Текст книги "Родники рождаются в горах"
Автор книги: Фазу Алиева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 40 (всего у книги 46 страниц)
Гусейн облегченно вздохнул.
– Что ты так вздыхаешь? – забеспокоилась Сидрат.
– Да нет, это я думаю… – не нашелся что ответить Гусейн. – А как же Роза? Она согласна? Это ведь теперь ее дом.
– Зачем моей дочери два дома, – развела руками Сидрат. – Она же у мужа живет. А председатель колхоза нынче жаловался, что в этом году не удастся ясли построить. Больница все средства съела. Я и подумала: зачем такой дом пустует. И двор большой, и фруктовые деревья…
– Ой, бедная Субайбат. Как сейчас помню: пришла в сельсовет и говорит: «Пока я жива, все мое имущество закрепите за внучкой». Как она любила Розу. Души в ней не чаяла. Великая женщина была. Не каждому под силу такой подвиг. – И Гусейн покачал головой.
– Какой подвиг? – спросила Сидрат, бледнея.
– Ну как какой… Отдала все, что имела, внучке… – растерялся Гусейн. «И черт меня дернул за язык – разболтался», – зло подумал он о себе.
– Нет, Гусейн, ты не то хотел сказать, – не отступала Сидрат. – Говори, раз начал. За иголкой и нитку надо тянуть.
Гусейн сдвинул брови. Тяжело, как камни на мостовую, падали его слова:
– Что же мне сказать, Сидрат? Видишь ли, Рашид до самой смерти писал письма матери. И мне писал. Из его писем Субайбат прекрасно знала, что не встретились вы. Я уж из армии калекой вернулся (он кивнул на пустой рукав), а он все писал. И адрес свой просил тебе передать. Пока не пришло это… извещение.
– Что ты наделал, Гусейн! Почему ты мне раньше не сказал? Почему ты мне не сказал, когда жива была Субайбат? Что она думала обо мне? А я-то считала, она верит, что Роза – дочь Рашида. Я несколько раз принимала решение все рассказать ей, да язык не поворачивался, боялась убить ее. Значит, она все знала и любила Розу… – Сидрат замолчала. В горле у нее стояли сухие слезы. Как будто из дальней дали прозвучал для нее охрипший голос Гусейна.
– Мне все равно, Сидрат, от кого твоя дочка. Это тебя не роняет. Я знаю, что такое война…
– Ой, – вскрикнула Сидрат, – ой, бедная Субайбат, ведь она тоже могла так подумать. – До нее только сейчас дошел смысл всего сказанного. – Значит, принимая Розу за свою внучку, Субайбат хотела уберечь меня от сплетен, спасти от позора. Боже мой, зачем я не сказала ей всю правду? Зачем берегла эту тайну? – И Сидрат, обхватив голову руками, закачалась из стороны в сторону.
– Какую тайну? – в свою очередь, удивился Гусейн.
Сидрат оторвала от висков руки, подняла голову. Взгляды их встретились. И Сидрат вспомнила то, что, казалось, было похоронено в ней, что хранила она столько лет…
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
Это был ноябрь 1943 года. Шли бои за Киев. Свирепый ветер раскачивал голые деревья. Сухой снег, как соль, только кое-где присыпал жесткую окаменевшую землю.
Но на душе у Сидрат было хорошо. Что-то пело, звенело, переливалось в ней, словно над изрытой, вздыбленной землей ликовал жаворонок.
Так бывает в природе: еще мороз по-зимнему крут, еще глубоки снега, а в воздухе неуловимо пахнет апрелем, и под снегом набирает силы новая трава.
Скоро будет освобождена Украина. За ней Белоруссия. Вся страна. Вот тогда и придет весна. Смоет ручьями кровь с земли. А раны зарастут молодой травой и полевыми цветами.
А пока гремела канонада. В атаку шли и шли солдаты, оставляя за собой убитых.
Сидрат подползла к раненому, положила его голову к себе на колени и, как больного ребенка, стала поить из фляги. Он стонал, зубы стучали о флягу, и вода текла за ворот гимнастерки. Потом подхватила его под мышки и, проваливаясь в рытвины, пригнувшись к земле, потащила к санитарной машине. И так за вторым, за третьим… Дым застилал глаза, над самым ухом, свистя, проносились пули. Сидрат почувствовала ожог. Тронула ладонью щеку – она была горячей и липкой. По пальцам на снег стекала кровь. Черные капли на снегу. Черные круги перед глазами. Но вдруг они стали меркнуть – и Сидрат увидела горы в снежном цветенье. Земляную крышу сакли, забор из тяжелых, крупных булыжников, траву в расщелинах. И себя. Как, сначала перебросив портфель, она легко перелезает через забор – туда, в соседний двор, где живет Рашид.
Но заволокло дымом эту картину. Все плотнее становился дым, все слабее просвечивало сквозь него солнце. И Сидрат увидела операционную. Увидела белый эмалированный таз со щербинкой посредине и над ним две большие руки – две сильные мужские руки с чуткими пальцами. Руки Константина Александровича перед операцией. Вот он окликнул ее, сердито, властно.
Напрягая силы, Сидрат сделала шаг, второй. Черное небо с ярким заревом на горизонте закачалось, перевернулось, упало на нее. И все остановилось. Сидрат лежала на снегу, разбросав руки.
…Шестого ноября в Москве рассыпались по небу звезды салюта – салюта в честь освобождения Киева. Но Сидрат не знала об этом. Шестого ноября, измученная, теряющая сознание, она была брошена в фашистский концлагерь Равенсбрук.
Мертвое поле за колючей проволокой: сквозь нее пропущен электрический ток. Конвой, ритмично, как механизм, вышагивающий вдоль проволочного заграждения. Резкая, лающая речь.
Огромные ворота со скрипом закрылись за ней. Мертвое поле. Низкие, стелющиеся по земле бараки. В них – люди. Нет, не люди, а тени. И все-таки, когда Сидрат бросили в барак, она услышала какое-то движение, увидела перемещение теней. Вокруг нее раздался разноязыкий говор. Позже она узнала, что в бараке были француженки, венгерки, чешки… и даже немки.
На голове Сидрат была рана. Запекшаяся кровь склеила ее волосы чернее ночи. Вокруг нее столпились женщины. В грубых полосатых рубахах, многие бритые, они были похожи на изможденных мужчин. Они что-то говорили, каждая на своем языке. Кто-то притащил кусок тряпки. Рану перевязали.
В этих гнилых бараках, отгороженных от мира колючей проволокой, как светлячок в ночи, мерцал тихий свет. Свет веры и надежды. Он был в измученных улыбках женщин и в делах простого немца, который приносил пленным жестяные миски с едой. Этот немец был молчалив. Но украдкой он совал пленным то огрызок карандаша и клочок бумаги, то медикаменты, то кусок сала.
Сидрат, отчаявшаяся, ждавшая смерти как избавления, почувствовала вдруг, как в сердце вливаются свежие силы.
В лагере была женщина, которую все особенно уважали и берегли. Ей старались подсунуть кусок от своего скудного пайка. Ее прятали от немцев за своими спинами. Она была немка. «Как странно, – удивлялась Сидрат, – немку от немцев прячут». «Что она сделала? За что ее так любят?» – спросила как-то Сидрат. «Это же Роза Тельман, – ответили ей удивленно. И добавили с гордостью: – Она жена вождя немецкого народа Эрнста Тельмана. Не все немцы – наши враги. Есть такие, которые ненавидят фашистов так же, как и мы. И фашисты за это преследуют их. В любую минуту они могут поднять руку на Розу Тельман».
Их было много, тяжелых и мрачных вечеров концлагеря. Но один запомнился навсегда. Он, как рана, что давно зарубцевалась, но тронь – и начнет кровоточить.
В тот вечер близко от барака раздались отрывистые лающие выкрики. Конвоир толкнул сапогом дверь. И в черном проеме они увидели детей, похожих на маленьких старичков. Пленные дети.
Много ужасов приготовила людям война. Таких, что, наверное, самый изощренный человеческий мозг не мог бы представить себе в мирное время. Но пленные дети!.. Это было самой страшной гримасой войны. Дети… пленные. Опухшие, замерзшие, они и плакать-то не могли от слабости. Они попадали на пол, друг на друга. И конвоир, втолкнув последнего, захлопнул дверь прикладом. Среди них одна была совсем маленькая. Босиком, с грязными, спутанными волосами, прилипшими ко лбу. Она смотрела исподлобья, как затравленный зверек, готовый укусить протянутый ему палец. Многие женщины хотели взять ее на руки, но она никого к себе не подпускала. Сидрат расплакалась, не в силах вынести этой детской безысходности. Девочка посмотрела на нее. В ее глазах, мутных и безучастных, вдруг мелькнуло что-то. Как будто где-то зажгли лампу и отсвет ее, слабый, далекий, засветился в темных зрачках.
– Мама! – вскрикнула она и бросилась к Сидрат.
– Дочка моя!
Женщины замерли. Они подумали, наверное, что это и в самом деле мать и дочь.
Сидрат с этого дня стала матерью. Девочка не помнила своего имени, и Сидрат решила назвать ее Розой в честь жены Эрнста Тельмана. Когда та узнала об этом, то сказала: «Я от души даю ей свое имя. А с ним все счастливое, что я испытала. Все светлое, о чем мечтаю. А горькое и тяжелое оставляю себе».
Помнит Сидрат весну. Вторую весну в неволе. Взламывая льды, растапливая снега, природа сбрасывала оковы: так раб, созревший для свободы, ломает кандалы.
Солнце вставало над гнилыми бараками. Оно входило в окна и щели, узкой веселой полоской лежало на полу. Прыгало по стенам. Оно не признавало колючей проволоки. Его нельзя было загородить от пленных. Ему нельзя было приказать светить одному и не светить другому. Солнце! Его нельзя было не впустить, расстрелять, затравить собаками. Оно было – СОЛНЦЕ!
На свалке – не мусора, а человеческих скелетов и черепов, из пепла сожженных матерей и детей в одно солнечное утро поднялся красный цветок. Живой цветок. Он бился на ветру, как детский флажок. И потому напоминал Первомай.
Однажды Сидрат тащила камни. Она шла согнувшись, прижав к животу тяжелые булыжники. Один из них все время соскальзывал и наконец упал, отдавив ногу. Сидрат остановилась от боли. И тут увидела пленного. Он подползал к холму. Вот уже совсем близко. Вот протянутая рука касается стебля цветка. Сидрат, содрогаясь от страха, жалости и восхищения, смотрела на его руку: сквозь натянутую кожу просвечивала каждая косточка. Вот рука схватила стебель и рванула его. И тут раздался выстрел. Сухопарый рыжий немец хохотал, закинув голову. Наверное, он долго выжидал, чтобы выстрелить именно в этот момент. Пленный вскинул голову, словно собираясь посмотреть: кто это? Его рука дрогнула и легла на землю. Пальцы разжались. Рядом лежал сорванный цветок. Ветер беззаботно шевелил его лепестки. И все-таки что-то живое, непобедимое было в этом.
Пяти дней не дожил солдат до освобождения. Через пять дней пришла Красная Армия. Равенсбрук как лагерь смерти перестал существовать. Он остался как страшное напоминание о том, что не должно повториться.
Сидрат с дочкой вышли на волю. Под свежее, весеннее, птичье, не отгороженное колючей проволокой небо.
В солдатской шинели, в мужских, разбитых сапогах, с рюкзаком за плечами и… с маленькой дочкой, умудренная, поседевшая, все пережившая, перевидавшая столько смертей, умиравшая и все-таки живая, возвращалась Сидрат в аул, откуда она ушла девчонкой.
Стояла ночь. Свежая, темная ночь в горах. На развилке они слезли с попутного грузовика и пошли пешком.
После равенсбрукского ада – эта тихая, звездная, майская ночь. Ни взрывов, ни выстрелов. Можно ходить, а не ползать, можно идти спокойно, легким шагом, не пригибаясь, не прислушиваясь. Ни с неба, ни с суши ничто не угрожает тебе. Звездная ночь в горах! Это было так невероятно, что походило на сон, на легенду. Мирная ночь в горах. Есть ли на свете что-нибудь прекраснее!
Сидрат задыхалась от счастья, от полноты жизни, от слез, что комом стояли в горле, от потока чистого, не замутненного дымом горного воздуха.
– Роза, дочка моя, посмотри. Небо, звезды, горы.
– Подбрось меня, мама, я достану звездочку. Она совсем низко, – просила девочка. Она смеялась. И этот смех в тишине вдруг встревожил Сидрат. «Как-то дома? – подумала она. – Живы ли? Вернулся ли отец?» Второй год она ничего не знала о нем. Перед глазами встала тетя Рахимат, бабушка. Даже от этих слов, таких мирных и теплых, она отвыкла на войне. Скорей бы дом!
– Мама, мы больше никуда не поедем? Я хочу жить дома. С тобой, – тревожно говорила девочка.
– Ну, конечно, конечно, дома. Вот мы и пришли.
Сердце у Сидрат забилось так, что она остановилась. За поворотом показались плоские крыши аула. «Как нужен человеку дом, – не подумала, почувствовала она. – Нужнее всего на свете».
Ночь. Ни звука, ни огонька. Держа на руках девочку, она поднялась по кривой улочке аула.
Вот и дом. Старый отцовский дом. Сидрат остановилась у ворот. Ее глаза, застланные слезами, плохо видели. Она заметила – одна створка ворот сломалась и еле держалась на ржавых болтах. Другой совсем не было. Значит, отец не вернулся. Сидрат сделала шаг – и вот она во дворе. Ноги у нее дрожали. Тихо. Темно. Никаких признаков жизни. Никогда не забудет Сидрат этого возвращения, возвращения домой после стольких лет разлуки.
Вдруг двор осветился. Это из-за тучи выплыла луна. И Сидрат увидела окна, заклеенные газетой: стекла некому вставить, – подумала она грустно. Она увидела веранду – штукатурка облупилась, и куски ее валялись на земле. На какое-то мгновение перед глазами возник тот дом, откуда она ушла пять лет назад. Чистый, мощеный двор, аккуратно выкрашенные ворота. А пол! В ауле говорили, что с пола Рахимат можно кашу есть: он чище тарелки.
Женщина долго стояла у дверей, не решаясь постучать. Она поднимала руку и в страхе опускала ее: вдруг никто не ответит, вдруг дом пуст. И наконец робко постучала. Тишина. Ни звука в ответ. Опять постучала, сильнее.
– Кто там? – Это был голос Рахимат. Сидрат задрожала. Она вся тряслась. И зубы у нее стучали.
– Мама, это я, – почти крикнула она.
– Кто – я? – Голос за дверью дрогнул. Ее уже узнали, узнали и боятся поверить.
– Мама, это я, Сидрат.
В первый раз Рахимат назвали мамой. Первый раз в жизни услышала она это слово обращенным к себе. В темноте, за плотно затворенной дверью кто-то тихо сказал ей: «мама».
– Сидрат?! – не веря себе, закричала Рахимат. И опять тишина. – Сидрат!
– Я, мама, я, твоя дочка.
– Сейчас, сейчас. Ой, не могу лампу найти. И зачем столько запоров понаделала. Не открою никак.
Наконец, крючки и болты были откинуты. Дверь, заскрипев, открылась. Рахимат растерялась – луна осветила фигуру человека в солдатской шинели. Думая, что это мужчина, Рахимат отшатнулась.
– Мама! – сказал мужчина голосом Сидрат. И обнял ее.
– Ой, золотце, единственная моя, – заплакала Рахимат. И засуетилась, засновала по дому: – О аллах, где же эта лампа запропастилась.
В окна светила луна. Печальная полоска лунного света лежала на полу.
– А где бабушка? – спросила Сидрат.
– Бабушка, доченька, давно умерла. Так страдала она по тебе и по отцу.
Сидрат стояла посреди комнаты. Ее сапог наступил на лунную белую полоску и переломил ее, как соломинку.
Рахимат наконец-то нашла лампу и теперь искала спички.
– У меня есть спички, – сказала Сидрат и, порывшись в кармане, протянула ей коробок. Рахимат выкрутила фитиль, поднесла к нему огонь. И, держа лампу в вытянутой руке, осторожно двинулась к Сидрат. Теперь в комнате было два света, два луча – белый и желтый.
Рахимат сильно постарела. С головы до ног она была одета в черное. У Сидрат екнуло сердце от горького предчувствия.
– Где отец? – быстро спросила она.
– Три месяца, как нет весточки. Вот последнее письмо. – Она взяла с комода круглую банку из-под монпансье и, вытащив оттуда солдатский треугольник с обтрепавшимися краями, протянула его дочери. Но ее вытянутая рука так и застыла в воздухе. А рот раскрылся от удивления. Она увидела девочку.
– Это дочка моя, – просто сказала Сидрат и подняла ребенка на руки.
Рахимат наконец обрела дар речи. Слова, как вода, прорвавшая плотину, полились бурным потоком.
– О слава аллаху, дочка. Я даже не слышала об этом. Даже догадка на ум не приходила. Вай, вай! Новость-то какая! Представляю, как обрадуется старая Субайбат. Глаза ее почти не видят – столько плачет о сыне. А теперь внучка. Радость какая!
– Роза, это твоя бабушка, – сказала растерянная Сидрат. «Она ее принимает за дочку Рашида. Сказать правду или не сказать?»
– Омар знает о дочке? – перебила ее мысли Рахимат. В ее глазах застыл тревожный вопрос.
– Нет еще! – ответила Сидрат. Она поняла, что не зря Рахимат задала этот вопрос. Это означало: как отец отнесется ко всему? Ведь, по мусульманскому обычаю, он сам должен был выдать дочь за Рашида. Ребенок появился раньше – это грешно. Кроме того, отец знал, что она не встретилась с Рашидом. Сидрат стало тревожно. Ей и в голову не приходило выдать Розу за дочь Рашида. Но она не хотела признаваться в том, что это не ее ребенок. Все в ауле должны думать, что Роза ее дочь. Как быть? Что сказать, если спросят, а кто же отец ребенка? Сказать, что погиб?..
– Радость-то какая, – приговаривала между тем Рахимат, доставая из погреба кувшин масла. – Вот, золотце мое, берегла до этого дня. И творог есть свежий. Сейчас чуду испеку.
Сидрат вспомнила про письмо, развернула его. Глаза побежали по строчкам, впитывая каждую.
– Это письмо написано недалеко от Берлина, – сказала она.
– Больше ничего не было, – вздохнула Рахимат.
– Ну, а из нашего аула кто вернулся, кто погиб? – тревожно спрашивала Сидрат, глядя на траурное платье старой женщины.
– Много погибло. Есть и без вести пропали. И брат мой Магомед… В первый же год пришло извещение… – Рахимат низко наклонила голову. Слезы быстро-быстро закапали в миску, где она мешала творог.
– Что ты говоришь! – Сидрат обняла ее. Так и стояли они, обнявшись, в опустевшем доме, где побывала беда, стояли молча, думая об одном, а круг от лампы освещал отодвинутую миску с творогом.
– Ой, что же я. Вы ведь голодные, – спохватилась Рахимат. Она выкрутила фитиль, чтоб ярче светил, и принялась за приготовление пищи.
Накормив и уложив спать Розу, женщины проговорили до рассвета. Им было о чем рассказать друг другу. Но больше всего они вспоминали своих близких: бабушку, отца, Рашида.
– И Гусейн пришел месяц назад. Вернулся без руки, – рассказывала Рахимат.
– Бедный!
– Нет, доченька, не бедный. Пусть без рук, без ног, лишь бы живой. Когда получили весть, что Гусейну отрезали руку, люди судачили: мол, теперь, Чакар откажется от него. Но она как ножом отрезала эти сплетни. Первая пошла к нему. А когда его мать начала причитать: мол, сын без руки пришел, Чакар, говорят, ответила: «Мать, он не на свадьбу ходил, а на войну, бороться с врагами. Как сокол». Достойно ответила. Через неделю они поженились.
Утром Рахимат вынесла из кладовой чемодан с большим ржавым замком: видно, давно не открывали его.
– Вот, доченька, здесь я хранила твою одежду. Переоденься пока. А то скоро люди придут.
Сидрат повозилась с замком, откинула крышку. Сверху на ворохе сложенной одежды, примятые крышкой чемодана, лежали две черные косы.
– Косы. Мои косы, – сказала она удивленно, беря их в руки осторожно и нежно. Они пахли детством. – Как попали сюда?
– Отец прислал. Вот фотокарточку и косы, – ответила Рахимат, гремя на веранде посудой: она готовила завтрак.
Сидрат подняла голову. На стене между тарелок висела ее фотография. Вернее, не фотография, а вырезка из газеты. Внизу подпись: «Ласковые руки». Снимок был сделан в Севастополе, когда она перевязывала раненых.
…На войне нет времени ухаживать за косами, и Сидрат отрезала их. Наверное, отец, когда после госпиталя ночевал у нее, взял их из чемодана. И переслал сюда, домой.
Она представила, как отец, угрюмый, мрачный горец, привыкший держать в руках топор и лопату, а позже, на войне, винтовку, твердыми, заскорузлыми пальцами заворачивал эти девичьи косы в кусок мешковины, а потом, послюнив карандаш, трудно выводил на ней адрес аула. Как над дымом и ревом войны загремели составы, увозя туда, где стоит ее дом, две черные мягкие косы. Отец! Суровый горец, который, кажется, никогда не улыбался и за все детство ни разу не погладил дочь по голове. Вот ты, оказывается, какой! Сидрат задумалась, будто впервые увидев отца.
Рахимат, решив, что ей жаль отрезанных волос, сказала:
– Не переживай, доченька. Скоро вырастут новые. У нас и вода и воздух чудесные.
– Пусть и не растут, мама. Прошла моя молодость, – ответила Сидрат, подняв глаза, наполненные слезами.
Рахимат подошла к ней, чтобы утешить, и вздрогнула:
– Что это за страшный шрам у тебя, дочь моя? – она провела ладонью по ее щеке.
– Это шрам от раны, мама, – грустно улыбнулась Сидрат.
Она взяла из чемодана черный тонкий платок и хотела уже захлопнуть крышку, как в глаза бросилось маркизетовое платье. Белое в красный горошек. «Неужели в этом платье я ходила на свидание к Рашиду?» – и Сидрат быстро захлопнула крышку, будто хотела запереть в чемодане свое прошлое. Рахимат, увидев, что дочь отодвинула чемодан, почти ничего не взяв из него, сказала:
– Вот, доченька, одежда моей молодости. Свадебное платье совсем новое. Это все твое, надевай.
– Молодость моя, мать, осталась на войне, – снова ответила Сидрат.
Рахимат не стала спорить. Она взяла кувшин и отправилась к роднику. Ей хотелось скорее поделиться со всем аулом своей радостью.
Прежде всего она пошла к старухе Субайбат.
– Субайбат! – закричала она, открыв ворота во двор соседки. – Выходи быстрее! Слышишь, Сидрат и дочь Рашида приехали.
– Что ты сказала? Сидрат? Дочка? – разволновалась Субайбат и, как школьница, перепрыгнула через каменный забор во двор Омара. Она взбежала по ступенькам веранды и, голося, бросилась к Сидрат.
– Ах ты, золотце мое, клад мой бесценный! Я так люблю тебя, потому что сын мой без ума любил тебя. Это из-за него ты покинула аул. О аллах, как изменилась! – Она провела рукой по лицу Сидрат.
– Садись, Субайбат, садись, – ласково говорила молодая женщина, обнимая ее и подводя к стулу. Она тоже удивилась: как сильно за эти пять лет изменилась Субайбат. Ее голова, прежде черная, как деготь, стала похожа на снежные горы. Ее глаза, всегда живые, горячие, как огонь в очаге, словно туманом застлало. И как корни старого дерева, что выглядывают из земли, на руках выступили жилы: в них маятником билась темная кровь.
– Ты же знаешь мое горе, дочь моя, – поймав ее взгляд, сказала старуха. – Наше с тобой горе. Неужели он погиб? Не верю и верить не хочу, – она с надеждой посмотрела на Сидрат. – Скажи, где ты его оставила?..
Сидрат стояла растерянная, подавленная, не зная что ответить. Но в этот момент на крыльце послышался топот ног, раздались голоса. В комнату один за другим входили люди. Они бросались к Сидрат, обнимали ее, смеялись и плакали, вспоминали своих мужей, сыновей, которые не вернулись с фронта, спрашивали у Сидрат, не встречала ли, не слышала ли о них…
Вдруг из соседней комнаты послышался детский голос.
– Мама, мама! – Это Роза проснулась от шума, увидела незнакомую обстановку и, напугавшись, стала звать Сидрат. Та бросилась к ней: «Мама с тобой, мама с тобой». – Говоря так, она взяла девочку на руки, еще горячую после сна, и вышла с ней к гостям.
Все стихли, как пчелы, облитые водой. Ни слова, ни звука. Только глаза, широко раскрытые, вопрошали. Даже Субайбат застыла в нерешительности.
Девочка соскользнула с рук матери и босиком, с растрепанными русыми волосами стала ловить котенка. Котенок спрятался под стул, на котором сидела Субайбат, и девочка подбежала к ней. Что-то перевернулось в сердце старухи. Может быть, она вспомнила маленького Рашида и себя, когда она, совсем молодая мать, играла с ним. Может быть, просто истосковались по детям ее сухие руки, которым давно уже некого было ласкать. Но только в напряженной тишине она нагнулась и, обхватив руками Розу, стала целовать ее: щеки, волосы, детскую полотняную рубашку…
– Ой, мое счастье земное. Кусок моего сердца. Не думала я, что настанет такой день, когда дочь Рашида буду прижимать к груди. А как похожа на Рашида, – говорила она, отстраняя ее. – Вылитый отец.
Все загалдели, бросились к ним, окружили девочку, как пчелы цветок: и правда, вылитый Рашид. Лоб, глаза. Прямо кажется, будто маленький Рашид смотрит на нас.
«Подождите! Она не дочка Рашида!» – хотела крикнуть Сидрат. Она уже шагнула к ним, собираясь громко произнести эти слова. Но они застряли в горле. Может быть, она побоялась упрека аульчан, хмурого осуждения в их глазах, обращенных к ней. Может быть, ей стало жаль Субайбат. Может быть, в это короткое мгновение перед ней промелькнуло будущее Розы. Как отнесутся к ней в ауле, если узнают, что она не дочь Рашида. Примут ли? Или оттолкнут, как чужую?..
…Много лет прошло с тех пор. Выросла Роза, стала невестой.
Свадьбу ее справили. А тайна эта все хранилась в сердце Сидрат. Думала уж, так и умрет с нею. И вдруг слова Гусейна… А Гусейн между тем давно знал, что Роза – не дочь Рашида. И только одно оставалось тайной для него: что и сама Сидрат не родная мать Розы.
Все эти годы много разных мыслей копошилось в голове Гусейна. Много вопросов, на которые нет ответа: «Кто отец дочери Сидрат? Как это получилось, что Сидрат, такая строгая и сдержанная горянка, вдруг привезла с фронта ребенка?» Гусейн пытался оправдать Сидрат: война. На войне чего не случится. Гусейн знал: о том, что Рашид и Сидрат не встретились на фронте, было известно Субайбат. А с какой нежностью она ухаживала за Розой. Поведение Субайбат удивляло и восхищало Гусейна.
И вот теперь, когда он узнал всю правду, он склонил голову перед Сидрат.
– Прости меня, Сидрат. Я поступил подло, говоря тебе об этом. Сам не знаю, как у меня вырвалось.
– Поздно ты мне сказал, Гусейн, – спокойно и грустно ответила Сидрат. – Одно мне жалко: я не смогла даже поблагодарить Субайбат. Что она могла подумать обо мне?! – И добавила, вздохнув: – Она действительно необыкновенная женщина. То, что она сделала, – самый настоящий подвиг.
– И как это у меня выскочило? – продолжал убиваться Гусейн. – Сколько лет хранил тайну и вдруг на тебе. Болтун старый. Прости меня, Сидрат, – он дотронулся до ее руки. Сидрат молчала. За окнами стемнело. Темнота, как черная река, влилась в дом и затопила его. – Уже поздно, – спохватился Гусейн. – Я пошел. Спокойной ночи. – Он вышел, тяжело ступая. А Сидрат все стояла, держась обеими руками за спинку стула, и смотрела в темноту, будто видела там что-то важное.
На столе стыла печенка и оплывала холодным жиром.
– Ох, Субайбат, вот ты какая была! – тихо повторяла Сидрат туда, в темноту, будто Субайбат могла услышать ее.
