Текст книги "Родники рождаются в горах"

Автор книги: Фазу Алиева

– Да, ты прав. После смерти Ахмеда окаменело мое сердце. Хоть каждую ночь спи у моего порога, и это не тронет меня. Я тебе давно это сказала, неужели еще не понял?! Я думала, что под твоей богатой шапкой – достойная голова.

– Ты еще молодая женщина, пойми меня! Я бы не дал крылу бедности коснуться вас, заменил бы отца твоим детям!

– Не нужен нам чужой муж и чужой отец. Если еще раз придешь, то поговорю с тобой по-другому.

Она захлопнула дверь за Жамалом.

Я долго не могла заснуть – представляла Жамала на месте моего отца. Эта мысль приводила меня в ужас. Во сне я увидела, что маму похитил человек с длинными черными усами. Плакала, босиком бежала я за ней и проснулась от собственного крика. Мама, закрыв глаза, лежала между Нажабат и Асият.

Первые годы после смерти отца я все время боялась, что умрет и мама. Если она где-нибудь задерживалась, я не находила себе места. Потом стала бояться, как бы мама не вышла замуж. Я не могла видеть, когда она шила себе обновку.

После ночного посещения Жамала я шла в школу через кладбище. Долго простояла у отцовского надмогильного камня и опоздала на урок. Глаза мои покраснели от слез.

– Что случилось? – спросила учительница.

– Упала, – коротко ответила я.

Во время перемены ко мне подошла Хафизат.

– Ты плачешь потому, что твоя мать вышла замуж?

– Это неправда! – ответила я резко.

– А женщины говорят, что теперь ее муж Жамал.

– Не нужен он нам! – я выбежала из класса.

Дома я сняла со стены карточку отца и легла в постель. Увидев мои покрасневшие глаза и фотографию отца в руке, мама спросила, что со мною. Я рассказала ей правду. Выслушав, она как-то криво усмехнулась.

– Легко, дочка, сплетницам сидеть возле мужей и осуждать вдов. Если тебе еще раз скажут, отвечай: «Захочет – выйдет моя мама замуж! Не ваше дело!» А ты меньше раздумывай над тем, что понять еще не можешь.

Я чувствовала, что обидела ее, злилась, ругала себя, – зачем завела этот разговор.

– Жизнь лягушки на суше виднее, чем жизнь вдовы. – Мама повесила фотографию отца на место.

Через три дня она уехала по делам в Буйнакск. Я осталась дома с младшими сестрами. Омардада часто навещал нас.

– Умницы! – говорил он радостно, когда заставал нас за работой. Ему не нравилось, что мама ездит в город и распродает свои вещи. «Ухаживай за землей и работай в колхозе! – говорил он ей недовольно. – Комок земли ветер не унесет. Земля вернет тебе в три раза больше, чем ты отдала ей».

Он и на этот раз отговаривал ее от поездки. Мама пообещала, что эта будет последней.

Иногда, когда мамы не бывало дома, к нам заходила Пари. Она работала в колхозе счетоводом. Изменились многие люди аула, другой стала и Пари. Глаза ее теперь никогда не бывали веселыми. Мы учили уроки, а она заполняла цифрами какие-то книжки. Временами ее длинные худые пальцы замирали на счетах – она погружалась в раздумье. Я не знаю, о ком она думала – об отце, от которого после его отъезда на фронт не пришло ни одного письма, или о Сайгиде. Я любила Пари и грустила вместе с ней.

Однажды она особенно долго молчала. Мы с Нажабат давно приготовили уроки и шелестели газетами. Асият спала. Я читала все сводки с фронта. Нажабат больше интересовали фотографии.

Вдруг Пари вскочила.

– Патимат, бей по столу! Хлопай в ладоши, Нажабат! – Пари раскинула руки, на носках поплыла мимо стола. Мы растерялись, а она разводила руками, выгибала стан, плясала, сурово сведя черные брови. Яркий блеск ее глаз пугал меня, дрожащие губы вызывали жалость и сострадание. На щеках Пари запылал давно потухший румянец, ровный пробор в темных волосах казался белой каймой по траурному шелку. Она кружилась по комнате, забыв о том, что не одна, и мы со страхом следили за каждым ее движением. Мне хотелось кричать. Танец выражал столько скорби, что это поняла и Нажабат – она потихоньку всхлипывала.

Вдруг Пари громко крикнула и упала на пол.

– Что с тобой, Пари? – Я пыталась ее поднять.

– Все меня душит. Как могила кругом, – говорила она сквозь рыдания. – Все надоело, Патимат! Хочу хотя бы на минуту забыться, петь, танцевать, смеяться, как прежде! Кто мне скажет, где мой отец? Где Сайгид? Я тоже могла бы быть на фронте!

– Пари, перестань, мне страшно!

– Пари, я тоже пойду на фронт, я убью всех фашистов! – Слова Нажабат заставили Пари опомниться.

Девушка поднялась на ноги.

– Простите меня, я сама не знаю, что делаю. Эти три дня я как в котле киплю и во сне все вижу Сайгида. Вы меня не осудите, я знаю, – говорила Пари, умываясь холодной водой.

На следующий день, возвращаясь из школы, я заметила необычную картину: по одному, по двое люди направлялись к дому Омардады, а когда я подошла ближе, услышала страшный крик.

Я бросилась в дом: «Что случилось?!»

На веранде с конвертом в руках стоял Омардада. Желтоватая бледность была разлита по его лицу. Глаза как бы подернул туман. Возле, ударяя кулаками себя в грудь, металась Халун.

– Сайгид, мой сын любимый, для вражеской ли пули родила я тебя! – выкрикивала обезумевшая от горя женщина.

– Аллах! За что нам это наказание! – причитали другие женщины.

Опираясь всем телом на посох, по ступенькам поднимался старый Хаджидада. На веранде он постоял, что-то мешало ему говорить, старик только шевелил посиневшими губами. Наконец он взял руку Омардады своей худой, будто прозрачной рукой.

– Терпение! – вымолвил он дрожащим голосом.

Омардада был как во сне. Он то снимал лохматую папаху, то проводил руками по плечам Хаджидады. Лицо его подергивалось. Женщины рыдали, удерживали рвущуюся куда-то Халун. Приход каждой новой гостьи усиливал крики и причитания. Двор наполнился людьми. Вдруг все расступились. Во дворе появилась мать Пари, согнувшаяся, постаревшая, одну руку она прижимала к груди, другую заложила за спину. На последней ступеньке она выпрямилась, ударила себя по коленям и запричитала:

 
Весь снег с гор Кавказских
Буря мне на голову свалила,
И летнее солнце огневое
Не в силах растопить снега.
 

Мать Пари, отстраняя руками людей, подошла к Омардаде.

 
Не думала, не гадала, что приду
Оплакивать героя твоего.
То, что приготовил для свадьбы,
На поминках раздавай, Омардада!
 

Стон, вырвавшийся у Омардады, заглушили женские вопли, причитания. По лестнице вихрем взбежала Пари. Конец ее платка волочился по земле. Она искусала губы до крови, но глаза ее были сухи. Халун сразу бросилась к ней:

 
Не так тебя мы ожидали встретить,
Избранница сокола моего!
 

Мать Пари притянула к себе дочь, поправила платок на ее голове.

 
Скажи, кем назову я ее,
Невестой или вдовой? —
 

выкрикнула она исступленно.

Халун положила руку на плечо Пари и заголосила:

 
О крепость моя, врагов устрашавшая,
Скала моя, под небом стоявшая!
Почему вы не плачете вместе со мною?
Те, чьих сыновей забрала война,
Для кого стал саваном снег холодный,
А плакальщицею зверь голодный?
Почему не плачут со мною вместе
Жены павших на поле чести,
Которых водою напоить было некому,
Которым глаза закрыть было некому?![8]8
  Народная песня.


[Закрыть]
 

Мне казалось, что я вижу страшный сон, который ничто не может прервать. Не могла я поверить, что нет на свете Сайгида – веселого, доброго, сильного джигита. Все внутри у меня умерло, замерзло, окаменело.

Несколько последующих дней проплыли, как в тумане.

Еще три семьи получили похоронные. Для жителей маленького, зажатого горами в кулак аула это было большим, общим горем. О погибших скорбели все живые.

На третий день утром я шла к роднику за водой – оглянувшись, увидела сзади Омардаду. Вдруг он свернул в сторону. Я решила, что он хочет избежать встречи с идущей мне наперерез Хуризадай.

– Патимат, только не пугайся, – сказала Хуризадай. – Хочу тебя предупредить. Мама твоя сейчас в больнице. Она поскользнулась, ушибла ногу.

– Мама! – крикнула я и, бросив прямо на камни кувшин, побежала что было сил в больницу. Санитарка пропустила меня в палату. У маминой койки уже сидел плачущий Омардада. Мама тоже всхлипывала – не от боли, они вспоминали Сайгида. Нога у нее была в гипсе. Возвращаясь из города, мама упала и сломала ногу.

Подавленная, шла я из больницы. У самой тропинки маленький голубой цветок горделиво поднимал головку, пробив плотную корку земли. Я присела рядом. И сразу стало как-то шире и просторнее небо, ярче и горячее солнце. Я глядела на нежный цветок, а на сердце становилось легче – беды и горести последних лет на миг отступили.

И вдруг рядом я заметила еще один крохотный росток, настойчиво пробивающийся к свету. Стала осторожно ногтем разрыхлять вокруг него землю. И тут рядом со мной оказался Омардада.

– А ты знаешь, доченька, что это за растение? – спросил он, нагибаясь и внимательно вглядываясь в зеленый росток.

– Нет, Омардада!

– Это фасоль. Семя жертвует собой, разрывается на части и погибает ради того, чтобы летом на зеленых плетях созрело несколько стручков.

– Как интересно!

– С каждым годом, если ты будешь внимательней, перед тобой раскроется еще больше чудес…

Омардада пошел к делянке, а я помчалась домой, накопала земли в ведро и сунула туда несколько семян фасоли. И тут неожиданная радость погасла в моем сердце. Я вспомнила, что у нас нет ни зерна пшеницы, ни картофелины – нечем засеять делянку. А вокруг кипела жизнь – люди свозили навоз на поле, готовили инвентарь для весенних работ.

Мама поправлялась медленно. Три месяца пролежала она в больнице. Но и там не сидела сложа руки – я ей приносила шерсть, а она, скрываясь ото всех, вязала носки и перчатки. Кто-то тайком продавал ее изделия на базаре.

Однажды она сказала мне:

– Патимат, не лучше ли вернуть наш земельный надел колхозу: нам его не обработать! Опять все наваливается на Омардаду. Засеет свой и за наш примется. А ведь он стареет, ему нелегко. Да и сколько можно нам рассчитывать на его помощь!

– Нет, мама, оставим себе делянку, – сказала я твердо, хотя чувствовала, что мама права.

На уроках я все время думала над мамиными словами. Действительно, больше нельзя допускать, чтобы Омардада нам помогал. Ведь мы уже не дети! Вернувшись домой, я предложила Нажабат ночью, потихоньку от взрослых, самим вывезти навоз из хлева на делянку. Нажабат нравилась всякая таинственность, она отнеслась к моей затее очень горячо. Асият мы тоже посвятили в наш замысел.

Вечером мы прокрались в хлев. Нажабат и я копали навоз, а Асият держала в руках зажженную лампу. Работа оказалась не такой легкой, как мы предполагали. Вдохновение Нажабат погасло, пропал и мой азарт. Не знаю даже, чем бы все это кончилось, если бы не обнаружил нас в хлеву мой одноклассник Алибег. Он зашел за книгой по истории. Мы с ним дружили, и все же я никак не могла подавить в себе неприязнь к нему – он был сыном Жамала.

– Что вы здесь делаете? – спросил Алибег, просунув в дверь голову.

Назло ему я стала изо всех сил нажимать на лопату.

– А разве не видишь?

– Да вам же одним не справиться! Позвали бы ребят на помощь!

– И сейчас не поздно, если кто желает помочь! – задорно откликнулась Нажабат.

– Нам не нужны чужие руки, – с вызовом заметила я.

– Я вижу, что ты все можешь сама! – Алибег взял из рук Нажабат лопату. Не успела я сделать и несколько взмахов, как Алибег накидал из хлева во двор целую кучу удобрения. Но поработал он недолго, молча бросил лопату на землю и убежал.

– Видишь, даже он устал! – Нажабат снова принялась ковырять слежавшийся навоз. А мне совсем расхотелось работать. Запал прошел.

Но тут вернулся Алибег да еще привел с собою пятерых друзей. Они приволокли ручную тележку, быстро перевезли все удобрения и разбросали его по делянке.

Омардада изумился, увидев утром наше поле.

– Уж не черти ли ночью здесь поработали! – воскликнул он. А когда мы ему все рассказали, старик похвалил нас: – Молодцы! Вы привязаны к земле, вам легко будет жить на свете! Пахаря земля всегда накормит!

…До аула дошло известие, что в горах бушует буран – погибают овцы. Нависшая над отарами угроза – а близилось время окота – заставила колхозников выехать на помощь чабанам, на время отложив прочие дела. Омардада, отправляясь вместе с другими, оставил нам семена пшеницы. Весенние работы были приостановлены, колхозные быки отдыхали. Сейчас бы и вспахать нашу делянку! Но без взрослых нам не управиться. А как приятно было бы обрадовать маму, сказав, что участок наш засеян!

Размышляя над этим, я спешила утром в школу. Навстречу шел высокий плечистый человек. Раньше я его в наших краях не встречала.

– У вас в ауле работа не найдется? – спросил он.

– А какая вам нужна работа? – осведомилась я вежливо.

– Какая есть…

– Нам как раз нужен человек, чтобы вспахать участок. – Я вспомнила о деньгах, накопленных мною от продажи яиц.

– Вот и считай, что тебе повезло! Я готов приступить хоть сейчас.

Забыв о школе, я повела незнакомца к нашей делянке. Напрасно ждала я, что он, подобно Омардаде, перед началом работы станет совершать торжественную церемонию. Нет! Новый пахарь даже не снял больших, тяжелых ботинок. Размахивая кнутом, он принялся гонять быков вкривь и вкось по полю.

Вскоре участок был весь покрыт неровными бороздами. Незнакомец взял деньги, съел предложенную мною яичницу и отправился своей дорогой.

Из школы прибежала радостная Нажабат.

– Маму выписывают из больницы! Сейчас отнесу ей одежду.

За мамой мы пошли все трое.

По дороге она сама увидела распаханную делянку. Мы ждали, что она обрадуется. И правда, сперва лицо ее озарилось улыбкой. Она с гордостью посмотрела на меня, свою старшую дочь, как будто говоря: «Вот и выросла надежная помощница!» Но, сойдя с межи на пашню, мама далее вскрикнула от горя. Между бороздами оказались целые нераспаханные островки неразрыхленной земли. Мама нагнулась, зачерпнула земли, стала пересыпать ее в руках – и не нашла ни зернышка пшеницы. Этот проходимец, пока я готовила еду, видно, украл семена, которыми поделился с нами Омардада.

Маму охватило отчаяние.

– Как можно обмануть землю! – громко кричала она. – Ведь придет время – он в нее ляжет сам! Пусть его засыплет столько бед, сколько зерен он украл у сирот!

Сестер она отправила домой, мы вдвоем пошли к колхозной конторе. Мама помедлила у дверей и внезапно повернула назад.

– Мало ли у нас в ауле семей фронтовиков! Я пенсию получаю, нам стыдно просить…

Дома она с трудом подняла крышку тяжелого сундука, отыскала на его дне обернутое ватой золотое кольцо. Ярким огоньком пылал на нем красный рубин. Долго мама смотрела на кольцо.

– Пойдем, Патимат, – сказала она. – Возьми мешочек для зерна…

…На веранде своего дома лежал, греясь под лучами солнца, Сурхай.

– Ревматизм замучил, – пожаловался он, когда мы сошли. – Даже встать не могу, чтобы вспахать участок…

Мама рассказала ему о наших бедах и подала кольцо. Он подержал его в руках, улыбнулся.

– Даже если мне скажут, доченька, что я умру без этой драгоценности, все равно оставь кольцо себе. Три дочки растут – оно им пригодится. Эй, жена! – крикнул он. – Дай им мерку пшеницы!

Она бросила косой взгляд на Сурхая, жадно посмотрела на кольцо, но пошла за зерном, не вымолвив ни слова.

– Нет, Сурхай! – заволновалась мама. – Именем хлеба клянусь, ни одного зернышка я не возьму даром. Время весеннее, откуда у вас лишнее зерно?

– Послушай меня, Парихан, не было – не дал бы. А на кольцо не обменял бы все равно. Если соберешь урожай – вернешь мне долг осенью. Пусть аллах пошлет вашей семье счастье, пусть каждое зернышко принесет целую мерку!

– Спасибо за добро! – сказала мама, принимая из рук рассерженной жены Сурхая пшеницу. – Осенью я вам все верну.

Домой мы пришли, когда совсем стемнело, Нажабат успела приготовить поесть.

А когда вставшая из-за гор луна осветила утесы, мама сказала «Лахавлавала», и мы вдвоем направились к нашей делянке.

На меже мама сбросила чувяки и прочитала молитву. Надевая ярмо на шею быка, проговорила:

– Буду сама пахать! На шапку того подлеца не променяю я своего платка!

– Мама, у него не было шапки, – вспомнила я.

– Пошли аллах на него свой гнев! Пусть у обманщика никогда в жизни не будет на голове шапки!

Мама улыбнулась, и я не могла понять – шутит она или говорит серьезно. При свете луны она мне показалась такой молодой и красивой, что я долго не могла отвести от нее взгляда.

Мама пошла за плугом, а я вела быков. В земле оставалась ровная, глубокая борозда. Пока мы перепахивали делянку, луна спряталась за хребет. Посеять мы не успели и рано утром опять были на своей делянке.

– Пусть из одного зерна вырастет сто, – приговаривала мама, разбрасывая семена. – Пусть стебель вырастет высоким, а колос созреет обильным!

– Ты, Парихан, уже успела выйти в поле! – крикнула со своей делянки Хуризадай. – Пошли аллах, чтобы болезнью ты искупила все свои грехи!

– Спасибо за добрые слова! – отозвалась мама. – Пусть аллах пошлет и тебе здоровья. А я, видишь, только начинаю…

Последние мамины слова перевернули мне душу. Как же ей тяжело! И как нелегко было мне самой!

– Мама, когда я стану совсем взрослой, буду все сама делать, чтобы ты, наконец, отдохнула, – сказала я.

– Что ты, моя доченька! У тебя будет другая жизнь. Тебе не придется переносить то, что выпало на мою долю. Ты окончишь школу и поедешь учиться дальше. Твой отец мечтал, чтобы ты стала доктором.

– Нет, мама! Я хочу пахать землю, выращивать хлеб, как Омардада.

– Ну что ж! Это еще лучше. Будешь ты у меня агрономом.

– Омардада тоже агроном?

– Омардада, может быть, даже больше, чем агроном, доченька! Но когда он был маленьким, нас, аварцев, нигде не учили. Омардаду жизнь научила, а любовь к земле у него в крови.

– А у меня, мама, она в крови? – спросила я с надеждой. Так мне хотелось, чтобы у меня в крови было то же, что у моего любимого Омардады.

– Да, да, и у тебя тоже в крови, – ласково успокоила меня мама. – А если еще к этой любви прибавятся и годы учения, совсем будет хорошо.

От маминой улыбки и от сознания, что я буду знать так же много, как Омардада, на сердце у меня стало тепло. Я видела в мечтах созревшие колосья, зерна которых я посеяла своей рукой.

Теперь, став взрослой, я поняла, что нет ничего на свете чище и слаще детской мечты!

Сегодня последний экзамен перед летними каникулами! Раньше всех пришла я в школу. С математикой я всегда была не в ладах и этого экзамена очень боялась. Алибег увидел меня, одиноко стоящую у окна.

– Я знал, что ты давно пришла, – сказал он, улыбаясь.

– Я тоже знала, что ты скоро придешь, – я улыбнулась, совсем не желая этого.

– Ты не волнуйся, Патимат.

– Уж не желаешь ли ты помочь мне? – спросила я вызывающе.

– Не напрашиваюсь. Не хочешь, не буду помогать. А почему ты разговариваешь со мной так грубо?

«Правда, почему? – подумала я. – Он всегда готов прийти мне на помощь, а я, вместо того чтобы поблагодарить, обижаю его».

…Мы сидели с ним за одной партой. Обычно он сначала помогал мне, а только потом принимался за свою задачу.

– Алибег, сперва реши свою, – не раз говорила я ему.

– Когда я вижу твои испуганные глаза, я забываю о себе, – возражал он.

Однажды был случай, который заставил нас обоих смутиться. На уроке русского языка я услышала голос учительницы:

– Лучше бы Жамалов писал сочинение, а не рисовал.

– Моя работа уже готова! – заявил Алибег.

– Посмотрите, ребята, на его работу, – Татьяна Александровна высоко подняла тетрадь и показала всем. На обложке было изображено сердце, насквозь пробитое стрелой.

Класс захохотал.

– Я знаю, чьей стрелой ранено его сердце! – крикнул с задней парты Хазами.

– Патимат целит без промаха! – добавил кто-то. – Алибег всегда таскает ее портфель!

Татьяна Александровна с трудом успокоила развеселившихся учеников. Я плакала, уронив голову на парту. Алибег стоял рядом, потупившись. На другой день нас рассадили.

Теперь у меня был новый сосед – молчаливый увалень. Он всегда что-то жевал, спрятав голову под партой. «Ни с губ слова, ни с рук дела», – говорят про таких. Еще в первом классе получил он от ребят кличку «Дубовый пень». Вот тогда-то я почувствовала, как привыкла к Алибегу, как скучно мне без него. Но когда была у нас очередная контрольная, Алибег умудрился передать мне решение задачи. Я его аккуратно переписала в тетрадь. Учитель после проверки роздал нам работы – я получила «отлично», а Алибег – «посредственно». Недолго думая, я решительно пошла к столику преподавателя.

– Вы неправильно поставили оценки, – пролепетала я, сама не понимая, куда девалась моя храбрость. – Мне и Алибегу, – добавила я, помолчав.

– Как это может быть? – удивился учитель.

– Жамалов прислал мне правильное решение, а сам, наверное, в своей тетради сделал ошибку.

– А, понимаю! Тебе – баранья туша, а хозяину барана – селезенка! Сейчас мы все исправим. За то, что ты хотела меня обмануть, я ставлю тебе «плохо». «Плохо» получит и Алибег за оказанную им медвежью услугу. Но ты, Патимат, молодец, что призналась во всем.

Ребята смеялись.

– Ну что?

– Добровольно получила двойку!

– Вот чудачка!

Алибег, краснея, повторял с улыбкой:

– Как все это на тебя похоже, Патимат!

…Вот и сегодня Алибег волнуется за меня. Но волнуется напрасно. Недавно к нам назначили нового учителя – он вернулся с фронта без руки.

Новый преподаватель был очень внимательным и терпеливым. Как-то сразу многое изменилось у нас в классе. Даже те, кто раньше терпеть не мог математики, стали увлекаться этим предметом.

Алибег прислал мне две записки, предлагая помощь, но я отказалась. Справилась сама. Из школы мы возвращались вместе. Алибег рассказывал о своих планах.

– Обязательно буду летчиком, – он вытащил из портфеля вырезанные из газет фотографии Героев Советского Союза Валентина Эмирова и Магомеда Гаджиева.

А я не решилась говорить о себе – конечно, больше всего мне хотелось стать агрономом. Но иногда я изменяла этой мечте. Встречу Анну Петровну, вылечившую мою маму, и думаю – буду врачом, ведь и отец этого хотел. А когда строгая, но порою такая веселая Татьяна Александровна входила в класс – я мечтала стать учительницей.

Мы не сразу заметили идущих нам навстречу Жамала и Сакинат. Жена Нурулага, сладко улыбаясь, что-то говорила спутнику, он отвечал, размахивая руками, и тоже улыбался. Алибег, увидев отца, даже чуть-чуть побледнел и быстро спрятал фотографии в портфель.

– Ну что, сдал экзамен? – спросил Жамал у сына сухо.

– Сдал! А ты и сегодня не поехал к маме? – в голосе Алибега слышался упрек.

– У меня нет времени, мы идем получать инвентарь для фермы. Ты теперь взрослый, сам можешь навестить мать. – Жамал поспешил за ушедшей вперед Сакинат.

– Где твоя мама, Алибег? – спросила я.

– Дорогу в горах прокладывает вместе с другими. Вот уже неделя прошла, как она уехала, и отец ни разу там не побывал.

Остальную часть пути он молчал. У переулка, где мы обычно расставались, Алибег сказал:

– Ты завтра, Патимат, узнай наши отметки, а я съезжу к маме.

Но не успела я еще и пообедать, как с улицы услышала голос Хуризадай:

– Бедная Шумайсат, неужели это правда?!

– Да, я видела своими глазами! – кричала Хандулай. – Шумайсат отвезли в больницу. Ее чуть совсем не засыпало щебнем. А Жамала разыскать не могут!

Я выскочила на веранду. Алибег бежал по дороге к больнице. Я хотела догнать его, чем-нибудь помочь, но мама, вошедшая с охапкой травы во двор, меня удержала.

– Предоставь это мне, – сказала она и, вымыв руки, тоже пошла к больнице.

На другой день я вешала белье во дворе и увидела идущего мимо нашего дома Алибега.

– Как здоровье твоей мамы? – спросила я, выбежав за ворота.

– Немного получше. Я всю ночь просидел около нее. Только утром пришел домой, а отца нет. Ты его случайно не видела?

– Нет, не видела. Хочешь, я тоже пойду навестить твою маму?

– Не надо, Патимат. Я постараюсь отыскать отца. Ты никому не говори, что он не ночевал дома. Это я только тебе сказал…