Текст книги "Родники рождаются в горах"
Автор книги: Фазу Алиева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 46 страниц)
В словах ты меня называешь порой
Высокой горой, недоступной горой.
Спасибо. Приятна твоя похвала.
Но нет недоступной горы для орла.
И как бы гора ни была высока,
Орел залетел бы за облака.
Гнездо себе свил бы и счастье обрел —
Когда бы он был настоящий орел.
* * *
У меча один закон:
Коль остер, так рубит он.
(Пословица)
Не знаю, что ждет меня впереди, но, если меня сейчас спросят, какие годы были самыми счастливыми в моей жизни, я, не задумываясь, отвечу: пять лет учения в Тимирязевской академии.
Москва! Сколько неизвестного она мне открыла!
Первый курс. Самое простое событие представлялось мне чудом. Мои глаза видели только солнце, цветы, они не замечали ни туч, ни колючек. Сколькими сокровищами в первый же год одарила меня Москва.
Второй курс… Я на все смотрела спокойнее, стремясь во всем разобраться, глубже понять увиденное и услышанное. Меньше удивлялась, старалась быть рассудительнее и умнее.
Третий курс! Третий курс – это путеводная звезда всей моей жизни. В этот год передо мною распахнулись ворота счастья!
И сейчас мое сердце радостно сжимается, когда я вспоминаю последний день мая! Мы всем курсом поехали на выставку. Гурьбою ворвались в троллейбус, расселись по местам, и тогда наш друг, седобородый профессор, улыбнувшись, сказал, посмотрев на нас – девушек и юношей разных национальностей:
– Пусть каждый из вас посчитает до десяти на своем языке! Я хочу сравнить звучание разных языков.
Нам показалась просьба профессора забавной. Сперва посчитала кабардинка, за ней азербайджанец, потом я.
– Цо, киго, лабго, ункго… – начала я.
– Ункго! – повторил профессор, стараясь скопировать звуки. – Еще раз, Патимат, пожалуйста! У меня ничего не получается.
Считать я больше не стала, а произносила самые звучные слова, которые приходили мне на ум. Девушки в общежитии часто просили меня говорить на моем родном языке. Но редко кому удавалось правильно повторить. С непривычки звуки как бы застревали в горле. И профессор тоже удивлялся гортанным звукам аварского языка…
Вдруг ко мне подошел незнакомый черноглазый парень.
– Красиво ты говоришь, горянка! – сказал он по-аварски.
– Ты аварец?
– Да…
Что может быть приятнее встречи вдали от родных мест с человеком, владеющим твоим языком. В первую же минуту человек этот становится близким, как старый друг, как брат.
– Ты что, учишься здесь? – спросил незнакомец.
– Учусь, а ты?
– Я приехал в командировку. Хочу посмотреть выставку.
– Патимат встретила земляка, теперь мы ей не нужны, – услышала я за спиной.
– Какой красавец! – шепотом сказала Клава.
А я как зачарованная смотрела на черную родинку, висящую над веком. «Где, когда я видела эту родинку и эти глаза?»
– Сколько раз я хотел пойти к врачу и срезать эту бородавку, все никак не соберусь, – сказал он, перехватив мой взгляд.
– Я вспоминаю, где я тебя встречала…
– Я тебя никогда не видел, если бы видел – не забыл.
– Нет, мы встречались…
– Нет, Патимат, увиделись мы впервые.
– Откуда же ты знаешь, как меня зовут?
– Девушки так тебя называют, – он улыбнулся, открывая ровные белые зубы.
– Патимат, познакомь меня с ним, – нагнулась ко мне Клава.
Я покраснела и почему-то знакомить не стала.
– Авария-то велика. Откуда ты, Патимат?
Я назвала свой аул.
– Что ты, – он удивился, – я действительно был в этом ауле. Там меня приютил хороший человек, устроил меня в детский дом. Я всем обязан Ахмеду.
– Ахмеду?
– Да. Это был редкий человек. Он погиб, упал с лошади. Мы с братом писали его семье, потом началась война. Ты, случайно, о них ничего не знаешь?
– Все знаю! Перед тобой старшая дочь Ахмеда, – я улыбнулась. – Правда, без куропатки, которую ты для нее поймал.
– Вот какая ты стала, Патимат!
– Теперь и я узнала, что ты Садулаг!
– Видишь, где нам пришлось встретиться!
– А где Хизри?
– Он погиб, Патимат. Подростком сбежал на фронт.
…Казалось, что только ради нас были открыты двери павильонов выставки. Только нам, не скупясь, дарило солнце свои лучи и только нами любовалось безоблачное ясное небо. Люди шли за нами, навстречу нам. Они выражали удивление, восхищение, восторг. Мы никого не замечали, будто искали друг друга всю жизнь и, наконец, нашли.
– Ну, рассказывай, Садулаг, как ты жил все эти годы?
– Не знаю даже с чего начать. Учились с братом в ремесленном. А тут грянула война. Хизри сбежал на фронт – ты это уже знаешь, а я работал на военном заводе до сорок четвертого. Потом тоже воевал. После войны учился в институте. Сейчас работаю на Сулакгэсстрое. Вот и все. Пожалуй, и нечего добавить. Приехал в командировку… встретил девушку. Может быть, это новая страница моей жизни?
– Кого ты встретил, Садулаг?
– Да тебя же, тебя! А ты, наверное, сразу, как мы с братом уехали, выпустила куропатку и забыла меня.
– Я-то первая тебя узнала. А ты долго еще доказывал, что мы незнакомы и видимся впервые.
– А я ведь тебя не забывал и на войне вспоминал не раз. Все представлялось мне, как ты держала куропатку и плакала, когда твой отец увозил нас. Теперь бы ты, я думаю, не стала плакать.
– И ты, наверное, не стал бы лазить по горам за куропаткой для меня.
– Теперь я готов не только влезть на самую высокую гору ради тебя, но и взлететь до седьмого неба.
– Зачем так высоко? Ведь нам и на земле не так уж плохо…
– Ты за словом в карман не полезешь.
– У меня просто нет карманов.
…Поздно вечером мы расстались у общежития, сговорившись завтра опять встретиться.
– Что с тобою, Патимат, ты словно по льду ходишь? – спрашивали меня девушки.
– Сама не знаю, что со мной.
Я то плакала без причины, то принималась хохотать. Мне все чудилось, будто Садулаг появится перед открытым прямо в сад окном. Листья могучих деревьев сегодня напевали какую-то незнакомую мне песню. О чем эта песня? Почему она меня волнует, не дает заснуть? Я чувствовала, что-то новое зажглось во мне… Что именно? Не было конца у этой радости и у грусти не было границ. Куда бы я ни смотрела, я видела счастливое лицо, слышала ласковый голос. Зачем я встретилась с ним? Почему это произошло? Он говорил, что работает на Сулакгэсе. Наверное, давно женат. Эта мысль обожгла меня. Не может быть! А почему бы и нет, ведь ему далеко за двадцать! Нет! Нет! Не может быть, чтобы у него была жена…
Какая удивительная сегодня ночь, я впервые не сплю так долго и вижу на улицах огоньки. Зеленые, красные, желтые, яркие, похожие на звезды. Они манят, зовут к себе… Скорей бы наступил завтрашний день.
Вот и утро. Я разгладила любимое платье. Туфли со сбитыми каблуками легли под молоток сапожника. Какой сегодня праздник? Самый обыкновенный день, праздник – в моей душе.
Садулаг ждет меня в условленном месте.
– Я так боялся, что не придешь, Патимат…
– Идем! – смущенно сказала я. Этого смущения вчера не было. Сегодня мне трудно глядеть ему в глаза.
– Куда пойдем, Патимат?
– Не знаю!
– Пойдем, куда ты хочешь!
Я молчала.
– Я вчера во сне видел высокую гору. Стою и не знаю, как проложить дорогу к вершине. Гора неприступна, – он смотрел мне прямо в глаза.
– Удивительный сон! – пробормотала я, не поднимая глаз. – Но как бы ни была гора неприступна, орел может долететь до ее вершины.
– Ты так думаешь, Патимат?
– Я в этом уверена!
…Через неделю я стояла на вокзале, готовая вот-вот заплакать: уезжал Садулаг. До последней минуты мы молчали. Как много надо было сказать друг другу, а мы молчали!
– Патимат! – Садулаг взял меня за руку. – Мы взрослые, должны быть откровенными. Я чувствую, что без тебя уже не смогу… Ты прислушайся, что тебе подскажет сердце. И напиши мне.
– Напишу, Садулаг!
Поезд стал медленно отходить от платформы. Садулаг все еще не садился в вагон.
– До свидания, Патимат! – крикнул он и прыгнул на ступеньку. Сквозь слезы, как сквозь туман, я видела его отдаляющееся лицо. Многолюдный вокзал вдруг опустел для меня. Десятки глаз смотрят на меня, но среди них нет похожих на его глаза. Он один в моем сердце. Волшебные двери распахнулись передо мною, и я очутилась в новом мире.
Как стаи птиц, улетающих на юг, летели мои письма на самолетах.
И каждый день, как на иголках, сидела я на последней лекции, первая выбегала из аудитории. Среди сотен писем мне сразу бросался в глаза конверт с его почерком. Даже маме я стала писать реже. Сегодня получила от нее посылку и записку. Она упрекает меня, что редко пишу. «Милая, дорогая мама, как тебе рассказать, что со мной происходит? Сколько ночей ты не спала, думая о моем счастье? Каких только снов не видела, предрекавших мне удачу. Но того, что произошло со мной, не смогла бы предсказать. Ты мечтала для меня о джигите из нашего аула. Как хочется написать тебе о Садулаге, но я не решаюсь. Ты скажешь, наверное: «Покупателя червонного золота незачем искать в чужом ауле, и хорошей девушке не к чему бросать родное гнездо».
Что же делать, мамочка! Сердце нельзя заставить соблюдать все обычаи наших предков. Любовь не спрашивает избранника, где он родился и где границы его аула.
Он царь моего сердца, герой моих мечтаний. Его глазами смотрел когда-то на меня Алибег, его голосом говорил со мною Мажид. Но ради них я бы не преступила горских обычаев. Я знаю, немало нашлось бы джигитов, которые ради меня, как когда-то ради моей матери, готовы были расщепить самое толстое полено, укротить самого дикого коня… Но они не смогли бы завоевать мою любовь, не смогли бы обуздать мое своенравное сердце. Это сделал Садулаг.
Душа моя пела:
VII
Скажите, когда-нибудь в жизни моей
Была ли зима? Забыла я…
На небе голубом, кроме солнца летнего,
Гуляли ли тучи? Не помню я.
Когда я летела в простор голубой,
Я знала:
Ты – два крыла надо мной.
Когда в голубой я купалась волне,
Я знала:
Два плавника ты на мне.
* * *
Гора не боится снега.
(Пословица)
Прощай, родной город! Радость моя, гордость, печаль, мечты мои. Прощай, академия! Прощай густо-зеленая Лиственничная аллея. Помню, как я, девушка далекой Аварии, пробежала здесь, как по горной тропинке, подпрыгивая и размахивая руками. Прижав к груди книгу, смотрела я на эти деревья, будто прося помочь на экзаменах. А потом прошла я здесь, счастливая и веселая, желая обнять сразу весь мир.
Пять лет мои дешевые туфли топтали эти дороги. По этим дорогам я бежала влюбленная на первое свидание.
Прощай, родной город! Я в долгу перед вами, добрые москвичи! Спасибо водителю троллейбуса, что вез меня от вокзала в институт, коменданту, который принял меня, как родную дочь… Моим преподавателям, профессорам – спасибо! Перед всеми, кто сказал мне ласковое слово, я в долгу. Ко всем вам у меня такое доброе чувство, как было к землякам, что провожали меня учиться в далекую Москву.
Прощай, город ночных огоньков! Вот я на поезде «Москва – Махачкала» уезжаю в родной Дагестан. В моем сердце живут теперь не только дагестанские седые горы, но и подмосковные рощи в снегу. Своими земляками я буду называть теперь не только жителей моего аула, но и вас, дорогие москвичи!
…Садулаг просил прислать телеграмму, когда я буду ехать домой, – он хотел встретить меня в Чирюрте. Но я колебалась – хотелось поехать сначала к маме, все рассказать ей, а потом увидеться с Садулагом. Но на ближайшей же остановке я послала телеграмму.
На утро второго дня мы подъезжали к Чирюрту. Я не отходила от окна, глаза мои тревожно искали Садулага среди встречающих. Поезд замедлял ход. Я увидела в окно Садулага. Он тоже увидел меня – лицо его просияло, он прыгнул в тамбур. Не успела я опомниться, как Садулаг обнял меня и поцеловал – это был наш первый поцелуй. Он усадил меня, сам сел напротив. Мне хотелось говорить, но я не могла вымолвить ни слова и молчала. Мне было весело, но я плакала.
Конечно, Садулаг ехал со мной до Махачкалы. Прямо с поезда мы прошли в Медицинский институт – там сдавала весенние экзамены Нажабат. Мы долго бродили втроем по берегу моря и придумывали, как подготовить маму к известию о моем скором замужестве, но так и не придумали.
Нет, не пришлось мне на этот раз трястись в грузовике! В наш аул из Махачкалы летал самолет. Весть о моем возвращении мгновенно облетела аул. На аэродроме меня встретили земляки. К нам бесконечной вереницей шли гости, обнимали, целовали, хвалили за то, что хотя я и была в Москве, но не обрезала кос, по-прежнему ношу платок. Мама с любовью посматривала на меня, накрывая на стол, как в праздник. Глаза ее сияли. А что за взрослая девушка у нас в доме? Ой, да это же Асият. Омардада при людях задавал мне вопросы, как знаток достопримечательностей Москвы. Дополнял и украшал мои ответы новыми, не всегда известными мне подробностями.
На следующее утро я пошла с мамой в поле, и она громко советовалась со мной. Уже через неделю после моего приезда она с достоинством говорила соседям: «Патимат не советует сыпать так много удобрений… Патимат считает, что не надо делать так… Об этом я спрошу у Патимат…» При этом в ее голосе звучала такая гордость, такая уверенность в моих знаниях, что мне становилось неудобно. Мой авторитет так вырос, что однажды утром соседка пригласила меня проверить молоко коровы, которую хотела купить. В этом-то я ничего не понимала!
Дней через десять после моего приезда мы сидели дома и шили маме платье. Материю я привезла ей в подарок. На пороге нашего дома появились Халун и Омардада.
– Парихан, – сказал он, присаживаясь, – ну, как ты решила, отпустишь с нами Патимат?
Халун вопросительно посмотрела на маму.
– Ой, я и забыла ей сказать. Что ж тут такого, пусть едет, если хочет. Патимат, завтра Халун и Омардада едут в Чирюрт сватать девушку за Мажида. Они хотят, чтобы ты поехала с ними. Ведь, кроме вас троих, нет у Мажида сестер.
Я засмеялась.
– Конечно, поеду! А сейчас покажу вам фотографию невесты Мажида.
Три пары глаз с удивлением уставились на меня.
– Да вот она, у меня в сумочке. Мажид попросил вам ее показать, когда наступит время. По-моему, оно наступило?
Халун встала со стула, опять села. Омардада взял карточку, как нечто священное, вытер ее рукавом, очевидно, чтобы скрыть волнение. Подошел к окну, где было больше света. Сразу за его спиной вытянули шеи мама и Халун.
– Красивая девушка! – первая нарушила молчание мама.
Халун исподтишка посмотрела на меня и вздохнула.
– Лишь бы она оказалась хорошим человеком, – сказал Омардада, всматриваясь в фотографию.
Мама открыла крышку сундука и достала оттуда белый шелковый тастар и коралловые бусы.
– Вот, Патимат, подаришь от нас невесте. А ведь мы так и не знаем, что случилось с его первой женой, – помолчав, добавила она.
На аэродроме в Чирюрте я услышала знакомый голос и вздрогнула от неожиданности.
– Омардада! Омардада! – кричал Садулаг и шел нам навстречу. «Откуда они знают друг друга?»
Омардада обнял Садулага.
– Хорошо, что ты здесь, сынок!
Садулаг бросил на меня мимолетный, но многозначительный взгляд.
– Я по делу ехал в Чирюрт. Мажид просил подвезти вас.
– Ты не узнаешь этого джигита, Патимат? Садулаг работает вместе с Мажидом, – объяснил Омардада. – Помнишь, Ахмед устроил их с братом в детский дом?
Еще бы я не помнила!
– Времени мало! – слегка покраснев, сказал Садулаг. – Идемте к машине.
Но по дороге Халун что-то шепнула Омардаде. Он, вытаскивая из кармана деньги, сказал:
– Халун просит, чтобы я купил ей «холодные конфеты».
Когда старики отошли от машины, я спросила Садулага:
– Как ты здесь очутился?
– Глупенькая моя, так я ведь через Мажида устроил твой приезд.
– А разве Мажид знает?
– Он давно вместе со мною проводит «разъяснительную кампанию».
Подошедшие Халун и Омардада прервали наши переговоры.
– Садись, Халун, впереди, – распахнул перед ней Садулаг дверцу кабины.
– Она может и сзади посидеть с Патимат, – заявил Омардада и сел рядом с шофером.
– Он всегда зовет меня вперед, но пропускает только следом, – пошутила Халун, поднимаясь вместе с нами в кузов. «Как я скучал, как я счастлив!» – говорил мне взгляд Садулага. «Я тоже, я тоже», – отзывалось мое сердце.
У поселка строителей гидростанции Омардада попросил остановить машину:
– Халун должна переодеться!
– Без переодевания обойдется. Все знают, что я с дороги, – отмахнулась Халун.
– Не спорь, Халун! Не забудь, что ты едешь смотреть невесту сына, – настаивал Омардада.
– Мы же невесту для Мажида берем, – улыбнулся Садулаг.
– Халун, надо переодеться, – поддержала я Омардаду; ему это всегда нравилось.
– Слышишь, Халун, что говорят ученые люди? Дерево красят листья.
– Раз надо, переоденусь! – Халун вышла из машины.
– Что это? – крикнула я, увидев молочную полосу, застывшую на ее спине. Все замерли.
– Что там?! – удивилась Халун, снимая с шеи небольшой сверток. – Чудо свершилось, чудо! Это привет аллаха! – крикнула она.
– Больше некому, наверное, было ему привет послать! Ты почему спрятала на шее «холодные конфеты»? – смеялся Омардада.
– Я хотела отвезти их сыну! Положила в сумку, перекинула за спину.
– Вот тебе и чудо!
Халун переоделась, и мы снова сели в машину.
– Мажида, наверное, еще нет дома, заедем к нам, – предложил Садулаг.
– Я приехал к сыну, – возмутился Омардада. – За столом я его много видел, хочу теперь видеть на работе. Посмотрим, за дело ли вы его хвалите…
Машина повернулась влево.
– Вот, Омардада, и сын твой!
Мы вышли из машины, взобрались на скалу и нагнулись над ущельем, где раньше буйствовал Сулак. Там, в каменном ложе реки, работали бетонщики.
– Смотри, Халун, на своего сына, – подтолкнул Омардада жену локтем. А сам стоял, прищурившись, и шептал: – Чудо, чудо!
И действительно, это было чудо. Мажид и его друзья были похожи на сказочных богатырей, о которых мы в детстве слышали от стариков. Вокруг взорванные скалы. Здесь возводится железобетонная стена. Ее укрепляют десятки рук. Среди бетонщиков и Мажид. Я почему-то вспомнила, как Сайгид укротил коня; бешеную реку укрощает сейчас Мажид…
Подъезжали машины с бетоном, одна быстро сменяла другую. Мажид вытер пот со лба, сделал какой-то знак. Из кабины высунулась девушка в голубой косынке. Издалека лицо ее показалось мне красивым. Она открыла дверцу, выпрыгнула, дошла до края скалы и что-то крикнула. Мажид помахал ей рукой.
Девушка снова села за руль.
– Вот ваша невестка, – сказал Садулаг.
– Что ты, сынок, говоришь? А разве девушки бывают шоферами? – удивилась Халун.
– Вижу, что моя будущая невестка достойна мужчины! – лицо Омардады просияло. – Такую можно и с конца света взять. Когда у женщины мужские повадки, это я люблю. А вот если у мужчины повадки женщин – это пропащее дело.
Машина двинулась, а потом остановилась прямо над обрывом.
– Аллах, что делает наша невестка, как бы она не упала! – Халун закрыла глаза руками.
– Почему ты свой чемодан оставила в машине? – нагнулся над моим ухом Садулаг. Он, смеясь, показывал мне на хурджины, висевшие за спиной Омардады. Но старики ничего не слышали. Они, как зачарованные, смотрели на свою невестку.
– Чудо! Чудо! Почему я не могу вернуть свои молодые годы! – качал головой Омардада.
До полуночи не кончалась длинная цепь новостей, которые Омардада рассказывал сыну. Все разговоры старика, как всегда, были связаны с землей. Он ни о чем не забыл упомянуть – и о соседке Тухбат, которая из жадности переложила в землю навоза, и о том, что у них к столу уже была ранняя картошка. Сегодня старик хвалил Хафизат.
– Ему всегда надо одного человека превозносить, другого ругать, – смеялась Халун.
– Хафизат со мной работала в прошлом году в бригаде. Место, где она косит, как голова после бритвы, жнет – ни одного колоса не найти следом. Никто за ней не может угнаться, а она ведь кормящая мать!
– За кого она вышла замуж? – спросил Мажид, многозначительно посмотрев на меня.
Халун удивилась:
– За Алибега, ты что, не знаешь?
– Вот как бывает в жизни! – Мажид вздохнул.
– Замечательная пара. Он тоже с горским намусом джигит, куда протянет руку – достает, куда поставит ногу – входит. И любят друг друга. Вот таких молодцов называют «орел от вороны».
– Ну, Омар, мы же не Хафизат и Алибега хвалить приехали! Поговорим о невесте, о свадьбе!
– Правильно, Халун, – согласился Омардада.
– Сегодня же и поженим! – предложил Садулаг.
– Нет, сынок, мы не так думаем справлять свадьбу Мажида. У нас дома все приготовлено. И быка мы откормили, и муку помололи, и бузу приготовили. Не так ли, дорогая Халун?
– Честь твоей голове, ты сам знаешь, Омар! – нежно ответила Халун.
– После свадьбы я вас держать не стану! Живите, где хотите, но свадьба должна быть дома. И свадьбу Патимат сыграем.
Я покраснела и, собрав со стола посуду, вышла.
– Патимат, ты не убегай! Прошли те времена, когда девушки скрывали свои мысли! – крикнул мне вслед Омардада.
– Ради аллаха, Омар, не приставай к ней, – вступилась за меня Халун.
– Пока не услышу ее слова глухим ухом, от меня не получите согласия. Клянусь землею-кормилицей, солнцем, которое нас греет, сам я не женился на нелюбимой. И сын мой не женится, и дочь моя не пойдет, – говорил он весело, обнимая Халун.
– Теперь он уже пьян, – заметила Халун.
– Как же мне не пьянеть, когда дети доросли до свадьбы! Вспомнил нашу молодость. Четыре руки, две головы – работали мы дружно!
– Почему же мы сегодня не пригласили невесту Мажида? – спросил Садулаг.
– Нет такого обычая у горцев. Завтра, как полагается, сами пойдем к ее родителям. Мы должны соблюдать горские законы. Конечно, время изменилось. Вы из этих законов и обычаев, дети мои, берите только то, что вам подходит. Добавляйте своего, самого хорошего, берегите как зеницу ока и передавайте детям.
Через десять дней у Омардады собрался весь аул. За невестой в Чирюрт с Мажидом поехала я.
Как заведено по обычаю, мать невесты накинула на меня белый платок. Невесту сопровождали ее подруга и Садулаг.
В аул мы добрались не скоро. На дороге то и дело нас останавливали, узнавая по белому платку, привязанному к машине, что едет невеста.
– Надо выпить за здоровье жениха и невесты! – кричали нам, и бутылок, захваченных на свадьбу из Чирюрта, стало заметно меньше.
У въезда в аул нас встретили музыкой и песнями. Машину, окруженную веселой толпой, шофер вел медленно. У ворот моя мама предложила невесте войти и подарила ей кувшин. Соседка Халун, насыпав полный подол конфет, бросала их с веранды. Пари, нарядная и красивая, ждала у двери, чтобы помочь невесте в первый раз переступить через порог. Я заметила в ушах Пари золотые серьги, на плечах ее лежал нарядный кружевной шарф, через руку был переброшен самотканый узорчатый шерстяной платок. Увидев невесту, Пари немного опечалилась. Нурулаг шепнул что-то жене, и лицо ее просияло, потухшие было глаза загорелись огоньками. Путь невесте преградил Омардада – он за рога тащил большую упитанную корову.
– Вот, дети, не обвиняйте меня потом, что отец заставил вас без фундамента закладывать дом. Это ваша корова. – Он ловко отрезал ей кончик уха.
– Маржанат, наверное, и доить ее не умеет, – пошутил Мажид.
Невеста, усмехнувшись, промолчала.
– Она, говорят, водит машину! – сказал кто-то.
– Такими маленькими руками? Наверное, швейную! – сострил другой.
Соседи судачили:
– В газете была ее фотография. Она в брюках стоит у грузовика.
– Я газет не читаю!
– Да ведь Омардада приносил вырезку в поле и хвастался: «Вот невеста Мажида, она выворачивает скалы, укрощает реки».
Соблюдая все правила горской свадьбы, мы поднялись на веранду. Грянула музыка, все принялись хлопать в ладоши. Женщины танцевали. Я, держась за кончики платка, подаренного матерью невесты, тоже прошлась на цыпочках. Кто-то вытолкнул в середину Омардаду, он, играя хитрыми глазами, оглянулся:
– Халун!
Покрепче завязывая платок, Халун тоже вышла в круг.
– Вспомним молодость!
– Когда сама была невестой, не пришлось мне танцевать, – сказала Халун, скользя на кончиках пальцев в такт музыке.
…Утром мы готовили завтрак «Заря» – так называют в горах завтрак новобрачных. Я прислушивалась к шагам Садулага, прохаживавшегося по веранде. На людях мы старались не встречаться. Мама еще ничего не знала, а ей достаточно было перехватить один мой взгляд, чтобы понять, что творится в моей душе.
И тут мне помог Омардада.
Он просунул голову в дверь, многозначительно посмотрел на меня и позвал маму. Я сразу поняла, что он что-то затеял. Мама вошла в комнату, вытирая подолом платья руки.
– Парихан, видишь ты моего сына? – спросил Омардада, положив руку на плечо Садулага и пропуская его вперед.
– Это что, от секретной жены? – пошутила мама. – Я его еще мальчиком помню, бедного сиротку.
– Садулаг мужчина с горским намусом.
– Пусть даст аллах ему здоровья.
– Здоровье, Парихан, от нас не зависит, а дочку мы можем выдать за него, если ты согласна.
Мама растерялась.
– Да что с тобой, Омардада? Разве можно, не подготовив ничего, выдавать девушек замуж? Так только скот на базаре продают.
Омардада насупился.
– Почему «не подготовив ничего»? Я еще в Чирюрте дал Садулагу свое согласие.
– Ну, если у вас обо всем договорено, при чем здесь я? – мама развела руками.
– Ты не думай плохо, Парихан. Мы с Патимат уже уговорились.
– Оказывается, меня спрашивают только для приличия. – Голос мамы дрожал от обиды.
– Ты, Парихан, не сердись. Здесь необычное дело…
«Мама, мама! – хотелось мне крикнуть. – Прости, что не решилась я тебе сказать. Ведь ты надеешься, что я вернусь в родной аул! А я задумала уехать!»
Разговор прервала поднявшаяся на веранду Хандулай. Она несла большую миску, прикрыв ее сверху кончиком платка.
– Ты, видно, ждал моего отъезда, Омардада, чтобы сыграть свадьбу Мажида. – Хандулай шутила, но было заметно, что она немного обижена. – Слыханное ли дело – в середине лета, в самую горячую пору приводить в дом невесту для сына!
Омардада шагнул навстречу гостье.
– Я не собираюсь, Хандулай, посылать невестку на полевые работы. Хоть и сыграли свадьбу летом, а закрома у меня полны, как осенью. Я заходил к тебе пригласить на свадьбу, и не моя вина, что ты уехала в Махачкалу. Семеро одного не ждут! А тебя прошу об одном – у меня праздник, обойдись без критики!! Нет в моей семье четырех сыновей, как у Алмасила Мухумы, чтобы на следующей свадьбе исправить ошибки.
Хандулай забыла про обиду.
– Пусть новобрачные живут счастливо, Омардада, – она отбросила с миски платок – в ней лежали яйца, творог, сливочное масло. – Дай аллах, чтобы у них родились мужественные сыновья, красивые дочки, чтобы невестка дома была покорная, а вне дома командовала другими. Пусть ровно через девять месяцев у нее родится сын, и ты станешь дедушкой. – Хандулай взяла Омардаду за руку.
– Пошли аллах, чтобы и твой рот наполнился медом, – сказал растроганный Омардада.
– Омардада, как это Алмасил Мухума исправлял ошибки? – спросил Садулаг.
– А вот послушай. Его звали Алмасил Мухума. Алмасил – значит лезвие. Так вот он был Насреддином нашего аула, без него даже двое за стол не садились. В остроумии никому не уступал. Но был у него один недостаток. Он вечно боялся, как бы про него чего дурного не сказали. Было у него четыре сына и дочь. Ну вот, Алмасил Мухума женил своего первого сына весной. «Смотрите, – говорили люди, – свадьбу весной играет, когда работа на поле начинается. Не жена ему была нужна для сына, а работница в доме». Алмасила огорчали эти разговоры. Второго сына он женил поздней осенью, когда полевые работы кончались. И тут люди его осудили: «Ну и дурак этот Алмасил Мухума, привел в дом лишний рот да еще и корову, приданое невесты, чтобы больше сена ушло за зиму!» От этих разговоров Алмасил даже похудел. Свадьбу третьего сына играли летом. И тут не обошлось без людских пересудов: «Алмасил женил сына, когда короткая ночь и длинный день, чтобы бедная женщина больше работала». В полном отчаянии решил Алмасил женить четвертого сына зимой. «А Алмасил Мухума не дурак! Привел в дом работницу, чтобы было кому топить печи и сбрасывать снег, с крыши!» Алмасил понял, что людских пересудов ему не избежать, и, когда пришли к нему сватать дочь, он заявил: «Пусть пройдет весна, лето, осень, зима – тогда выдам дочку замуж. Приходите за ней ни днем ни ночью». Вот какие дела, сын мой.
…Выдали меня замуж за Садулага, и уехали мы с ним на работу во вновь организованный виноградарский совхоз «Дагестан», недалеко от Чирюрта.
Прошло больше года. После замужества я еще ни разу не была в родном ауле. А когда приехала, попала на Праздник первой борозды, где последний раз видела Омардаду. Таким я его и запомню, каким он был в тот день. Мы возвращались домой вместе.
– Зайди сначала к нам, доченька, – попросил Омардада.
– Ведь мама меня ждет…
– Когда думают приехать погостить Мажид и Маржанат? – крикнула с веранды Халун, услышав мой голос.
– Они, наверное, уже с сыном приедут, пошли аллах это счастье! – сказал Омардада.
Халун спустилась с веранды.
– Вчера во сне видела, что Мажид надевает на руку золотые часы. Уверена, что у нас родится внук. Я всегда перед родами золотые часы видела, – Халун вздохнула.
Вдруг я заметила на дороге хорошенького кудрявого мальчика. Он бежал изо всех сил, босиком, без штанишек и горько плакал… Халун, увидев его, вернулась в дом. Омардада взял ребенка на руки, вытер своими грубыми руками ему слезы. Мальчик крепко обнял Омардаду за шею.
– Кто же это такой красавец? – спросила я.
– Это… он… Сайгид! – Омардада понес ребенка на веранду. Я пошла следом. Задыхаясь, вбежала Пари. Увидев мальчика на руках Омардады, она замедлила шаги.
– На минуту нельзя одного оставить, – сказала она, как бы оправдываясь перед Омардадой.
Мальчик крикнул: «Мама!» – и потянулся к Пари. Губы ее дрожали, она не могла больше вымолвить ни слова и медленно с ребенком на руках пошла по дорожке на улицу…
Омардада с веранды смотрел вслед Пари. Я бросилась за ней.
– Когда ты приехала?
– Сегодня, Патимат, – она обняла меня. – Прости меня, я растерялась. Неудобно перед Омардадой, пойми меня и прости…
– Где Нурулаг?
– Он теперь заместитель председателя колхоза, все время на кутанах. А ты как, Патимат? Я выберу время, зайду.
– И Сайгида возьми, Пари! – крикнула я ей вслед.
…Мало ли о чем нужно поговорить с матерью, если давно не виделись?! Не помню даже, когда мы уснули. Нас разбудила Халун.
– Вставай, Парихан! – кричала она, барабаня в окно. – Не знаю, что с Омардадой! Иди скорее, мне страшно.
Она убежала, а мы, накинув на себя, что попалось под руку, бросились в дом Омардады. Асият дрожала, как лист от ветра.
Омардада лежал на небольшом ларе, посредине веранды. Его могучее тело казалось еще длиннее, упавшие на белоснежную подушку седые волосы сливались с ней. Поверх одеяла лежали его грубые, шершавые руки. Всю жизнь они трудились, чтобы украшать землю, и были такого же цвета, как и она. Омардада весь горел, как в огне.
Когда мы подошли, он с трудом улыбнулся и поднял тяжелые веки. Потом снова прикрыл глаза.
