Текст книги "Родники рождаются в горах"

Автор книги: Фазу Алиева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 39 (всего у книги 46 страниц)

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Воспоминания не давали Сидрат спать. Пуст тот человек, кто не умеет помнить. Тяжело тому, кто не способен забыть. В опустевшем доме каждую ночь вспоминала Сидрат свою жизнь. А ночей было много. И летом, и осенью. И настал день, когда в горный аул пришел кунак в белой бурке, с холодом и ветром в хурджинах – пришла зима.

Ярко светило холодное зимнее солнце. Снег под его лучами блестел, как хорошо протертое зеркало. «Солнце, а холодно», – подумала Сидрат, выходя со двора. Солнечные лучи ломались на снегу, слепили глаза. Сидрат невольно зажмурилась.

– Сидрат, а ты спать мастерица, – услышала она голос соседа. Садык стоял на крыше и сбрасывал с нее снег. – Погляди-ка на свою крышу.

– А вы лягте на рассвете, как я. Тоже крепко спать будете, – звонко крикнула Сидрат. Она закинула голову и тут только увидела, что ее крыша сбросила снежную шапку.

– Днем работать надо, а ночью спать. А у тебя, я вижу, все наоборот, – поучал сосед.

– Врачи, как солдаты, всегда на посту, – отпарировала Сидрат. – Но тебе спасибо, что почистил крышу. – Она помахала ему варежкой.

– Это не мне, а своему зятю спасибо скажи. Это он ни свет ни заря появился тут с лопатой.

– Конечно, кто же обо мне вспомнит, кроме Меджида.

– Зато и взял у тебя такое сокровище. – Садык, видно, никак не хотел отпускать ее. – Если бы я был зятем твоему отцу, ох, не то что крышу, улицы бы чистил, по которым он ходит.

– Смотрите, люди добрые, какого зятя мой покойный отец упустил, – рассмеялась Сидрат.

– А я и сейчас не против, – развеселился сосед. – Если бы не эта ворчливая Халимат. Да и сам я уж не тот. Старость – не радость. Вот бы помолодеть лет на тридцать. Может, дашь лекарство, а? – и Садык лукаво покосился на Сидрат.

– Да ты что, Садык. Неужели старым себя считаешь? Да положи тебе под мышку живого голубя, сразу зажарится, – ответила Сидрат, закрывая рукой глаза от солнечных лучей.

– Если бы такая женщина жила со мной рядом, внушала бы мне, что я молодой. А то моя Халимат только и знает жаловаться, что я постарел, – притворно вздохнул Садык.

– Это она нарочно. Неужели не понимаешь? Хочет, чтобы другие женщины на тебя не поглядывали.

– Валлах, Сидрат. Считай, что ты уже дала мне лекарство. Я прямо чувствую, как начинаю молодеть…

Утренняя шутка – что гимнастика. На целый день бодростью заряжает. В хорошем настроении шла Сидрат в больницу и вдруг, проходя мимо дома Гусейна, услышала крик. Это, свесившись с веранды, надрывалась Асият:

– Помогите! Помогите!

Беда, говорят, не приходит одна. Что еще стряслось у них? И Сидрат бросилась к дому Гусейна.

Соседи опередили ее. Комната была черной от дыма. Глаза Сидрат с трудом различили на полу какой-то клубок. От него несло гарью. Она нагнулась и увидела Асият, которая катала по полу бурку.

– Асият, что ты делаешь?

– Там Джамиля. Я ее тушу, – проговорила Асият.

– Быстро сними бурку! – вскрикнула Сидрат.

– Ой, потушить не могу, – заплакала Асият.

Сидрат скинула бурку:

– Глупая, надо набросить, а потом сразу снять.

На Джамиле тлело платье.

– Вай, спасибо аллаху, что тебя послал. Скажи, она еще живая? – приставала соседка. Джамиля лежала без движения.

– Жива, жива. Без сознания пока…

– Бедняжка. Разве при матери случилось бы такое, – продолжала причитать соседка. – Сироты, кому они нужны? – она вздохнула, осматривая грязную веранду, где местами отвалилась штукатурка.

– Гусейн старается им заменить и отца и мать, – вмешалась другая старуха. – Да что мужчина может? – Асият-то какая там помощница. Сама ведь еще ребенок, молоко на губах не просохло. Ей бы с подружками играть… – опять вздохнула одна из соседок.

Перепуганная Асият рассказывала:

– Тетя Сидрат, я стирала, вдруг слышу крик. Прибежала, смотрю Джамиля горит. Хорошо, я воды много натаскала: ведь стирала. Схватила ведро и вылила на Джамилю.

– А ведь не надо было воды, – мягко упрекнула Сидрат, смазывая раны рыбьим жиром.

– Неужели не надо? – удивилась Асият. – А я слыхала… Тетя Сидрат, а она не умрет?

– Ничего с ней не случится. Мы ее вылечим. Только надо будет положить в больницу, – говорила Сидрат бодро, но сама не была уверена в своих словах.

– Что теперь отец скажет? Лучше бы я умерла вместе с мамой, – снова разрыдалась Асият, глядя на Джамилю: она все еще лежала без сознания.

Сидрат слышала все это как во сне. Она понимала, что жизни девочки угрожает опасность: раны у нее были большими и глубокими.

У ворот загудела «скорая помощь». Сидрат с Джамилей на руках села в машину.

Вечером в больницу пришел Гусейн. Он только что вернулся с пастбища и сразу прибежал сюда. Вид у него был подавленный.

– Сидрат, ради аллаха, ничего не скрывай от меня, – просил он, вызвав ее в коридор.

Сидрат помолчала, размышляя.

– Она в тяжелом состоянии. Но раны на животе не очень глубокие. Будем надеяться…

Гусейн сказал:

– Я многое испытал. И на войне и… Да что говорить, ты сама знаешь, – он махнул рукой, – а вот сегодня, когда она не встретила меня во дворе, не бросилась мне на шею… – Гусейн замолчал, отвернулся. – А еще утром, когда я уезжал в горы, она сказала: «Привези мне ягненка…»

– Кого? – спросила Сидрат, думая о своем.

– Ягненка, говорю, просила…

Гусейн закрыл глаза рукой и, тихо ступая, пошел к выходу. Сидрат хотела побежать за ним, утешить, но не смогла…

…Джамиля поправлялась. Осталось еще одно: пересадка кожи. Сидрат сказала об этом медсестре, а наутро, придя в больницу, удивилась: откуда столько народу? В больничном дворе и в коридоре стояли девушки. Они пришли сюда, чтобы отдать Джамиле кусочки своей кожи.

Много тяжелых операций пришлось сделать Сидрат, потяжелее этой. Но, казалось, никогда ей не было так трудно, как сейчас: уж очень она жалела девочку. Унылая, лежала Джамиля на кровати: каждое движение причиняло ей боль. А теперь новое мучение – пересадка кожи. Сидрат вспомнила военный госпиталь, обожженную летчицу. Тогда ее оперировал Константин Александрович. А Сидрат дала ей свою кожу. И теперь на ее правой руке, чуть ниже локтя, четырехугольный, как заплатка, след шрама.

Сидрат пыталась вспомнить, как делал операцию Константин Александрович. Закрыв глаза, она оживляла в памяти его движения… Когда все было готово и она вышла из операционной, чтобы еще раз осмотреть Джамилю, в коридоре к ней подошел Гусейн.

– Я тебя очень прошу, Сидрат, – сказал он, лицо у него было потухшим, – если нет надежды, не мучай ее. Пожалуйста. Зачем ей зря страдать?

– Успокойся. От твоих мучений никому пользы нет, – рассердилась Сидрат.

– А все-таки. Вдруг зря, – не отступал Гусейн.

– У девочки и лицо чистое. Только на теле останутся шрамы, – и не обращая внимания на последние слова Гусейна, она быстро пошла по коридору.

На кровати, опершись на подушки, сидела забинтованная Джамиля и играла с куклами.

– Штарших надо шлушать. С огнем нельзя шутить, – строго внушала она кукле. Тряпочная кукла смотрела на нее выпученными нарисованными глазами.

– Здравствуй, доченька, – весело сказал Гусейн, входя в палату. – Смотри, какие бусы тебе папа купил.

– Ой, бусы, – воскликнула Джамиля, протягивая руки. – А где я их повешу? У меня ведь шея больная, – и добавила, подумав: – Я их кукле надену.

– Ты скучала по папе, моя маленькая? – спросил отец, отодвигая простыню и садясь на кровать. – А почему чуду не ела?

– Мне тетя Шидлат принешла печенье, булку и меду и еще шказала, что шкоро мне можно домой.

– Ах, Гусейн, опять ты нарушаешь порядок, – войдя в палату, всплеснула руками Сидрат. – Халат ведь не для того тебе дали, чтобы он на стуле валялся.

– Как я старался быть примерным. И вот опять попался. – Гусейн встал, накинул на себя халат.

– У нас сегодня субботник, – сказала Сидрат, устало опускаясь на стул и обмахиваясь косынкой, – освобождаем место для фундамента. Весной следующего года здесь будет новое здание больницы.

– Если нужна моя помощь – я готов, – живо откликнулся Гусейн.

– И я, – проговорила Джамиля, вслушиваясь в их разговор. Ее руки, перевязанные марлей, пропитанные рыбьим жиром, вскинулись и обвились вокруг шеи Сидрат. А губы поцеловали Сидрат в щеку несколько раз подряд. – Тетя Шидлат, тетя Шидлат, я никогда больше не подойду к огню. Папа, – она скосила глаза на отца и сказала с укором, – а если бы тогда меня отпустил к тете Шидлат, я бы не сгорела.

– Да, да, Джамиля, надо было прийти ко мне, дорогая… А теперь лежи тихо и закрой глазки. – Сидрат накрыла ее одеялом.

– Мои дети думают, что у тебя нет других забот, кроме них, – вздохнул Гусейн. – Не хочу я, чтобы они привыкали к тебе, – голос его прозвучал неожиданно резко, к добавил, уже мягче: – Ты не пойми это плохо, просто потом мне придется туго.

Сидрат пожала плечами:

– Я же не собираюсь ехать на край света.

– Я вчера получил письмо от Мусы, – продолжал Гусейн, – не поверишь, полписьма о тебе.

– А Асият не такая откровенная со мной, – сказала Сидрат, краснея.

– Ее можно понять. Она боится…

– Чего, Гусейн?

Но в это время вбежала встревоженная сестра и позвала Сидрат к больному.

– Смотри, Джамиля, когда ты попала в больницу, поля были в снегу. А эта речка еще спала подо льдом. Деревья стояли голые. Им было очень холодно. Они застыли от мороза. А теперь, ты видишь, уже весна. Везде весна. И этот ручеек, смотри, как торопится. Куда, ты думаешь, он спешит? А? К морю! Как ты домой. А деревья оделись в новые платья. Как и ты сегодня, – говорила Сидрат, ведя за руку Джамилю. Они шли по тропинке, которая разделяла поле пополам. А рядом бежал ручеек и пел свою веселую песенку.

– Тетя Шидлат, на мне тоже платье холошее. Новое, – говорила Джамиля, трогая пальцами подол.

– А косынка у тебя такая голубая, будто от неба отрезали кусочек.

– А туфли какие. Это Муша пришлал.

– Какие туфли!

– А почему папа не пришел за мной? – спросила Джамиля, вдруг останавливаясь, и посмотрела на Сидрат тревожно.

– Твой папа поехал встречать отару. Сегодня овцы возвращаются с зимнего пастбища.

– Он мне ягненка привезет, – вспомнила Джамиля, – А наша корова отелилась. Я тебе дам теленка. Хочешь теленка? Ашият говорила, что у нас тринадцать цыпленок, – Джамиля болтала без умолку.

– Тринадцать цыплят. Тринадцать цыплят. Кому надо тринадцать цыплят, – приговаривала Сидрат, подбрасывая ее на руках и целуя.

Дорога шла мимо кладбища. Здесь было тенисто и грустно. Джамиля потянула Сидрат туда, за ограду.

– Мы же домой спешим, золотко, – пыталась отговорить ее Сидрат.

– Нет, я хочу, – упрямо повторяла девочка и все тянула Сидрат за руку. – Мне Али говорил, если поштоять у ног могилы, то мама наш увидит. Мы всегда шюда ходим, когда папы и Ашият нет дома.

– Лучше завтра, – все еще сопротивлялась Сидрат.

– Я хочу шейчаш. Пусть мама увидит меня в этом красивом платье.

Пришлось Сидрат свернуть к кладбищу. Они прошли мимо грустных холмиков, поросших старой и молодой травой. Вот и могила Чакар. Джамиля остановилась, внимательно вглядываясь в землю у своих ног, и вдруг, упав на могилу, тихонько заплакала.

«Надо было идти другой дорогой», – с тоской подумала Сидрат. Они-то считали, что девочка все давно забыла.

– Джамилька, не плачь, ты же у меня умница, – пыталась она уговорить девочку.

Та замолчала, посмотрела на Сидрат, что-то соображая, и сказала угрюмо:

– Почему ты не лечила мою маму, как меня?

– Джамиля, ну-ка посмотри, какой красивый цветок. Хочешь я тебе сплету венок?

Собирая цветы, они медленно отдалялись от могилы Чакар. И вдруг Сидрат увидела могилу своей матери. Как давно не была она здесь. Могила не ухожена, вот и камень замшел. Как хотелось ей поверить в то, что мать видит ее сейчас. Сидрат встала у ног могилы, как недавно стояла Джамиля. Желтая бабочка села на камень и тотчас улетела. «Что это я», – вздрогнула Сидрат. Ее обдало странным холодом.

– И у тебя была мама? – услышала она рядом удивленный детский голосок.

– Да, вот здесь спит и моя мама, – ответила она тихо, обнимая девочку.

– А ты разве не мама? – еще больше удивилась Джамиля. Она никак не могла понять, что у матери тоже может быть мать.

– И я мама, золотко.

Это открытие произвело огромное впечатление на Джамилю.

Ночью, лежа рядом с отцом, она рассказывала таинственным шепотом:

– Папа, а ты знаешь, у тети Шидлат тоже была мама. Она умерла. Папа, давай одного ягненка тете Шидлат отдадим.

– Спи, спи. Поздно уже.

Гусейн нежно гладил девочку по волосам, еще коротким после больницы. В голове у него гнездились тревожные мысли. То он чувствовал ненависть к тем, кто хотел жениться на Сидрат. Как будто они покушались на что-то очень дорогое и по праву принадлежащее ему. Но по какому праву? И почему? Разве Сидрат хоть раз, хоть намеком дала ему понять, что он может на что-то надеяться. Не было этого. Все говорят, что детям его нужна мать, а ему – хозяйка в дом. Но когда он думал об этом, перед глазами вставало лицо Сидрат. Только это усталое лицо. От таких мыслей Гусейн сам себя испугался. К чему мечтать о невозможном? Зачем я ей, безрукий, да еще с такой оравой… Но ведь она любит моих детей. Ну и что же, что любит. Любит, потому что жалеет. А как узнает о его намерении, обидится и вовсе отвернется. Выкинь из головы глупости, убеждал он себя. Но мысли все кружились вокруг Сидрат. Вспоминалось детство, потом юность, как нравилась ему она, но, когда узнал, что она любит его друга, сам задушил свое чувство. Тогда у тебя хватило мужества бороться с собой. А теперь? Или любовь сильнее, чем в юности? – издевался он над собой. Или слаб стал, не можешь с собой справиться? Тогда ты задавил ростки. Почему же сейчас, когда почти что жизнь прожита, они дают всходы? Чтобы корни дали всходы, солнце должно пригреть их и дождь оросить. А разве Сидрат давала тебе надежду? Нет, сказал он себе жестко, – нет и еще раз нет. Она свою теплоту и заботу отдает людям, ничего не требуя взамен. Она – особенный человек. А ты просто бессовестный. Как ты посмел так быстро забыть Чакар?! Когда она умерла, думал, ни на одну женщину больше не досмотришь, а теперь размечтался о женитьбе, как юноша. А если дети узнают? Да они с презрением отвернутся от такого отца – так ругал себя Гусейн.

Он вспомнил, как недавно пришел домой поздно. В комнате, чисто прибранной, Асият гладила белье, напевая песенку.

– Наконец-то, – обрадовалась она, увидев отца с Джамилей на руках. – Где это вы пропадали?

Но, услышав, что они заходили к Сидрат, девочка помрачнела. Она низко нагнулась над бельем, и Гусейн спросил, беспокоясь:

– Что с тобой, Асият? Тебя кто-нибудь обидел?

Но она замотала головой, а потом проговорила сквозь слезы:

– Просто я вспомнила маму.

Он тогда закурил папиросу. Сильно затянулся, аж дым защипал горло. А сказал спокойно и даже шутливо:

– Если бы слезы помогали, мы бы сейчас в три голоса поплакали. – Но шутки не получилось. Асият вздернула голову. Сквозь пелену застывших слез, как сквозь стекла очков, темнели ее глаза. Она схватила руку отца обеими руками:

– Обещай мне, что ты никогда не забудешь маму.

– Кто тебе сказал, что я могу ее забыть, – смутился он тогда.

Асият отпустила его руку:

– Я боюсь, вдруг, ну понимаешь, вдруг другая женщина… Я не хочу, чтобы она пришла в наш дом.

Асият говорила сбивчиво, запинаясь, с трудом находя слова. И вдруг оборвала себя:

– Прости, папа, я глупости говорю…

Вспомнив сейчас об этом, Гусейн совсем расстроился. Посмотрел на спящую Джамилю, подтянул одеяло к ее подбородку. Джамиля высвободила руку, обняла отца:

– Папа, а почему у тети Шидлат нет папы?

– Ты, оказывается, не спишь, – притворно рассердился Гусейн. – Какой еще папа?

– Ну разве ты не понимаешь? Такой, как у всех.

– Спи, спи. – А сам подумал горько: «Привязалась к Сидрат. Как родную мать любит…» И снова мысли вернулись к Асият: надо что-то придумать, чтобы она так не страдала.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Асият была вторым ребенком в семье Гусейна. Чакар безумно любила своего первенца Мусу, а дочь росла, как трава в поле. Но, едва научившись ходить и говорить, она сама заявила о себе. Наблюдая за матерью и братом, Асият быстро уловила обстановку, и острая ревность родилась в ней. Стоило Чакар подойти к Мусе, как Асият с диким воплем бросалась к матери и цеплялась за ее подол. Когда же Муса с невозмутимым правом собственника усаживался на колени к матери, она, визжа, обеими руками стаскивала его с колен. И Мусе ничего не оставалось, как уступить позиции: всеобщий любимец, он не привык отстаивать себя и только, тяжело сопя, уходил во двор. Асият отказывалась есть, если мать не садилась рядом с ней. Спала она только с матерью и страшно кричала, когда ее пытались уложить отдельно. Мать пугалась этих криков и брала ее к себе. Так постепенно Асият оттеснила Мусу и заставила родителей ни на минуту не забывать о том, что у них есть дочь.

Подрастая, она во всем подражала матери. Когда вся семья собиралась вечером у очага, она протягивала к огню ноги точно так, как это делала мать. Так же мешала кочергой угли в печке, так же, ударяя о колено, ломала кизяки.

Когда ей было три года, она говорила: «Муса – папин сын, а я – мамина дочка».

Можно было подумать, что между братом и сестрой вспыхнет та вражда, которая порой бывает в семьях, где родители никак не могут разделить свою любовь поровну между детьми. Но вражды не получилось. Как ни странно, Асият была предана брату. Гордилась им, хвасталась перед подругами его мальчишескими подвигами.

Когда Муса однажды сильно подрался с соседским мальчиком, Асият, не помня себя, бросилась на выручку и, как волчонок, вцепилась зубами в руку врага.

На крик мальчика прибежали его родители и с трудом оторвали его от разъяренной Асият. Они были так растерянны, что даже не знали, что сказать, а Асият, бледная, растрепанная, с горящими глазами, все повторяла: «Пусть он не трогает моего брата».

Когда Асият пошла в первый класс, она на перемене все время бегала к Мусе: он учился в другом классе. Мальчишки стали смеяться над ним, и он прогнал ее, крикнув: «Что ты ко мне привязалась? Иди к своим девчонкам». Может быть, Асият обиделась, а может быть, признала его мужскую независимость. Во всяком случае она не стала спорить. Больше в школе она не подходила к нему, но, играя с подругами, все-таки оглядывалась: а где брат?

Асият росла бойкой и смелой. Ничего на свете она не боялась. Не боялась, когда уже темно, пойти в сарай за дровами, не боялась в первую ночь зимы перепрыгнуть через большой костер, не боялась одна ходить далеко в горы.

Но болезнь матери сразу придавила ее. Она стала нервной и скрытной. То зря шлепала Джамилю, то убегала с уроков домой к матери.

Гусейн несколько раз заставал ее в слезах, но разговора не получалось, а от его ласк она увертывалась.

С болезнью матери Асият стала хозяйкой в доме. Она доила корову и мыла полы. Готовила еду и обстирывала ребят.

Чакар жалела, что так рано оборвалось ее детство. «Вот поправлюсь, пойдем вместе сено косить. Муса нам косы наточит, а я напеку оладьи… – мечтала Чакар. – Утром трава холодная, мокрая, а солнышко еще далеко-далеко. Хорошо…» И тогда Асият подходила к матери, садилась на край кровати и молча гладила ее руки. А глаза у нее делались влажными.

Как-то ночью Гусейн проснулся от легкого шороха. С тех пор как заболела жена, он стал спать чутко.

Проснувшись, Гусейн подумал, что это Чакар встала за лекарствами. Он поднялся, чтобы помочь жене, но, подойдя к ее постели, увидел, что она спит. Он огляделся в темноте и с удивлением обнаружил, что кровать Асият пуста. Тогда он подошел к окну и увидел: держа в руках туфли, по ступенькам осторожно спускалась Асият. На голову был накинут материн платок. «Что она задумала?» Гусейн быстро оделся и, крадучись, пошел за ней. Асият бросила на дорожку туфли, сунула в них ноги и бегом побежала к реке. «Что она задумала? – опять подумал Гусейн уже испуганно. – Зачем ей понадобилась река. Не купаться же она вздумала ночью. И уж не топиться, конечно».

Все-таки он шел на расстоянии, решив посмотреть, что будет дальше. Асият шла по берегу. Потом она пошла по направлению к горам и, дойдя до одной из скал, упала на колени.

Ночь была темная, беззвездная. С гор ползли тяжелые тучи. И Гусейну стало не по себе: он даже огляделся вокруг. И вдруг он вздрогнул: Асият подняла руки к небу и запричитала: «Старуха, добрая, милая, сделай так, чтобы мама выздоровела». Голос ее звучал тонко, испуганно – даже эхо не подхватило его.

Гусейн не выдержал.

– Асият, что ты делаешь здесь? При чем тут старуха? – закричал он, бросаясь к дочери.

Асият быстро оглянулась, вскочила с колен. Встретившись глазами с отцом, опустила голову.

– Я никому не расскажу, – торопливо сказал Гусейн. – Скажи мне, что с тобой? Какую старуху ты просила?

Он старался говорить как можно спокойнее, будто ничего особенного нет в том, что его Асият пришла сюда ночью и говорила какие-то странные слова, будто все это обычное, будничное дело и удивляться тут нечему. А сам замирал от страха: что с ней? Не заболела ли?

Асият молчала, глядя в землю. А потом, подумав, сказала:

– Ты знаешь, мне рассказывала бабушка, что высоко на горе сидят три старухи. Одна добрая. Она все время улыбается и чешет шерсть. Другая тоже добрая. Она прядет из этой шерсти нити. А третья – злая – рвет эти нити.

– Это же сказка, девочка, – сказал Гусейн ласково.

– Не перебивай, папа. Говорят, что первая старуха создает жизнь, вторая ее выравнивает, ну, понимаешь, делает хорошей, ровной. А третья обрывает. Вот я и хотела попросить у нее, чтобы она не обрывала эти нити. Тогда моя мама не… – Асият не закончила.

Гусейну захотелось обнять дочь и поплакать вместе с ней. Но тогда бы, уловив его слабость, она тоже расплакалась, и им стало бы еще тяжелее. Потому он сказал поучительно: «Не думал я, что ты веришь таким вещам. А еще школьница». – «Да нет, папа, – поморщилась Асият. – Я вообще-то не верю. Но мама так сильно больна, и я подумала… Ну неужели ты не понимаешь?» – Асият смотрела на него требовательно и строго. И Гусейн не выдержал – отвел глаза.

После смерти Чакар труднее всего было Асият. Мусу отвлекали мальчишечьи игры. Али с Джамилей – самые маленькие – быстро привязались к Сидрат: им нужно было кого-то любить.

И только Асият не могла забыть мать. Как будто именно ей было завещано хранить память об умершей. И когда Гусейн, думая о Сидрат, ловил на себе взгляд дочери, ему делалось стыдно, словно его уличили в чем-то нехорошем.

И оттого он испытывал двойственное чувство. С одной стороны, ему было трудно с Асият, трудно и больно. А с другой, она напоминала ему о той половине его жизни, которая ушла вместе с Чакар. И потому старшая дочь становилась ему еще роднее и ближе.

Месяц прошел с тех пор, как выздоровела Джамиля. В больнице все было спокойно. Наступил короткий период затишья. Сидрат медленно шла по зеленой поляне. Солнце садилось. Его широкие лучи освещали уже не кроны, а стволы деревьев, косо пересекали зелень полянки. Она любила эти минуты, этот путь от больницы до дома, когда некуда спешить и можно просто дышать, просто смотреть, просто переступать ногами по мягкой податливой земле.

Вот построят новую больницу. Может, и Асият кончит техникум и придет сюда работать. А у Розы будет ребенок. Она, Сидрат, скоро станет бабушкой. Неужели жизнь подходит к концу… Но ей не стало больно от этой мысли. На другой стороне полянки какой-то мальчик замахал рукой. Сидрат тоже помахала ему рукой, а когда подошла ближе, увидела, что это Али.

Он бежал ей навстречу, пересекая поляну наискосок, и Сидрат заспешила ему навстречу, широко раскинув руки, чтобы поймать его.

– Ну, мужчина, как проводишь каникулы? – спросила она весело, когда Али закружился в ее руках.

– Тетя Сидрат, пошли к нам.

– Что, Асият приготовила вкусный ужин?

– Нет, Асият плачет. Отец поругал ее.

Тут только она заметила, что лицо у мальчика обеспокоенное.

– За что поругал?

– Не знаю.

Когда они вошли в-дом Гусейна, Асият сделала вид, будто ничего не случилось. Но вспухшие, покрасневшие глаза выдавали ее. Сидрат только было хотела спросить, что случилось, и уже обдумывала, как лучше спросить, чтобы Асият не замкнулась, а откровенно поведала о своем горе, как под ноги подкатилась Джамиля.

– Наша Ашият учиться не едет, – сообщила она.

– Асият, родная, почему ты не едешь? – забеспокоилась Сидрат. Так вот отчего она плакала. Неужели Гусейн не отпускает?

– Все девочки едут. Сегодня послали документы, а я… – Асият уже не сдерживалась и не стыдилась слез.

– Подожди, подожди, давай вместе разберемся. Тебя что, отец не отпускает? – спросила Сидрат, садясь с ней рядом на кровать.

– Да нет, отец, наоборот, ругал, что не послала… А как я могу их оставить. – Асият сердито махнула рукой в сторону Джамили.

– Ну, Али, еще ладно, он в школу пойдет. А эта…

– Так когда же ты собираешься учиться? – спросила Сидрат строго.

– Когда дети вырастут.

– А ты, между прочим, за это время не будешь молодеть. Года-то не назад бегут, а вперед.

– Значит, совсем не буду учиться, – ответила Асият нервно. – Ничего мне не нужно теперь.

Сидрат покачала головой, помолчала, не зная, как подступиться к ней.

– Ты еще маленькая, жизни не знаешь, – наконец, сказала она. – Помню, когда я на фронте узнала о том, что Рашид погиб – мне твоя мать написала, – я с криком, царапая себе лицо, бросилась прямо под пули. Константин Александрович поймал меня, встряхнул, обругал хорошенько. А потом рассказал одну притчу. Сколько лет прошло, а все ее помню и никогда, наверное, не забуду. Может быть, она меня и спасла тогда. Хочешь послушать?

Асият молча кивнула.

– Ну так вот. Жил на свете один счастливый человек. Все у него было: здоровье, богатство. Была любимая жена и единственный сын. Но вот началась война, и сына убили. Мать не выдержала – слегла. Она уже совсем не вставала с постели, и глаза отказывались видеть белый свет. Муж ее созвал докторов. Но они не могли ей помочь. Тогда он пригласил мудрецов. «Что не под силу лекарю, то сделает мудрец», – так решил он.

Долго совещались мудрецы, и наконец один, самый старый и самый мудрый, сказал: «Надо надеть на мать погибшего воина нательную рубашку того, кто не знает ни горя, ни забот».

Очень обрадовался муж больной: «Ну теперь-то она встанет на ноги». И разослал во все концы света своих гонцов.

Так начались поиски человека без горя и забот. Где только не побывали гонцы: и в городах были, и в селениях останавливались. Но к кому ни обращались, у каждого было свое горе, своя забота. Уже потеряв надежду, они однажды вышли на площадь одного большого города и встали, привлеченные толпой. Сначала они подумали, что здесь драка или кража, но, подойдя ближе, увидели, что все смеются. «Что здесь происходит?» – спросили удивленные гонцы.

Толпа расступилась, и они увидели человека, который сидел на земле и с жаром рассказывал веселые хабары. От них люди прямо-таки за животы хватались.

«Наконец-то мы нашли, кого искали», – обрадовались гонцы. И велели веселому человеку идти за ними: не снимать же с него рубашку посреди площади. Но рассказчик в ответ поднял с колен шубу. И тогда гонцы увидели, что у него нет обеих ног.

Погрустнели гонцы и пошли дальше. Вышли за город и услыхали звук свирели. А когда пошли на звук, то встретили чабана. Он играл на свирели и, держа в поднятой руке палку, отплясывал лезгинку. «Вот он, счастливый человек», – подумали гонцы, но на всякий случай спросили: «Разве у тебя нет ни горя, ни забот, что ты так весело играешь и танцуешь?» – «А чего мне горевать? Земля божья, стадо – ханское», – отвечал чабан беспечно.

Гонцы рассказали ему, что они ищут, и попросили нательную рубашку.

В ответ чабан распахнул куртку в заплатах, и гонцы увидели, что под курткой у него только голое тело.

Тогда гонцы поняли, что их поиски бесполезны: нет на этом свете человека без горя и забот. Вздохнули они и пустились в обратный путь.

Вернувшись, они сказали матери погибшего воина: «Мы не нашли человека без горя и забот». – «Вы плохо искали», – сказала она. «Мы обшарили всю землю», – отвечали гонцы. «Значит, мудрецы обманули меня», – в гневе закричала мать погибшего воина. И посмотрела на мужа, желая знать, что скажет он. А муж посмотрел на мудрецов. А мудрецы посмотрели на самого старшего мудреца. А самый старший мудрец посмотрел на гонцов и попросил их рассказать, что они видели в пути.

И гонцы рассказали о человеке, который заставляет людей смеяться и сам смеется вместе с ними, хотя у него нет обеих ног. О чабане, который так беден, что не имеет даже рубашки, и все-таки его свирель поет о радости жизни. И о многих других встречах рассказали гонцы.

Тогда мать погибшего воина поняла замысел самого старшего мудреца и низко поклонилась ему.

С этого дня никто больше не слышал от нее жалоб. То ли она превозмогла свою боль, то ли научилась радоваться тому, что есть. Ее здоровье быстро улучшалось, и скоро она совсем выздоровела.

– Вот так, дорогая Асият, – закончила Сидрат свой рассказ. – Ты все поняла, девочка? – И она притянула к себе притихшую Асият. – Дай мне твои документы, – продолжала Сидрат, – я их сама в техникум отошлю. А насчет Джамильки не беспокойся. Если нужно будет, я ее к себе возьму.

– Тетя Шидлат возьмет меня к себе, – возликовала Джамиля.

– У меня только одно свидетельство, – сдаваясь, опустила голову Асият.

– Медицинскую справку я напишу. Остальное приготовь сама, – сказала Сидрат и встала.

Асият вскочила, преграждая ей дорогу:

– Тетя Сидрат, оставайтесь с нами ужинать.

– К сожалению, не могу. У меня срочная работа. Да и Роза обещала забежать вечерком. – Сидрат, уже держась за ручку двери, добавила: – В общем, завтра прямо с документами забежишь в больницу. Спокойной ночи. – Она улыбнулась детям и вышла.

…Поздним вечером Сидрат вышла проводить Розу и Меджида. У ворот они столкнулись с Гусейном. Не разглядели в темноте: чуть Гусейн кастрюлю из рук не выронил.

– И не разберу, где мать, где дочь, – сказал он весело.

– Люблю, когда меня с молодыми сравнивают, – отшутилась Сидрат.

– Спокойной ночи, мама. Мы убегаем, а то Гусейн при нас не решится кастрюлю открыть, – и Роза лукаво покосилась на Гусейна.

– Идемте. Печенки на всех хватит. Это Асият послала. Иди, говорит, папа, отнеси тете Сидрат.

– Пошли, Гусейн, у меня к тебе серьезный разговор есть, – сказала Сидрат.

«Какой такой разговор? – испуганно подумал Гусейн. – Может, догадалась о моем намерении. Сейчас ругать будет». Он даже вспотел от страха и смущения.

– Так вот, Гусейн, – сказала Сидрат, когда они вошли в дом. – Я давно хотела тебе сказать (Гусейн почувствовал, как по спине под рубашкой побежали капли пота). Видишь ли, у нас остался дом Субайбат, записанный на Розу. Не отдать ли его под колхозные ясли?