Текст книги "Родники рождаются в горах"

Автор книги: Фазу Алиева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 46 страниц)

Она направилась в другую комнату.

– Не зря мой портрет был в газете, Халун. Я пашу землю за троих! – крикнул Омардада вдогонку жене.

Долго он возился с ножами и топорами. Потом смазал их маслом, завернул в тряпку и вошел в комнату.

– Собирайся, Халун, – сказал он, снимая с гвоздя чуха-гужгат.

– Куда, мой дорогой?!

– Сватать сыну невесту! Я сплетникам хребты сломаю. Назло всем завтра же сыграем свадьбу.

– Сейчас, дорогой. Чего ждать? Лучшей невесты для сына и в мечтах не найти, – отозвалась Халун, выбирая подходящее платье среди висевших на стене. – Что мне надеть?

– То платье, что я привез из Махачкалы. Оно тебе очень идет.

Но одеться Халун не успела. Посыпались распоряжения:

– Халун, принеси мою серую каракулевую шапку. Халун, где мои сапоги? Халун, найди мой пояс и кинжал!

Халун безропотно все подавала.

– Честь твоей голове! Нужно тебе еще что-нибудь?

Убедившись, что муж собрался, она натянула платье, надела бусы, накинула желтый с длинными кистями платок. Довольные друг другом, супруги вышли на веранду. Омардада прочел молитву, провел по лицу руками и крикнул:

– Сайгид, сын мой! Пойди на улицу, посмотри! Как бы нам не попалась Хуризадай!

– Все разведал, вражеской ноги нигде не обнаружено, – вернувшись, сообщил Сайгид.

Омардада и Халун скрылись за воротами.

Сайгиду не сиделось на месте. Он то входил в комнату, то выходил на веранду. Несколько раз он пытался вызвать брата на разговор, но тот коротко отвечал на вопросы, не отрываясь от книги.

Я лежала в углу комнаты, но заснуть никак не могла. Беспокоилась я не меньше других. «Какой ответ принесут старики?»

– Мажид, ты знаешь, куда отец пошел? – спросил Сайгид, вновь подходя к брату.

– Ты что же, думаешь, я без глаз и без ушей? Да и невозможно не видеть и не слышать, что у нас творится!

– Стоячее озеро никогда не поймет буйную реку. Так и ты меня не понимаешь, – вздохнул Сайгид.

– Стоячее озеро капли воды не теряет, наоборот, вбирает больше и больше, а буйная река, ударяясь об утесы, зря расходует много воды.

– Правильно ты сказал, Мажид!

– Я не понимаю, почему ты осуждаешь отца? Ты сам этого желал, – сухо произнес Мажид. – Я же не злюсь, что отец меня не женит…

Сайгид притворно вздохнул, но на губах у него играла счастливая улыбка.

…Заскрипели ворота. Сайгид бросился на кушетку и притворился спящим. Отложил книгу Мажид. Вошел мрачный, растерянный Омардада и на ходу принялся развязывать пояс и снимать кинжал. Вид у Халун был такой усталый, словно она целый день работала на поле под палящими лучами солнца. Молча, как бы друг другу назло, супруги разбрасывали по углам одежду.

– Халун, молчать я не могу, а когда говорю, все меня ругают. Родители пошли сватать ему девушку, а он спит спокойно, как будто послал человека привести с лужайки ягненка!

– Он был уверен, как и ты! – вступилась за сына Халун. – Ты, как по облакам, шел туда!

– Клянусь, Халун, возрождающейся весенней землей, из-за своего сына я и шагу бы не ступил. Спешил уберечь девушку от пересудов. Но больше не подойду и к их порогу. Как важничал отец: «Мы посмотрим, подумаем».

– Ты иногда бываешь не прав, дорогой! Что же, они должны были нам сказать: «Ой, как хорошо, что вы пришли, мы давно ждали, кому бы спихнуть дочку!»

– Ни один мужчина из нашего рода дважды не ходил сватать девушку! Если бы твой сын был настоящий мужчина, он бы силой привел ее в дом.

Халун покачала головой.

– Ой, Омар, на зурне ты играешь два мотива сразу! Не угадаешь, какой танец танцевать.

К вечеру следующего дня вернулась из Махачкалы мама. Она узнала, что после смерти отца мы сразу должны были получить пенсию.

Первым вопросом Омардады было:

– Не встречала ли ты в городе Жамала? Он следом за тобой уехал из аула.

– Встретила! – ответила мама. – И он очень помог…

– Мне сердце подсказало! – сердито сказал Омардада. – И вернулись вы вместе?

– Он еще остался в Махачкале. У него там дела…

– Это меня не интересует, – вдруг обиделся Омардада. – Я хотел знать, когда он вернется.

Омардада и Халун проводили нас домой.

Мама не отпускала Халун, просила остаться у нас на ночь. Я прислушивалась к их шепоту. Мама была очень взволнована.

– Халун, я давно хотела тебя спросить… Не оставляют меня в покое черные мысли. Как это Ахмед, умелый наездник, знающий каждую тропку в горах, мог упасть с лошади? Ты не помнишь, акт составляли при Омардаде?

– Конечно, при нем. Мы ведь узнали часа за два до тебя. Омардада сразу поехал на место…

– Не знаю, что со мной, Халун, я совсем потеряла покой. Все мне кажется, что Ахмеда убили.

– Клянусь аллахом, тебе кто-то нашептал! – Халун схватила маму за руку. – Он ударился головой, это подтвердил и доктор. Не было ни синяков, ни раны. Не вскрывай зажившие рубцы, не мучайся.

– Аставпируллах, аставпируллах! – шептала мама.

– Пора тебе, Парихан, думать о живых. Прошлого не вернешь. А я все-таки пойду. Завтра провожать сыновей. Вот и кончились их каникулы.

– Согласилась ночевать, а сама уходишь, – упрекнула Нажабат, приподнимаясь на постели.

– А вы все еще не спите? – спросила мать. – Халун другой раз к нам придет.

Я заснула. Потом проснулась от шороха. Мама осторожно зажгла лампу и вышла в другую комнату.

Не знаю, в какой час ночи это было. Я всегда сплю очень чутко. Про меня говорили: «Патимат слышит, как кошка крадется по крыше».

В полной темноте я слышала биение моего сердца: «Дванк, дванк, дванк».

«Зачем бы маме бродить по дому ночью?»

Недавно, подбросив двух детей бабушке, вышла замуж наша соседка-вдова. С тех пор я очень ревниво следила за матерью. Не раз я представляла маму в другом доме с чужим мужчиной. Он был совсем не похож на моего отца: толстый, злой, с большими усами.

Лежать я больше не могла – к горлу подступил комок, на глаза навернулись слезы. Стараясь не разбудить сестренок, встала. Ощупью нашла платок и вышла на веранду. Через окно я заглянула в комнату, где была мама. Она сидела на полу и чинила чувяки. Ее склоненное лицо освещала лампа, стоявшая на стуле. Мне стало стыдно. Наверное, мама не могла заснуть и решила скоротать ночь за работой. Что, если бы она узнала о моих подозрениях?

Время от времени мама водой из газа смачивала чувяк, шилом прокалывала в коже дырку, продевала нитку. Вдруг рука ее, державшая шило, опустилась. Мама отложила работу, встала, вытащила из-под кровати папин чемодан. Даже сквозь стекло было видно, как дрожали ее руки – крышку она открыла с трудом. Одну за другой мама брала из чемодана папины вещи – китель, гимнастерку, пояс и вдруг упала на кровать, прижала его шапку к лицу. Я вскрикнула, побежала к ней. Мама, услышав мой крик, сразу стала спокойной.

– Почему ты не спишь, дочка? Да ты совсем замерзла, – говорила она, обнимая меня.

Я немножко отогрелась. Мама медленно убирала в чемодан папины вещи.

– Неправда, неправда! Лошадь просто споткнулась, – шептала она. – Веду себя как ребенок. Откуда взять силы, чтобы жить, жить?..

VIII

 
Приблизилась к цветку моя рука,
Приблизилась, как гибель для него.
Цветок пылал, не чуя ничего,
Не чувствуя, что смерть его близка.
И руку я отдернула. И вдруг
Тревогой все наполнилось вокруг.
«А не стои́т ли, – осмотрелась я, —
Вот так же рядом где-то смерть моя?»
 
 
* * *
 
 
Не гаснет оттого светило,
Что облако его закрыло.
 

(Пословица)

Дни шли. Горе притуплялось. Я становилась взрослее. И вот мама пообещала взять меня утром в поле. Она поднималась с утренней звездой. Уж и не знаю, Омардада приучил ее вставать так рано или ее будила любовь к земле, просыпающаяся в ней.

Мы оставили завтрак Нажабат и Асият, выгнали корову в стадо… Подражая старшим, я небрежно перекинула через плечо веревку для травы и важно шагала рядом с матерью.

Встречные оглядывались на нас.

– Как быстро летит время! Будто только вчера родилась у Ахмеда первая дочка, а теперь выросла помощница матери.

Меня радовали эти слова…

Я выпалывала сорняки на грядках, поеживаясь от утренней прохлады. На босые ноги падали тяжелые, прозрачные капли росы, будто нить жемчуга порвалась.

Солнце еще не всходило. Тающий на востоке редкий туман казался прозрачным платочком, оброненным девушкой в дремлющее перед восходом солнца море… Цветы и травы, распрямляясь после короткого летнего сна, тянулись навстречу свету…

– Мама, смотри, и сегодня кто-то прежде нас пришел в поле! Как бы мы рано ни вставали, никогда не бываем первыми!

– Это Омардада и Халун! – сказала мама, бросая на межу сорняки. – Перегнать их мы никогда не сможем, Патимат!

Мы выпололи участок не больше бычьей шкуры, как увидели бегущего по полю Сайгида. Он был без шапки, волосы его растрепались, прядями прилипли к потному лбу. Я искоса бросила взгляд в сторону дома Пари. Девушка была особенно радостной в эти дни – окончившего учебу Сайгида назначили учителем в нашу школу. Пари перешла в десятый класс.

…Мне так хотелось узнать вчера, что прочел Сайгид в последнем послании Пари. Они переписывались по-русски, а я уже давно на русском языке читала книги… Совесть удерживала меня – я не вскрывала писем.

Сайгид вчера долго читал записку, то улыбался, то вздыхал, то хмурился. И я, глядя на его лицо, смеялась, грустила и сердилась вместе с Сайгидом.

Как гордилась я тем, что первая красавица аула выбрала меня в подруги. К роднику, в поле, за цветами она всегда ходила со мной, а не со своими сверстницами. Лишь только мы оказывались за аулом, она расспрашивала меня, что говорят о ней в доме Омардады.

Сайгид подбежал, и при взгляде на его лицо веселые мысли мои разлетелись, как стая птиц от звука выстрела.

– Что с тобой? Ты даже не здороваешься с нами. – Мать смотрела на него с тревогой.

– Война началась! Только что передали по радио! Где отец? – спросил он, озираясь по сторонам.

Мама схватилась за голову.

– Лучше умереть, чем услышать такое! Что же теперь? Быстро беги, Сайгид, к Омардаде… – Мама указала в сторону, где работали старики.

Сайгид бросился к родителям, а мама, забыв надеть чувяки, босиком побежала в аул. За ней помчалась и я, испуганная, но еще не понимавшая всей меры несчастья, обрушившегося на нас.

О том, что пришла большая беда, говорило все вокруг. К площади сбегались люди: плачущие женщины, мужчины с суровыми лицами.

Прошло несколько дней. Мы провожали на фронт двадцать молодых джигитов… Как изменился за эти дни Омардада! Всегда строгий с сыновьями, даже придирчивый, избегающий внешних проявлений нежности, он теперь все смотрел то на Сайгида, то на Мажида, не отходил от них. Халун, скрестив на груди руки, как-то сразу ссутулившись, бродила по комнатам, время от времени вперяясь взглядом в одну точку.

Когда Омардада спрашивал: «Халун, это приготовила, то достала?» – она вскрикивала: «Ой, аллах, я все забыла. Как бы мне с ума не сойти!»

Старик успокаивал растерявшуюся женщину.

– Будь стойкой, Халун! Не одни твои сыновья уходят. Это общий удел. Долг мужчины – защищать свою страну. Смотри, наш аул не больше мужской ладони, а посылает в армию двадцать человек… Что же происходит в других селениях, деревнях, городах?!

Когда Сайгид получил повестку, Омардада потребовал, чтобы сын в тот же вечер привел в дом избранницу. Старик говорил, что иначе он лишится покоя. Омардада готов был даже поступиться клятвой и снова пойти к родителям Пари.

Сайгид наотрез отказался.

– Вернусь, тогда и сыграем свадьбу!

Пари не раз прибегала к нам. «Что они говорили обо мне?» – спрашивала она тревожно. Я ничего не могла ответить.

Вечером в наш дом неожиданно пришел Сайгид.

– Сбегай к Пари, Патимат, скажи, что я просил ее прийти сюда! – сказал он, не смущаясь, что моя мама слышит его слова.

…Пари стояла на веранде и казалась безучастной ко всему вокруг. Увидев меня, она сбежала вниз по ступенькам.

– Где письмо?

– Пари! – сказала я торжественно, будто открывала великую тайну. – Тебя Сайгид приглашает в наш дом.

В глазах Пари – глазах испуганной лани – печаль не сразу сменилась радостью. Несколько мгновений она молча смотрела на меня.

– Сейчас! – крикнула она, на что-то решившись. – Подожди меня, Патимат!

Она скрылась в доме, по тотчас появилась ее встревоженная мать.

– Зачем ты пришла, Патимат? – она взяла меня за подбородок и заглянула в глаза. Я упрямо молчала. На ходу вдевая в уши золотые серьги, на веранде вновь появилась Пари. Она успела сменить пестрый шерстяной платок на тонкий кружевной шарф.

– Куда ты собралась, дочка? – тревожно спросила мать.

– Я скоро вернусь, мама, – в голосе девушки звучала решимость.

– Нет! Ты никуда не пойдешь! Кто тебя хочет видеть, пусть приходит сюда…

– Мама, ты ведь сама знаешь, он завтра утром уходит на фронт! – Пари схватила меня за руку, и мы выбежали на улицу. – А тетя Парихан дома? – спросила она уже у наших ворот.

Я молчала, а Пари, не выпуская моей руки, поднималась по ступенькам и вдруг остановилась на веранде, не смея войти в дом. Дверь распахнулась сама.

– Входи! – Сайгид стоял на пороге. – Я позвал тебя не для того, чтобы ты ждала здесь.

Мамы в комнате не было, и от этого я еще больше смутилась.

– Садись, Пари! – пригласил Сайгид.

– Патимат! Иди сюда! – услышала я со двора голос матери.

Пари все еще держала меня за руку. Я топталась на месте, не зная, как поступить. Сайгид улыбнулся.

– Ты, Пари, не бойся… Я хочу сказать тебе кое-что…

– Патимат! Ну что за неслух! Тебе говорю. Возьми с полки зеленую кастрюлю и иди скорей! – звала меня мама.

Наконец Пари отпустила мою руку. Я вихрем вылетела во двор.

– Ты ведь не ребенок! Пора соображать! Что ты там присохла? Люди должны поговорить вдвоем! – ворчала мама, пока мы шли с ней к дому Омардады. Она несла какую-то еду для Сайгида и Мажида.

– В дороге все пригодится, – сказал Омардада. – Отец мой, да простит аллах его грехи, говорил: «Уходишь на сутки, а еды бери с собою на три дня».

Женщины набивали хурджины братьев. Омардада снял со стены старую шашку. Он то вынимал ее из ножен, то снова вкладывал, то вешал ее, то опять брал в руки.

– Возишься с шашкой, как андиец с буркой, – заметила Халун. – Воображаешь, что одним взмахом разгонишь врагов?

– Ну и что же! Немало покрушила она недругов, Халун. Может, и снова придет ее черед! Читай, что написано на ней рукой самого командира. – Омардада протянул жене шашку.

– Знаю! Сто раз слышала: «Бесстрашному горцу, смелому льву Омару от однополчан!»

– А если знаешь, зачем подсмеиваешься?

Омардада взмахнул шашкой: «Хварт, хварт!»

Утром на площадке под скалами собрались все жители аула. Уезжающие в армию молодые джигиты старались казаться веселыми, успокаивали близких. Но не просыхали слезы на глазах жен, матерей, сестер. Омардада, одетый, как в праздник, говорил больше и громче обычного. То перебрасывался шутками с джигитами, то подбадривал женщин.

– Лев и мужчина должны все испытать! – Омардада подошел к Сайгиду и протянул ему шашку. – Горцы говорят: «Для умелого владения шашкой голова важнее, чем рука». Лучше нет для нее места, чем ножны, – всякий знает. Но приходит час, вынимают шашку из ножен – и не на подушку враг кладет голову.

Сайгид улыбнулся уголком рта, пристегнул шашку к поясу. Халун, обнимая Мажида, покусывала по старой привычке нижнюю губу и не сводила глаз с Сайгида. Он смотрел чуть левее – там около своей матери стояла Пари – она вышла проводить на фронт двоюродного брата.

Моя мама держала хурджины Сайгида. Ее строгое лицо под черной шалью светилось, как поздняя луна, проглядывающая сквозь тучи.

– На суровых скалах Дагестана не раз вспыхивал огонь войны, – продолжал Омардада. – Немало вражеских ног пыталось топтать нашу землю. Но наши предки дрались, как львы, защищая свою горскую честь. Мы уверены, что и вы не покроете позором гордое имя горца. Счастливого возвращения вам, сыновья! Быстрой победы!

Вдруг на площадку, верхом, с трудом сдерживая коня, выехал Жамал. Лицо его горело, точно он попал сюда прямо из бани. Шапка надвинута до бровей, ногу в сапоге он держал в стремени, другая, перевязанная до колен, была втиснута в огромную калошу и беспомощно болталась.

– Дорогие мои! – крикнул он, подняв руку. – Родина в опасности! Надо дать отпор незваным гостям. Счастливого вам пути!

Никто не повернулся в сторону Жамала.

Мужчины тронулись в путь. Матери обнимали сыновей, целовали, плакали. Многие бежали следом за уходившими. Старики оттаскивали женщин силой, успокаивали, уговаривали…

Сайгид попрощался с родными и подошел к Пари. Она грустно улыбалась, напомнив мне маленького обиженного ребенка. Ветер играл ее желтым шелковым платьем, теребил кисти праздничного белого платка. Сайгид задержал в своих ладонях ее руку, стараясь поймать взгляд. Когда на секунду девушка подняла черные ресницы, он ласково ей улыбнулся. Еще мгновение – и Сайгид очутился в седле. Пари, как птичка, подлетела к коню. Платок упал с ее головы на плечи, в ушах, как ночные звезды, вспыхнули золотые серьги.

– Сайгид! – крикнула Пари, зарываясь лицом в гриву коня. – Сайгид!

Женщины заплакали, заголосили еще громче. Отец Пари побледнел и шагнул к дочери. Омардада громко проглотил слюну.

– Пари, Пари, – шептал растерянный Сайгид.

– Милый, – сказала она, с вызовом вскинув голову. – Я буду ждать тебя, сколько придется. Вот, возьми на память обо мне. – Пари сняла кольцо и протянула Сайгиду.

– Я, пока жив, и так буду тебя помнить. – Он снова надел ей кольцо на палец.

– Клянусь, Сайгид, до твоего возвращения не носить ни серег, ни колец! А это пусть будет у тебя. – Зарыдав, она снова вложила ему в руку кольцо.

Косо поглядев на дочь, отец девушки пошел вслед за провожающими. Мать Пари пыталась оттащить дочь от Сайгида.

– Что хотите, то и делайте со мной! – сквозь рыдания выкрикивала Пари, – Мне теперь все равно!

– Не плачь, дочка, не плачь! – обняла ее Халун. – Слезы тут не помогут…

На девушку смотрели с сочувствием и нежностью. Если бы не война, поведение ее было бы настоящей находкой для сплетников. Но сейчас все изменилось.

– Не успели и пожить весело наши орлята, – говорили люди. – Не испытали счастья любви – пришлось расставаться с любимыми…

Пари, когда Сайгид был уже далеко, схватила меня за руку, и мы вдвоем побежали, не глядя под ноги, подальше от людей. На маленькой лужайке под скалой Пари бросилась на траву, горько и безнадежно разрыдалась. Я тихонько сидела рядом и успокаивала ее.

Вдруг куропатка со своим звонким «тарх!» пролетела над нами. Может быть, это та самая куропатка, которую когда-то поймал для меня Садулаг? Отпуская птицу, Омардада просил ее унести с собою все наши горести и несчастья… Но нет, не помогла нам выпущенная на волю птица… Одна за другой сваливались на нас беды. Я вспомнила Хизри и Садулага. Может быть, и они собираются в армию? Кто провожает их, кто желает им счастья? И наше последнее письмо, наверное, они не успеют получить… Мне тоже захотелось плакать, но я сдерживалась. Какие чудесные были дни, когда Садулаг и Хизри жили у нас… Никто не горевал, все радовались жизни. Джигитов, уезжающих в армию, провожали веселыми песнями, а не горькими слезами. Тогда не было войны… Кому же нужна эта война?

Мы молча шли с Пари домой.

В годы войны аул напоминал заброшенную мельницу. Мужчины, которые еще не были призваны, с рассветом уходили на работу, возвращались поздно. На улице можно было встретить лишь «больного» Жамала, который носился по аулу с руганью и криками. Маму мы видели редко, она с утра до вечера пропадала в поле. Омардада работал бригадиром.

Я вернулась из школы, взяла кувшин молока, две лепешки и пошла на делянку к маме.

День был прохладный. Ветер разбрасывал в стороны кончики туго завязанного платка, шаром надувал юбку. Порою он бросал мне прямо в лицо пригоршни песка, и я останавливалась протереть глаза.

Люди рассеялись по полю – скирдовали сено. Я издали узнала маму. Даже толстая, грубая фуфайка, перевязанная веревкой, не могла обезобразить ее стан, такой тонкий и стройный. Мама брала сноп, ловко передавала его соседке, та – другой, по цепочке, он наконец, попадал к Омардаде. Старик складывал снопы в скирду. Его большие проворные руки работали без устали. Уложив ряд, Омардада отступал назад и, прищурив глаз, проверял, нет ли в скирде перекоса. Он быстро исправлял погрешность и опять укладывал новые и новые ряды снопов. Колосья запутались в его лохматой папахе, в бороде торчали соломинки.

Никто не заметил моего прихода. Я окликнула маму, она быстро подошла, провела рукой по моим растрепавшимся волосам, потуже завязала мне платок.

– Ну зачем ты пришла в такой холод? – ласково пожурила она, взяв у меня из рук кувшин.

Раздался цокот копыт. Мимо проскакал Жамал.

– Как он надоел! – услышала я шепот Хуризадай. – Кроме него, здоровых мужчин в ауле не осталось. Шел бы на фронт.

– Где нет кошки, мыши свободно гуляют, – отозвалась соседка Хуризадай.

– «Напившийся бузы протрезвится, а пьяный с жиру – никогда!» – гласит пословица. Что ему? Люди воюют, а он сливки снимает, – вмешалась в разговор Хандулай.

Зима в тот год выдалась суровая. Камнем смерзся навоз в хлеву, наша корова отелилась раньше срока. Ее выходили, но молока она не давала. Сколько бы мама ни работала – толку не было! Всю оплату за трудодни она притащила домой на спине – немного пшеницы, немного картошки. Молча бросила ношу на пол. Стали мы выбирать картошку, чтобы сварить на ужин, – на пол натекла лужа. Вся картошка оказалась мороженой.

Хлопнула дверь.

– Что вы сидите в темноте? – услышали мы голос Жамала.

– Я только что пришла, – мама зажгла лампу, – Да и керосин подходит к концу. Никогда не думала, что наступит такое время, – она вздохнула.

– Я же говорил, чтобы присылала дочку за керосином. Ты только откровенно скажи, чего еще не хватает, я все достану.

– Тысячу раз спасибо, Жамал. Ты нам всегда помогаешь. Не так уж плохо мы живем, слава аллаху! Ничего нам особенного не нужно. У всех сейчас не густо. Война ведь.

– Урожай плохой в этом году, сама знаешь, Парихан! – Жамал вытащил из кармана конфеты и печенье. – Это девочкам! – Он положил угощение на стол.

Я посмотрела на маму, но к столу не подошла. Нажабат взглянула на меня, перевела взгляд на конфеты. Асият жадно схватила одну со стола.

– Асият, доченька моя, тебе нельзя есть сладкое, врач запретил, – сказала мама спокойно.

Асият ничего не слышала. Она насыпала конфет в подол платья и быстро скрылась за дверью. За ней тихонько вышла Нажабат.

– Парихан, дай мне стаканы, – Жамал поставил на стол бутылку водки.

– Ты не обижайся, Жамал. У нас пить некому. В доме нет мужчины – ни мужа, ни брата. На мужнюю жену лают собаки, а на вдову залают даже кошки. Иди домой и выпивай со своими. Если я зачем нужна, позови меня в контору. Вечером ко мне в дом, пожалуйста, больше не приходи.

– Мог бы – не приходил бы. – Жамал бросил на маму нежный взгляд. Я даже вздрогнула от ненависти.

– Что тебе нужно от нас? Уходи! – крикнула мама. – Неужели тебе еще мало? Я потеряла любимого мужа. Ты не стоишь одного волоса его усов! Патимат, зови сестер, пора ложиться спать…

– Спокойной ночи, Парихан. – Голос Жамала был налит злобой. – Ты всегда захлопываешь дверь перед моим носом. Когда-нибудь ты пожалеешь об этом!

– Спокойной ночи, Жамал! Иди осторожнее, можешь упасть. У нас перед воротами очень скользко! – Мама ждала у двери, пока Жамал не вышел. – Лиса говорит, что курдюк зря на дороге не валяется. Недаром Жамал предлагает свою помощь, – последние слова она говорила как бы для себя самой.

Утром мама вышла покормить корову. Вернулась она неожиданно быстро.

– За что разгневался на нас аллах? – мама подняла обе руки кверху. – Мы лишились последней поддержки!

– Что случилось, мама? – спрашивали мы наперебой.

– Корова сдохла…

– Наша корова?

Услышав о нашем несчастье, к нам сбежался весь аул. Все нас жалели, хотели чем-то помочь. Опять появился Жамал, огорченный больше других. Он пробыл у нас долго и все пытался успокоить мать.

– Надо вызвать из района ветеринарного врача, – посоветовал Омардада. – Он составит акт. Дети хоть немного денег получат.

– Вызвать-то надо, – с неохотой проговорил Жамал. – Но так, даром, он ничего не сделает. Поставим ему водки. Тогда Исагаджи подпишет бумагу, даже не приезжая в аул.

– Пусть через нос у него выйдет эта водка! – вскипел Омардада. – Почему мы должны ее покупать?

Омардада сам поехал в район. Он привез старого горбатого врача.

– В корме коровы было стекло! – объявил ветеринар после долгого обследования.

– Не может быть! – удивился Омардада. – Иях! Иях! – он бродил по двору и заглядывал во все углы.

– Скорее всего дети недосмотрели, – сказал, покачав головой, Жамал.

Под вечер собралась наша семья у холодного очага. Вдруг послышался шум во дворе, и мы выбежали на веранду. Вслед за нами вышла мама. У лестницы стояла большая бурая корова, рядом – улыбающийся Жамал.

– Вот, Парихан, ваша сдохла, правление решило дать вам эту взамен.

Мама рассердилась:

– Что ты, Жамал! Одна я, что ли, в ауле без коровы? Еще много таких. Весь аул разделил наше горе, кто принес муки, кто зерна, кто масла. Я ни за что не возьму! Омардада и Халун будут давать нам молока – у них корова доится. Ты лучше отведи ее Калимат – в доме старая мать и шестеро сирот.

– Дорогу к Калимат я знаю не хуже, чем ты. Ну, да ладно! Знаем мы вашу голодную гордость. Сама придешь просить…

Целую ночь мама не сомкнула глаз.

– Кому мешала наша корова? За что мучили животное? У нас дома неоткуда взяться стеклу, – приговаривала она, вздыхая.

– Иди, Патимат, скажи Хуризадай, что я просила ее зайти к нам, – сказала она утром.

Дома у Хуризадай оказалась ее невестка Сакинат, жена Мурулага, бывшего папиного сослуживца. Сакинат стояла перед зеркалом, расчесывая рыжие длинные волосы, и что-то потихоньку напевала. С охапкой соломы вошла в комнату Хуризадай.

– Ой, кто к нам пришел! Свет очей моих, – обрадовалась она и принялась меня обнимать. – Хороший у тебя был отец! Как его любил Нурулаг. Ведь это Ахмед приучил Нурулага работать, помогал ему, если Нурулаг не справлялся. Никогда не забуду, сколько он добра сделал моему сыну, дай аллах Ахмеду хороший угол в раю. Ведь Нурулаг у меня сирота!.. Так Парихан меня к себе зовет? Пойдем, Патимат!

Войдя в наш дом, Хуризадай принялась обнимать моих сестер и плакать. Потом они с мамой сели у очага, в котором горел неяркий огонь. Мама и Хуризадай говорили так тихо, что я сперва ничего не слышала. Мама, чем-то взволнованная, с пылающими щеками, не отрываясь, смотрела на Хуризадай, а та, бледная, опустив нижнюю губу, полуоткрыв рот, удивленно моргала короткими ресницами.

– Клянусь землею, которой нас засыплют, дочь моя, я не знаю ничего, – наконец разобрала я шепот Хуризадай. – И ты видела Нурулага. Он привез Ахмеда. После похорон сын мой слег, не ел, не спал и молчал много дней. Ты же знаешь, как мой единственный Нурулаг, кукушкино яйцо, любил Ахмеда. А через неделю его призвали в армию. Он уехал, оставив дома молодую жену. А потом, ты знаешь, началась война. Зачем, сестра Парихан, пытаешься найти в мерзлой земле свежие всходы? Давно похоронили Ахмеда, а вопросы ты задаешь сегодня.

– Ничего, Хуризадай, просто мучают меня разные мысли. Я, как своего сына, люблю Нурулага. Хочу, чтобы Патимат написала ему, но не знаю адреса.

– Адрес я не знаю. Он где-то недалеко от Москвы. Вот здесь, наверное, написано. – Хуризадай вытащила из-за пазухи треугольный конверт. Три раза поцеловала его и передала мне.

– Ты, Хуризадай, совсем к нам не заходишь. Ведь невестка весь день на ферме. Тебе, наверное, скучно.

Хуризадай вздрогнула, лицо ее искривилось, она как-то жалобно поглядела на маму.

– Да… – Хуризадай закашлялась. – Сакинат все время на ферме, а на мою долю много выпадает печали. Здесь, – она ударила себя кулаком в грудь, – немало хранится горя.

– Что же делать, Хуризадай, время такое. Война!

– В бурю узнают, как глубоко укоренилось в земле дерево, в беде проверяют, как силен человек! Теперь-то мы знаем, не все, у кого на головах платки, – женщины, не все, у кого башлыки, – мужчины! – Хуризадай встала.

– Куда ты спешишь, посидела бы еще немного! Не все я понимаю, что ты хочешь сказать!

– Нет, уж лучше я пойду. Зайдет Омардада, у него на целый день испортится настроение, ведь он меня терпеть не может, – Хуризадай засмеялась.

– Это тебе так кажется! – улыбнулась и моя мать.

– Я-то внимания не обращаю. Уважаю его… Тебе Омардада рассказал, какую один раз я с ним шутку сыграла?

– Нет, он о таких вещах помалкивает, – опять улыбнулась мама.

– Возвращалась я рано утром с кувшином воды от родника и вижу – идет Омардада. Как только Омардада увидел меня, повернул обратно, будто ядовитую змею встретил. «Ага, – думаю, – он считает меня нечистой, боится, что ему в дороге удачи не будет. Ну, подожди, я тебя проучу». Взяла я шерсть, веретено, поднялась на веранду к соседу Анди и не ухожу оттуда. Днем работаю, а ночью там же сплю. А Омардада дойдет до дома Анди, увидит меня и поворачивает назад. Четыре дня бегал туда и обратно. С первыми петухами выходил на дорогу, а я с веранды уже кричу: «Как рано поднялся ты, Омардада, сегодня! Пусть тебе аллах поможет! Куда держишь путь?» Омардада, сдерживая злобу, ласково отвечал: «Ты тоже не отстаешь от меня, встаешь еще до солнца», – и поворачивал домой. Оказывается, он собирался в Андыб продавать шерсть. На пятый день я пожалела старика и ушла. Пять огромных клубков шерсти были мне наградой за мое терпение! – она расхохоталась.

– Ого, немало ты наработала, – засмеялась и мама.

– Парихан, я слышала, что ты ковер продала. Как я горевала, ведь у тебя три девочки! – сказала Хуризадай уже с порога, оглядывая нашу опустевшую стену.

– Чем же мне кормить их? Продам хоть то, что не очень нужно.

– Это правда, Парихан. Вот ты и займись торговлей. Знаешь, в городе так все дорого. Ты молодая, здоровая, что тебе стоит съездить!

После смерти отца я сразу повзрослела, как будто кончилось мое детство. Я жалела мать и все время думала, чем облегчить ей жизнь, чем порадовать. Как бы холодно ни было, я старалась не разжигать очага – боялась, что к середине зимы кончится топливо.

Нажабат жаловалась:

– Когда Патимат варит еду, желудок просит еще, галушки у нас считанные и мелкие, как монеты!

Если мама куда-нибудь отлучалась, я прятала яйца от сестер и берегла к ее приезду. Мы с Нажабат заготовляли кизяк и сушили сено на зиму. Мама, обнимая нас, говорила:

– Птички мои, с детства вам пришлось узнать нужду!

Хуризадай ушла, а мама села шить. Я держала в руках лампу, освещая дорогу маминой иголке. Была поздняя темная ночь. Вдруг кто-то громко постучал в окно.

– Наверное, Омардада! – мама открыла дверь. – Жамал! – вскрикнула она с отвращением.

– Парихан! – он просунул голову в комнату. – Я каждую ночь прихожу к твоему дому. У тебя каменное сердце.