктором, Шарифат! – улыбнулся Хаджимурад.

– Это можно понять так: определить, какой камень живой, а какой мертвый, может только каменщик или его сын? – чуть насмешливо спросила Шарифат.

– Сегодня я узнала новость: бывают мертвые и живые камни! – весело проговорила Багжат. – Хорошо еще, Шарифат, что мы не отвезли этот камень на мотоцикле в Цибилкул. Хаджимурад нас обвинил бы, что мы привезли труп.

– Послушаем еще немного Хаджимурада, сами станем мастерами-каменщиками, знающими судьбу камней, – сказала Шарифат.

– А разве это мастерство хуже твоего? – спросила Багжат. – Я завидую тем, кто украшает камни узорами…

Девушки отошли от камня и начали медленно подниматься в гору.

– Я бы очень хотел, чтобы вы приехали ко мне в Цибилкул, – сказал Хаджимурад, поворачивая вслед за ними на тропинку. – Мы бы вместе подумали над будущим памятником…

– Теперь мы не скоро увидимся: окончили школу и нет причин для встречи, – вздохнула Багжат.

– Двери школы закрыты, но сердца наши распахнуты, – сказал Хаджимурад.

Он смотрел то на одну, то на другую девушку и не мог понять – какая лучше? Шарифат такая серьезная, строгая, недоступная, а Багжат улыбающаяся, открытая. Кажется, будто держишь ее сердце на ладони!

– Как бы нас не начали искать, – спохватилась Шарифат.

– Ведь никто не знает, где мы, – подхватила Багжат. – Посмотрите! Вон все уже видны. Собрались вокруг Ибрагима, смотрят ему в рот, как будто он только что приземлился из космоса. Наверное, что-нибудь интересное рассказывает.

Она обогнала Шарифат и Хаджимурада.

– Что-нибудь о машинах, – скептически заметила Шарифат. – Кроме них, он ничего не видит!

– Ты почему-то его боишься? – тихо спросил Хаджимурад, когда убедился, что Багжат не может их услышать.

– Я никого не боюсь, – гордо ответила Шарифат. – Ибрагим – очень хороший парень. И в ауле его все любят. Отзывчивый, добрый. Всем помогает. Вообще вся семья у них такая.

– Что это ты так рекламируешь его достоинства?

– А он не нуждается в моей рекламе!

– Счастлив же он, если о нем так хорошо говорят. Я завидую ему. По-моему, он тебя приворожил.

– Я привыкла к нему. Он защищал меня еще в детстве, как брат.

– Да, защитник он, видно, недурной! Ходит за тобой, как шпион.

– Ты просто его не знаешь, Хаджимурад.

– Зато хорошо его понимаю, Шарифат. Дурак я! Какое право у меня вмешиваться, – голос Хаджимурада дрогнул.

– Не говори так! Я сама не знаю, что со мною! – Шарифат на минуту спрятала лицо в ладонях. И тут же бросилась догонять подругу.

Держась за руки, Багжат и Шарифат поднялись на скалу и оттуда спрыгнули к ребятам, сгрудившимся вокруг Ибрагима.

Под ногой Хаджимурада покатился камешек, юноша упал навзничь.

– Хаджимурад! – испуганно крикнула Багжат и бросилась к нему.

– Бабушка! – глаза Хузайпат наполнились слезами.

Прикусив нижнюю губу, подбежала к смущенному Хаджимураду Шарифат.

Ибрагим подал руку Хаджимураду и, делая вид, что заботливо поднимает его, сжал его ладонь сильнее, чем это требовалось. Хаджимурад, стряхивая пыль свободной рукой, поднялся.

– Говорят, каменщики самые сильные люди. Проверим! – с этими словами Ибрагим принялся с силой поворачивать руку Хаджимурада вниз.

Сначала Ибрагиму не пришлось особенно напрягаться – Хаджимурад не сопротивлялся.

– Ого! Ого! – закричали ребята.

Услышав их возгласы, Хаджимурад покраснел и поднял голову. Багжат смотрела на него, широко раскрыв глаза, будто с замершим на полпути словом. Покусывала нижнюю губу пунцовая от волнения Шарифат. Еще минута – и она готова была заплакать. В скалах, столпившихся вокруг, Хаджимураду почудилась какая-то угроза и упрек.

Хаджимурад крепко сжал зубы – рука его будто окаменела. Лицо напряглось, яснее обрисовались скулы. Сплетенные руки юношей медленно поднимались кверху. Постепенно самодовольная улыбка на лице Ибрагима угасала.

«В тот день, когда Ибрагим тащил на себе мотоцикл, он хотел доказать мне, что я – пустой орех, и я все принимал за шутки», – горько раздумывал Хаджимурад.

Окружающие считали: Хаджимурад и Ибрагим вступили в безобидное соревнование, но девушки – Багжат и Шарифат – понимали: это – тайная дуэль. Ибрагим собирал силы. «Докажу ему наконец кто я!» В глазах Ибрагима потемнело. «Придумал это дурацкое соревнование, и теперь полный провал!»

Рука Ибрагима уже была на уровне груди Хаджимурада.

Хатун поднялась с камня.

– Ребята, хватит! Вы сильны одинаково! Оба победили, опустите руки!

– Правильно! Ничья! – поддержал Гасан.

Хотя слово «ничья» острой стрелой вонзилось в сердце Ибрагима, он поспешно отпустил руку Хаджимурада.

– У тебя, Хаджимурад, столько силы, что можешь идти пастухом к телятам, – с трудом улыбнулся Ибрагим.

– А из тебя выйдет отличный командир молодых петухов, – огрызнулся Хаджимурад.

– Больше ни слова! Из таких шуток растут колючие деревья с толстыми корнями, – Хатун обняла Хаджимурада.

Хаджимурад, как провинившийся ребенок, старался не смотреть по сторонам. Не поднимая головы, он подошел к краю скалы, захватив пиджак с камня, на котором раньше сидела Хатун.

Шарифат подбежала к нему, достала из рукава платья белый шелковый платочек и принялась смахивать с Хаджимурада пыль. Она знала: большего наказания за глупый поступок для Ибрагима не будет. Он легко перенес бы нападение десятка богатырей с тяжелыми кулаками, но был не в силах примириться с нежностью Шарифат, проявленной к Хаджимураду. И все-таки где-то на самом дне души Шарифат теплилась жалость к Ибрагиму. Одновременно она чувствовала: Хаджимураду было плохо, и она ринулась на помощь вопреки всему. И сейчас тоже ей было безразлично, что девушки, глядя на нее, многозначительно переглядываются, а Хатун бьет себя потихоньку по коленям. Ей нужно было как можно глубже ранить Ибрагима. «Силой решил меряться с Хаджимурадом! Себя мнит выше горы, а других ниже табуретки. Испытал ты силу Хаджимурада?»

Шарифат стряхивала пыль с Хаджимурада, а ему казалось: гора свалилась с его плеч. Он, преодолевая стеснение, украдкой посмотрел на девушку. Губы ее дрожали, у ресниц притаились слезы, как капли в тучах, готовые вот-вот брызнуть дождем.

«Хоть бы раз, только раз коснулась она меня рукой», – думал он.

Ибрагим снова сжимал и разжимал кулаки. Он готов был растаять, как лед под солнцем, на глазах у всех. «Только бы никого не видеть. Дурак я, зачем полез? Почему не смог сдержаться? Сколько раз слышал я от дедушки: «Залог успеха – умение владеть собой». А я что делаю? Коня с хвоста взнуздываю! Чего я добился? Увидел только, как она к Хаджимураду относится – сразу побежала, на глазах у всех, помогать!»

Солнце поднялось на два выстрела, когда горчоковцы и цибилкулцы распрощались. Они уговорились встретиться вновь, одни – в институтах, другие обещали заезжать друг к другу. Третьи лишь обменивались многозначительными взглядами, которые порой важнее самых нежных слов.

X

Рано утром Шарифат шла к источнику и еще издали увидела Ибрагима. Он мял в руках кепку и то наклонялся к земле, будто отыскивал потерянное, то выпрямлялся, оглядываясь вокруг, еще издали было заметно, что Ибрагим взволнован.

С того самого дня, как они вместе встречали рассвет в горах, Ибрагим всячески старался показать, что он к Шарифат равнодушен. Совсем ее не замечал, даже не здоровался. Нарочно лишний раз проходил мимо так, чтобы Шарифат могла его видеть, но сам не поднимал на нее глаз, якобы занятый собственными мыслями.

Во всем случившемся он обвинял только себя. Как ни старался, в поступке Шарифат ничего не мог найти дурного. «Не надо было мне так грубо шутить с Хаджимурадом, я упал по своей вине в глазах Шарифат. Она же просто помогала Хаджимураду, чтобы он не выглядел перед всеми смешным».

Эти добрые мысли подсказывало ему сердце. Но стоило ему встретить Шарифат, как все здравые рассуждения молнией вылетали из головы, опять он видел перед собой девушку, смахивающую пыль с одежды Хаджимурада. И сейчас – чем ближе подходила Шарифат, тем ожесточеннее мял он в руках бедную кепку. Словно сотни кузнецов били по наковальне, так стучало его сердце. В ту минуту, когда Шарифат свернула к источнику, он огляделся. Уверившись, что за ним никто не наблюдает, он преградил девушке дорогу.

– Шарифат, я уезжаю! Может быть, мы больше никогда не увидимся, – проговорил он дрожащим голосом. – Прости меня!

Шарифат растерялась.

– Куда ты уезжаешь, Ибрагим? – спросила она и, по привычке прикусив нижнюю губу, добавила: – Удивительный ты человек, Ибрагим, то ты ломаешь мне ключицы[32]32
  Ломаешь ключицы – устраиваешь скандал – народное выражение.


[Закрыть], то просишь прощения… Уезжающим – доброго пути, остающимся – спокойствие и мир. – Девушка быстро пошла своей дорогой.

Ибрагим снова забежал вперед.

– Ты попала под влияние этого цибилкулца. Жаль, что я его тогда… – Ибрагим сжал кулаки. – Ты изменилась…

– Может быть, я изменилась к лучшему? – вызывающе спросила Шарифат, сведя тонкие брови. – Ты не вправе запрещать мне разговаривать, с кем я хочу! Или еще предложишь мне ходить с закрытыми глазами? Зашить себе рот? И что это еще за цибилкулец? У него есть имя! Если ты забыл его, я могу напомнить. Его зовут Хаджимурад.

– Неужели? А я не знал! – взорвался Ибрагим. – Остается только позавидовать, что у него есть такой защитник!

– Есть защитник! А твоей злостью и соломинки не переломишь. Оставь меня! Уезжай хоть на край света! – и задев Ибрагима взметнувшимися косами, Шарифат побежала к источнику.

Ибрагим рассердился на себя еще больше, чем Шарифат. «Не получился разговор, хотя все продумал заранее. Ну что вышло? Она вступилась за Хаджимурада… «Твоя злость соломинки не переломит!» И я хорош! Хотел поговорить ласково, а нагрубил только. Слова не умею вымолвить! И все-таки нельзя так все оставлять. Я должен ей доказать… Пойду снова навстречу, заставлю все выслушать… А потом оторву от сердца, как созревшее яблоко от ветки! И думать о ней больше не буду!»

Шарифат почему-то задержалась, а Ибрагим понемногу остывал. Может быть, свежая утренняя прохлада как холодной водой заливала пожар его сердца. Он разжал кулаки. И гнев, недавно клокотавший у горла, как расплавленный металл, подобно остывшему слитку, упал куда-то и скрылся в пропасти души. Злость сменилась грустью.

«Есть ли на свете человек несчастнее меня? Можно ли насильно заставить себя полюбить? К чему я напомнил ей о Хаджимураде? Да, она права: какое у меня право запрещать ей разговаривать с другими? Я просто неловок – не сумел проложить, как Хаджимурад, тропинку к ее сердцу. Все время упрекаю ее, в чем-то укоряю. Ей это надоело! Не из-за угроз зимы открывают деревья свои почки, а навстречу теплым лучам солнца. Она уже давно знает о моей к ней любви, если бы в ее сердце был хоть отсвет, не держалась бы она со мной так холодно. «Уезжай хоть на край света», – крикнула она. Ну, что ж, я и не вернусь никогда в аул, чтобы с ней не встретиться!»

Сам того не замечая, Ибрагим вышел к полю пшеницы. Не зря говорят: ревность отличается от всех болезней тем, что сама поддерживает себя.

Вот он снова представил себе Хаджимурада. Перед ним возникло приветливое, открытое лицо. Оно было неприятно Ибрагиму, но парень понимал: Хаджимурад, действительно, может вызвать симпатию. Вот Хаджимурад гордо поднял голову. «Я победил, после нескольких встреч взял в плен ее сердце, а ты не мог завоевать за все годы!» – слышался Ибрагиму уверенный голос. Рядом с Хаджимурадом стояла и королева байрама, улыбаясь, она смотрела на Ибрагима сквозь ветки дерева, покрытого зрелыми ягодами.

Ибрагим тряхнул головой, чтобы избавиться от наваждения, но перед его глазами мелькнул мотоцикл, на котором сидели Хаджимурад, Шарифат и Багжат. От этой картины сердце Ибрагима заныло, будто сжатое клещами.

«Я сам виноват во всем. Я сразу должен был преградить ему дорогу сюда. Почему я не помешал встрече на горе? Ведь все это придумал Хаджимурад, чтобы лишний раз увидеть Шарифат. Глаза Хаджимурада, словно пули! Как смотрит он на Шарифат! А ведь было время, когда Шарифат и Ибрагим были почти неразлучны!

Теперь же дошло до того, что она ищет цибилкулцу камни для поделок! И я потерял ее навсегда! А это глупое состязание. Я ведь его затеял! Теперь-то Хаджимурад стоит, как гранитная скала поперек дороги. А что, если… Если пойти к нему и заявить как мужчина мужчине: «Оставь Шарифат в покое». Пожалуй, он может посмеяться надо мной и сказать: «Разве она твоя? На ней это не написано!» А что, если скажет? Что я отвечу?.. Ну, тогда поговорим по-другому!» И как будто спрашивая, может поговорить или нет, он посмотрел на свой кулак.

Надвинув на лоб кепку, чтобы она не сваливалась с головы. Ибрагим посмотрел на гору, разделявшую Цибилкул и Горчок.

«Пойду сейчас и скажу ему: «Если даже близко подойдешь к аулу, где живет Шарифат, пеняй на себя!» – Ибрагим шагал через поле – по сторонам колыхалась созревающая пшеница. Он рисовал себе сегодняшнюю встречу с Хаджимурадом. – Это будет чисто деловой разговор! Хватит, настало время высказать ему все».

Погруженный в свои мысли, Ибрагим чуть не наткнулся на Багжат. Высоко подоткнув платье, она выпалывала сорняки. Багжат распрямилась, бросила охапку травы на межу и первая увидела Ибрагима.

– Ворчами[33]33
  Ворчами – приветствие.


[Закрыть], Ибрагим! Что ты такой злой, будто я съела твой завтрак? – спросила она, а на губах у нее притаилась улыбка.

Ибрагим еле выдавил:

– Ворчами, Багжат. – Помолчав мгновение, он спросил: – Что, устала?

– Чего бы это мне с утра уставать? А ты спозаранку ищешь потерянное птичье гнездо в пшенице? – она откровенно засмеялась.

Ибрагим считал Багжат сообщницей Шарифат с того утра, когда они втроем, отделившись от других, ходили любоваться камнями. Слова Багжат Ибрагим принял за насмешку над его неудачами.

– Если даже я и потерял гнездо, то найду! Их тут не меньше, чем цветов и трав.

Багжат с ответом не задержалась:

– Да, Ибрагим, ты прав! Птиц много, но ведь и орлов-охотников немало!

Ибрагима эти слова очень задели – он даже обрел находчивость:

– Есть и такие птицы, что сами показывают орлам дорогу к своим гнездам! – и быстро зашагал дальше.

Но Багжат не сдавалась.

– Гляди, орел, как бы крылья твои не обломались в поисках птицы! – крикнула она вслед задорно.

Несмотря на внешнюю веселость, Багжат была очень смущена. «Он, наверное, догадался, что я люблю Хаджимурада, и намекает на это. Неужели все тоже догадываются? Не умею я скрывать своих чувств».

Багжат снова принялась выпалывать сорняки. «А от чего Ибрагим такой печальный? Скорее всего из-за Шарифат. Почему человек так устроен: знает, что любит без ответа, а не может не любить? Мало ли в ауле других девушек, но вот уж который год Ибрагим как тень ходит за Шарифат. А чем он больше к ней, тем она дальше от него! Шарифат – моя подруга, но, честно говоря, она все-таки задается! Теперь еще этот Хаджимурад… Что они в ней находят? Чем она лучше других?»

Багжат собрала сорняки в кучу и медленно побрела к роднику.

«Ну что ж, Шарифат – ковровщица. Я буду доктором. Хаджимурад сказал, что ему нравится профессия врача. Если бы он заболел, а я была бы уже врачом, я бы его вылечила и доказала, что я нежнее и внимательнее Шарифат. Нет, мужчины выбирают только ту, которая нравится другому».

Багжат села на траву у журчащего ручейка и подняла глаза на гору – Ибрагим быстро шел к вершине, прыгая через камни, обходя скалы побольше.

«Наверное, сам не знает, куда деваться с горя. Шарифат, что ты делаешь с его сердцем?! И вообще, что такое любовь? Кто может ответить на вопрос: «Почему твое сердце выбирает именно этого человека, а не другого?»

От унылых мыслей Багжат отвлек цветок красный снаружи, розовый внутри. На лепестках застыли капли утренней росы, в ней переливались, тонули солнечные лучи. Бабушка говорила, что его называют патимат. В честь этого цветка дают имена девочкам.

Подавив радостный крик, Багжат села, чтобы собой загородить цветок от солнца. Сколько раз она его искала и не находила! «Это хорошо, это к счастью, что я увидела его утром, когда роса еще не просохла!»

Осторожно наклонившись, Багжат понюхала редкий цветок. Он дышал мягким, нежным ароматом.

Багжат боялась, что лучи украдут жемчужные слезы с лепестков. Обняв колени руками, она попыталась слово в слово вспомнить рассказ бабушки о цветке патимат.

Родилась эта легенда, когда человек был рабом природы, совсем не умел управлять ею… Жил в этих горах молодой охотник Чупалав. Он был храбрый, закаленный и уверенный в своей силе. Река, перегороженная его ногой, послушно меняла течение. Вековечные громадные скалы трескались от удара его колена. Если ему на охоте вздумалось отдохнуть, он, поймав одной рукой медведя, стелил его вместо перины, а подушкой ему служил тигр. И эти хищные звери, боясь нарушить покой Чупалава, не смели даже пошевельнуться. Чупалаву казалось, что он самый могучий, и нет на земле никого, перед кем бы он отступил. И жизнь его текла, как река по равнине – скучно, однообразно. Что ему оставалось делать? Делиться мыслями со зверями, советоваться со скалами и горами? Иногда его сердце скучало по ком-то, оно буйствовало, как молодой жеребенок, запертый в сарае. Летом зеленые горы с широкой крышей голубого неба служили для него домом, а зимой его принимали глубокие пещеры.

Однажды ночью в лесу он услышал чей-то плач. Никогда никакие стоны не действовали на Чупалава. Но загадочное рыдание в ночи взволновало его. Чужого горя на своем веку он повидал немало. Поранив стрелой детеныша лани, он видел в ее глазах непролитую влагу. Когда его рукой была подстрелена горлинка, из глаз голубя крупинками свинца падали слезы. Чупалав ценил эти слезы не дороже брызг, уносимых ветром из горной реки. Его сердце не знало жалости. Но это рыдание, проникая в сердце Чупалава, смягчало его жестокость. Ему захотелось посмотреть, кто так горько плачет.

Чупалав пошел туда, откуда доносился плач. Охотнику показалось, что с неба упала звезда – он увидел девушку в одежде из трав и цветов.

При виде незнакомца девушка с громким криком прижалась к стволу дерева, обняла обеими руками, как бы ища помощи и защиты. Чупалав стоял недвижимо. Девушка оторвалась от дерева.

Молодые люди обменялись испуганными взглядами, подобно ворам, случайно столкнувшимся в одном доме. Девушка смотрела с мольбой – слабость, попавшая в руки жестокости. «Как он поступит со мной?» Чупалаву же хотелось завоевать доверие девушки, разбудившей в его сердце незнакомые до сих пор чувства: нежность и жалость. «Как приблизиться к ней, чтобы она не убежала?»

Охотник, сам того не желая, широко и открыто улыбнулся. Испуг, таившийся в глазах девушки, улетел, как молния. Напряженное тело ее сникло, подобно освободившейся от стрелы тетиве лука. Чупалав сорвал лист с дерева, вытер им мокрые ее глаза, и через кончики пальцев, коснувшихся лица девушки, в сердце его влилась любовь. А ласка его руки уверила девушку: незнакомец ей не страшен. И как птицы, покидающие гнезда на заре, отлетели прочь тревожные мысли – она улыбнулась.

Чупалав достал из недра звериной шкуры, в которую был одет, кресало, высек искру, зажег пучок сухой травы. Теперь он мог лучше рассмотреть красавицу: ее стройный, как кипарис, стан, длинные, до колен, пышные черные волосы. Глаза ее были светлячками, притаившимися в цветке. Сквозь платье из трав кое-где просвечивало загорелое тело. Босые ноги купались в траве. Чупалав, никогда в жизни не отступавший перед силой, теперь стоял с покорным вопросом во взгляде. Ему казалось, что перед ним молодое высокое деревце.

Чупалав хотел ей что-нибудь сказать, но боялся, как бы от его слов она не обернулась травой, цветком или звездочкой. Девушка сама тихо подошла к нему поближе, улыбнулась и, поднявшись на носки, провела рукой по его нечесаным, жестким, как крапива, волосам. И от ее нежного прикосновения по всему телу юноши разлилось тепло. Радость, как весенняя река, выплеснулась из берегов. Чупалав засмеялся, и его смех спугнул лесную тишину.

Он осторожно взял девушку на руки и тихонько закружился между деревьями с драгоценной ношей на руках. Разбуженный их радостью рассвет собрал звезды в хурджины и бросил темноту в пропасть. Девушка коснулась ногами земли, потянула за собой Чупалава.

– Домой, идем домой! – просила она.

Чупалав удивился. Он впервые сегодня услышал слово «дом». Но что это значит, он не знал. Лес становился все гуще, и они не могли идти рядом, а один за другим – не хотели. Чупалав ударом руки валил наземь деревья, расширяя дорогу. К полудню они очутились на опушке леса. С двух сторон поднимались горы, с третьей – шумел лес, откуда они вышли, а прямо перед ними расстилалось море, как окно, распахнутое в небо.

Девушка захлопала в ладоши, сначала медленно, потом быстрее закружилась по траве. Чупалав любовался ею и, сам того не замечая, принялся хлопать в ладоши. Земля зеленела цветом платья любимой. Небо, море сияли голубизной ее глаз. Завороженно глядя на девушку, Чупалав сам закружился в танце. Утомившись, она со смехом упала на траву. Чупалав лепестками цветов вытер пот с ее лба. Она провела рукой по его загорелому лицу. Своими обветренными губами он потянулся к ней, но, заметив испуг в ее глазах, отпрянул.

Мгновенно перед ним пронеслась вся его жизнь, проведенная в горах, в лесах. Возникли давно поверженные молнией отец и мать. Впервые он так остро почувствовал, как был одинок до встречи с этой лесной красавицей. Сейчас ему казалось, что он давно ее ждал. Как бессмысленно было все, что он делал до сих пор!

А девушка, глядя на Чупалава, вдруг уверилась в том, что кончились все муки, выпавшие на ее долю, пока она бродила по дремучему лесу. И ненавистный Горо[34]34
  Горо – град.


[Закрыть], домогавшийся ее любви, был лишь горьким сном. Она схватила Чупалава за руку и побежала к морю. Набрав пригоршни влаги, она осыпала его брызгами. Он искал в песке красивые ракушки и нанизывал их на скрученную нитку травы. Эти бусы он сам надел на загорелую шею девушки. Украсил ей руки браслетами из ракушек. Она представлялась ему теперь повелительницей моря. А вдруг она превратится в морскую волну? Конечно, он сразу бросится за ней. Теперь он не смог бы жить без нее. Ему захотелось показать ей свою силу, чем-нибудь удивить, чем-нибудь порадовать. Он был готов исполнить любую ее просьбу, но она ничего не просила… Время от времени она смотрела на него внимательным, вопросительным взглядом. И вдруг почувствовала, что голодна. Не успела опомниться, как он принес из леса убитую лань, Он с корнем вырвал дерево, разжег костер, принялся сдирать шкуру с убитого животного. Девушка, закрыв лицо руками, заплакала. Чупалав понял, что есть этого мяса она не станет. Он бросился в море и скоро выплыл на берег, держа в руках две большие рыбы.

К вечеру он принялся плести постель из цветов и трав, хотел спросить девушку, где она ляжет, и не знал, как к ней обратиться. Взгляд его упал на цветок, рядом жужжала пчела.

– Пчелка, моя пчелка! – крикнул Чупалав, глядя на девушку.

– Нет, Патимат, – возразила девушка и подбежала к нему, отбросив венок, который плела, сидя под скалой.

– Патимат! Патимат!

– Я Чупалав, – ударил он себя в грудь рукой.

– Патимат и Чупалав! Патимат и Чупалав! – запела девушка.

Ночью она сама пришла к Чупалаву. Ему казалось, что он никогда не смог бы быть таким смелым, как она. Он просто побоялся бы испугать ее.

Он гордился тем, что она так доверчиво обняла его, так просто и радостно подарила себя. Женщина спокойно заснула на его руках, уверенная, что он, как стальной щит, оборонит ее от любой опасности. Он не спал, в его сердце, как шторм на море, билась проснувшаяся любовь… Только сегодня, встретив эту женщину, он родился на свет! Ему ясен стал смысл жизни.

Она шептала во сне бессвязные слова, вздыхала, но не просыпалась, не снимала рук с его шеи.

Утром Чупалав хотел встать первым, чтобы приготовить ей завтрак. Она все спала и не выпускала его из своих объятий.

Наконец она открыла глаза: солнечные лучи пробивались сквозь зеленый свод над ними.

Это утро было ничем не похоже на сотни других, пережитых обоими до сих пор.

С этого дня Чупалав никогда не стрелял без разбора. Он твердо знал, что любого зверька дома ожидает подруга. В их наскоро сооруженном жилище появилась глиняная посуда, деревянные ложки, вилки. Вокруг бродили прирученные козы, дикие вчера куропатки дарили Патимат яйца.