Текст книги "Родники рождаются в горах"

Автор книги: Фазу Алиева

Хаджимурад и Жамалудин до ворот дома шли молча. Наконец Хаджимурад набрался смелости и спросил:

– Ты, отец, счастлив?

Жамалудин, сделав вид, будто не слышал вопроса, рывком распахнул дверь.

…Утро следующего дня выдалось пасмурным. Хаджимурад позвонил в Горчок девушкам, что уезжает прямо в город. Жамалудин провожал сына. У старика на душе было неспокойно. Туман стелился по земле, скрывая все вокруг. Он прятал от людских глаз поставленный ночью памятник. А что будет завтра, когда проглянет солнце? Сколько будет толков, разговоров?

Проводив сына, Жамалудин решил пройти мимо кладбища. Несмотря на пасмурную погоду у обновленной могилы стояли две женщины и разговаривали.

Жамалудин, подойдя, узнал Сарат и Зубаржат.

– Удивительно! – восклицала Сарат. – За ночь вырос такой красивый памятник! Я каждый день прохожу на работу к себе в больницу мимо! Еще вчера здесь ничего не было.

– Да, да, – близорукая Зубаржат низко наклонялась, рассматривала резьбу на камне. – Могила была заброшенная… Чьих же рук это дело?

– Кто бы ни поставил памятника, дай бог здоровья его рукам! – Сарат подняла глаза к небу.

– Пойти рассказать новость соседям? – Зубаржат поправила платок на шее. – Может, кто-нибудь вспомнит, кто здесь похоронен?

– А я поспрашиваю у себя в больнице. Так и узнаем, – Сарат помчалась в соседний аул, где работала санитаркой.

XIV

Если родители съедают мешок соли,

Детям приходится выпить озеро воды.

(Пословица)

В горах февраль – самый суровый, холодный месяц зимы. И все же люди не помнят, чтобы он был когда-нибудь таким жестоким и снежным, как в этом году. У реки всегда хватало сил и мужества бороться с морозом, и обычно горный поток стремительно мчался по вековечному руслу, напевая песни. Свирепый февраль в этом году замуровал реку в ледяной темнице. Горы отказали реке во влаге, закутались в снежные шубы, натянули поглубже ледяные папахи. И с виду казалось: река, отражавшая в полдень слабые лучи солнца, примирилась с участью пленницы. Но горцы знали: днем и ночью старается она разорвать ледяные оковы, вырваться на волю. Жаждущая свободы и весны, она про себя печально напевала:

 
Мне сила львиная нужна,
Чтобы разбилась льдов стена,
Чтоб из неволи на свободу
Бежала пенная волна.
И песни петь мне о земле,
Нести в поля свои стремнины.
Мне б литься в звонкие кувшины
Горянок милых на заре.
О горы – родина орлов —
Я воды ваших родников
Хочу прижать к груди моей,
Как будто маленьких детей.
Потокам вашим песню спев,
Приму, как дорогих гостей.
 
 
Глубокой полночью спою
Вам колыбельную свою.
Вы, горы, только лед разбейте
И дайте вольный путь ручью.
 

Но горы не могли помочь. Ветры, жестокие холодные ветры, сжалившись, приносили ей слова великанов:

– Мы боремся с холодом и снегом, мы победим и пошлем тебе на помощь отряды буйных потоков. Они взломают льды, сковавшие тебя, помогут вырваться на свободу. Подожди весны…

В полдень река попросила солнце:

 
Разрывая тучи, солнце, взойди,
Растопи ты, солнце, вечные льды.
Станет тебе зеркалом
Синяя гладь,
Буду твои блики в волнах купать.
Стану белым облаком,
К тебе прильну,
Тонким опахалом лицо обмахну.
А взглянуть захочешь на землю – что ж,
Стянет это облако на землю дождь.
 

Солнце закрывало бледное лицо серым покрывалом туч и шептало в ответ: «Я сейчас от тебя далеко! Подожди, наступит весна, я пошлю тебе горячие лучи и растоплю ледяные двери!»

Река, обиженная на мороз, горы и солнце, глухо стонала. Что же ей оставалось делать? Февраль осаждал ее снегом и морозом.

Хаджимурад стоял на берегу реки, и ему чудилось: она просит помощи не только у гор и солнца, она молит Хаджимурада: «Разбей молотком лед, дай мне свободу!»

В детстве Хаджимурад радовался, когда река покрывалась льдом, и весело катался с другими ребятишками на самодельных коньках. Но теперь молчание реки навевало печаль.

Накануне он вернулся из города и загрустил: утихла привычная песня реки. А утром проснулся и увидел, что за ночь все вокруг завалило снегом.

– Отец, разве так было вчера? – крикнул он. – Сегодня сугробы высокому по плечу, короткому до бороды.

– Снег зимой для земли то же, что дождь весной! Небо не в силах его удержать, земля удержит! – Жамалудин надел овчинную шубу и вышел на веранду. – Хорошо, сын мой, – сказал он, вернувшись, – что ты приехал вчера. По такому снегу машины не пройдут.

– Да, дороги замело, – печально согласился Хаджимурад.

Жамалудин обещал сыну сегодня утром поехать в Горчок к родителям Шарифат…

– Если машин не будет, я пешком пойду, сынок. Ноги еще надежнее машины. Прошлый раз я собрался было, да заболел. Сегодня не будем откладывать. И родители ее, может быть, ждут, все-таки взрослая дочь в доме.

– Разреши и мне пойти с тобой, – робко предложил Хаджимурад.

– В горах это не принято, сын мой! Такие дела решают старшие!

Хаджимурад в душе пожалел, что навязывался отцу в спутники. Обычай он и сам знал хорошо. Он молча взял лопату, начал сбрасывать снег с крыши… Отец надел на ноги бурки.

В горах зимняя ночь плетется, как неделя, а день пролетает мгновенно. Смеркалось, когда Жамалудин подходил к аулу Горчок. Даже не заглянув к кунаку, он сразу направился в дом Алиасхаба. «Если ничего не выйдет из сватовства, пусть кунак и не знает, что мы пытались. Послушаем, что скажет отец Шарифат! Эх, пришлось все-таки обращаться за женой для сына в чужой аул».

Жамалудин давно решил: идти к Алиасхабу рано или поздно придется, но сейчас он чувствовал на сердце тяжесть и смятение. Беспокойство росло по мере того, как он подходил к дому Алиасхаба. У лестницы он перевел дух, как перед подъемом на высокую скалу. Вдруг Алиасхаб скажет, что не отдаст дочь в чужой аул? Вполне возможно! Разве сын мой недостоин ее? – взбунтовалась гордость. – Намекну, что наши дети уже уговорились между собой.

Жамалудин поставил ногу на ступеньку…

На веранде он сбросил шубу, отряхнул ее от снега, повесил на гвоздь, принялся выбивать снег из папахи.

В дверях показалась Шарифат.

– Вуй! – растерялась она. – С приездом, дядя Жамалудин! – Она накинула на голову упавший на плечи платок. Поспешно сняла с гвоздя овчинную шубу гостя. – Здесь на морозе не нужно ее оставлять! Потом холодная будет!

– Машины не ходят, дочь моя! Пришел к вам пешком. А отец дома?

– Дома! Дома! – девушка распахнула двери.

– Ассалам алейкум, гостя примете? – спросил Жамалудин.

Алиасхаб поднялся ему навстречу, снял очки, положил на стол, приветливо протянул руку.

Супайнат, склонившись над сковородкой, пекла чуду.

Алиасхаб посадил Жамалудина поближе к печке.

– Ва алейкум салам, пусть у того сломается хребет, кто не любит гостей!

– Да пусть не пройдет дня, чтобы гость не пожаловал к нам! С приездом! Устал в дороге? – спросила Супайнат, подойдя поближе к Жамалудину.

– Спасибо, не устал, хотя шел пешком. Как вы поживаете? Снег выпал глубокий. Хватит ли у вас корма скоту?

Жамалудин провел рукой по лицу, оно было влажным от таявшего снега. Рядом раздался знакомый звонкий голос сына. Жамалудин вздрогнул: «Иях! Все-таки он пришел!» – Испуганный, он повернулся к окну.

– Алиасхаб, настрой погромче радио, Хаджимурад поет!

Супайнат быстро подошла к висящему на стене репродуктору. Алиасхаб покрутил винтик. С глиняным кувшином в руках из соседней комнаты прибежала Шарифат. «Нашли время радио включать», – думал смущенный Жамалудин, по очереди рассматривая Алиасхаба, Супайнат, Шарифат. Они слушали песню, не скрывая восторга:

 
Как часто упрекаешь ты меня,
Что стал я чрезмерно веселый.
Плохи иль хороши мои дела,
А грустным никогда я не бывал.
Но я и веселый-то потому,
Что ты всю грусть себе взяла одна.
Порой печалюсь,
Но печаль таю.
Тебе одной веселье отдаю.
А я своим весельем
Хочу, мой друг,
Твою развеять грусть.
К лицу горцам – люди замечали —
Печали тень,
Задумчивости тень,
Но что мне делать,
Если каждый день
Ты отнимаешь все мои печали!
 

«Наверное, он про Шарифат поет. Она что-то грустная, а мой лоботряс почти всегда веселый. Хорошая песня, я до сих пор ее не слышал. Он при мне о любви не поет».

На губах Шарифат играла улыбка. Гордая головка на тонкой длинной шее склонилась к плечу. Во все глаза девушка смотрела в репродуктор, будто надеялась увидеть живого Хаджимурада.

– Словно со стола убрали лакомство, которого не попробовали, так получается, когда Хаджимурад поет только одну песню! – Супайнат подбежала к печке перевернуть подгоревшую с одной стороны чуду. – Сожгла я ее все-таки!

– Спел бы еще одну песню Хаджимурад, весь дом у тебя сгорел бы! – засмеялся Алиасхаб.

Шарифат, опомнившись, поставила на полку кувшин, который все время держала в руках. Вопросительно посмотрев на мать, девушка вышла.

– Завидую тебе, что всегда у тебя в доме звенят такие песни, – сказала Супайнат, бросая на сковородку очередную чуду.

– Услышит с горы хорошую песню – готова за ней прыгнуть в пропасть, – пошутил Алиасхаб.

– Алиасхаб юношей заставлял пандур рыдать. А как на мне женился, пальцем струны не коснулся. Обманул, как дети обманывают птиц: сперва показывают зернышки на ладони, а когда пташки подлетают поближе – ловят в силки…

– Да уж чего теперь петь, если ты моя жена, – засмеялся Алиасхаб. – У вас начались весенние работы? Наверное, уже вывозите навоз на поля?

– Какие там весенние работы?! Снег в этом году валит, будто небесная крыша треснула. Вот растает – начнем и в поле работы и в саду. А у вас как дела?

– Идет ремонт тракторов. Да как-то неровно: одну деталь находим, другой нет. Много хозяев развелось, – посетовал Алиасхаб. – Говорят же: отару, что пасли два чабана, съели волки, а отара с одним чабаном уцелела. Поэтому волк и поет: «Пусть живут четыре глаза, они видят хуже двух».

Жамалудин согрелся. Не только руки – лицо согрелось и успокоилось сердце. Удивительная простота, теплота царила в этом доме. В каждом слове и движении рук Супайнат – мягкость и женственность. «Алиасхаб счастлив, что всю жизнь рядом с ним такая опора, а мне даже посоветоваться было не с кем, – позавидовал Жамалудин Алиасхабу. – Если дочка пойдет в мать, и моего сына ждет счастье. Недаром говорят: покупая чарыки, смотри на подошву, выбирая дочь, посмотри на мать».

Алиасхаб дружелюбно глядел на гостя.

– Шарифат рассказывала, что у вас вывели новый сорт черешни – холода не боится. Хотелось бы получить для нашего колхоза несколько деревьев. Надеемся и мы сообща развести сады.

– Валлах, я не знаю, даст ли Хайрулаг вам саженцев. У нас в поговорку вошла его скупость на этот счет: «Лучше попросить у медведя медвежонка, чем у Хайрулага дерево». Но если вы решили у себя разводить сады, думаю, что он не откажет. Хайрулаг готов на каждом камне, на любой скале сажать деревья.

– Супайнат, чуду съедобное есть? – спросил Алиасхаб. – Или ты все сожгла?

– Нет, не все сгорели. И еще поспеют! – Супайнат поставила полную тарелку чуду на стол, принесла миску с урбечем. – Шарифат, Шарифат! – позвала она.

– Что, мама? – в комнату вбежала Шарифат. Вместо ситцевого на ней теперь было желтое шелковое платьице, сверху она накинула белую шелковую шаль. – Я только села за станок.

– Дочь моя, что у тебя – времени даже на еду нет?! Или ты думаешь, что кроме тебя больше некому ковры ткать в артели? Ну, ладно, ладно, – сказала Супайнат ласково, взглянув на зарумянившееся лицо дочери. – Принеси, пожалуйста, из нижней комнаты бузы.

– Супайнат расщедрилась, бузой угощает! Везет, когда в доме гости! – засмеялся Алиасхаб.

– Да не наступит у нас в жизни такой день, когда мы не сможем накрыть стол гостю, – улыбнулась Супайнат.

Шарифат принесла кувшин с бузой, поставила на стол и выбежала.

«Дочка немного набалована, а может, понимает, зачем я пришел», – подумал Жамалудин. Все в доме ему нравилось, было близким, будто с этой семьей он знаком всю жизнь.

– Опять сядет за свой ковер. Не знаю, как ее оторвать от работы. Ничто ее на свете больше не интересует! – сказала Супайнат, будто жалуясь на дочь, но Жамалудин понял: она ею очень гордится.

– Мой Хаджимурад прямо все уши прожужжал про ковры Шарифат. Невозможно после его слов не полюбоваться этими коврами. – Жамалудин встал.

– Хаджимурад, конечно, преувеличивает. Девочка пока учится, – сказал Алиасхаб, тоже вставая. Жамалудину даже показалось, что голос его дрогнул.

– Алиасхаб, покажи Жамалудину ковер!

Жамалудин понял, что Супайнат хочет, чтобы отец Хаджимурада полюбовался мастерством ее дочери.

Шарифат сидела за станком. При виде Жамалудина она смутилась и, положив куры́, хотела встать.

– Нет, нет, Шарифат! Работай, – сказал Алиасхаб.

Жамалудин уловил в его голосе горделивые нотки.

Он заметил, что руки Шарифат сначала слегка дрожали от волнения, а потом задвигались ритмично и точно. Яркие орнаменты цвели на синем поле ковра.

«Вот так мастерица! Недаром Хаджимурад так ее хвалит. – Жамалудин на миг представил себе свою комнату с этим ковром на стене. – Иншаллах[41]41
  Иншаллах – Дай, аллах, чтобы так получилось.


[Закрыть]».

– Очень красивый ковер, дочь моя! – Жамалудин провел по ковру рукой.

– Мне еще далеко до умения моей бабушки! – сказала, краснея, Шарифат.

«Скромная девушка! Этой скромности не хватает Хаджимураду. Она выбьет у него дурь из головы!»

– Шарифат всегда собой недовольна! Кончит ткать ковер, мы все восхищаемся, радуемся, а она уверяет: «Плохо! Не получилось так, как хотела!» – сказал Алиасхаб.

Мужчины перешли в соседнюю комнату, принялись за прерванную еду.

Алиасхаб показал на ковер, висевший на стене за его спиною:

– Вот первая работа Шарифат! Она хотела постелить его на пол, но мы не разрешили.

Жамалудин бросил взгляд на стену. Вдруг рука, в которой он держал ломтик чуду, дрогнула, он поперхнулся. Глаза, как у заблудившегося в горах тура, забегали, потом впились в висевшую на стене фотографию.

– Чей это портрет? – спросил он через силу.

Супайнат и Алиасхаб переглянулись.

– Сколько раз я просил, чтобы убрали этот снимок! Каждый раз, как смотрю, понимаю, насколько я постарел. Никак не могу заставить!

– Если уберу его, то люди подумают: ты всегда был таким старым и седым, как сейчас, – пошутила Супайнат.

– Это сам Алиасхаб в молодости! Правда, ничего был парень?! – вздохнул Алиасхаб.

Жамалудин чувствовал, что силы покидают его. Ему хотелось крикнуть, позвать на помощь. Но голоса не было. Жамалудин положил на тарелку недоеденный кусок, вытер руки о бурки и поднялся.

Супайнат и Алиасхаб опять переглянулись: «Не заболел ли он?» Но Жамалудин забыл о приличии, не обращал внимания на растерянность хозяев, взял шубу. Натягивая ее на ходу, он сбежал по лестнице.

Алиасхаб догнал его у ворот:

– Желанный гость наш, Жамалудин, что с тобой? Почему такая спешка? Почему испугал тебя мой портрет?

Жамалудин скрипнул зубами:

– За мешок соли, который ты съел в молодости, моему сыну придется теперь выпить озеро воды!

Он грубо толкнул Алиасхаба и зашагал по дороге.

Стоял поздний вечер, но было светло от сугробов. Жамалудину все казалось покрытым сажей. Вместо скрипящего под ногами снега ему чудилась липкая грязь. Сердце от горя готово было выскочить из груди. Ему думалось, что самая сокровенная тайна его раскрыта: колодец, много лет заваленный камнями, вдруг забил фонтаном, разбрасывая вокруг гальку и песок.

Ведь никто не знал его тайны, а теперь все может всплыть и нарушится спокойная, вошедшая в русло жизнь.

Он с трудом переступал вдруг онемевшими ногами, по привычке свернул к тропинке, ведущей в гору. Ни скользкая, скрытая под снегом дорога, ни метель его не пугали – он не думал об опасности ночного пути в горах.

Война бросала Жамалудина по огневым дорогам. Он дважды был ранен, лежал в госпиталях, возвращался на фронт.

Был ранен и в третий раз: в плечо и в ногу. Многое передумал Жамалудин, лежа в госпитале. Его не так беспокоила нога, боялся, что не сможет работать рукой. Вернуться на фронт ему не пришлось. В конце сорок четвертого года, прихрамывая, возвращался Жамалудин в родной аул. Сердечная рана давно зарубцевалась. Все отошло в далекое прошлое.

…Разрушенные стены домов увеличивали его ненависть к врагу. «Когда же настанет день и можно будет положить автомат, взять в руки молоток?» – спрашивал себя Жамалудин. Как жаждал он восстанавливать разрушенные города, в которых бы жили люди, не знавшие войны. В госпитале ночами он видел во сне себя с молотком в руках, обтесывающим камень.

И вот он ехал домой. Поезд задержался надолго в каком-то городе. Жамалудин купил себе в магазине топор и молоток и радовался, как ребенок. Скоро он будет дома. Ему предстояла пересадка. Под ногами была израненная фашистами русская земля. Грузовая машина, на которой Жамалудин добирался к другому поезду, остановилась. Жамалудин пошел за водой к колодцу и увидел старую женщину, которая плакала и причитала, стоя у разрушенного дома. Жамалудин похолодел. Он взял из грузовика вещевой мешок, приблизился к старухе. Жамалудин стоял, опустив голову, будто в чем-то был виноват перед нею. Он вытряхнул из мешка топор и молоток. Старуха удивленно смотрела на незнакомого солдата. Жамалудин спросил у нее, где можно найти песок и глину. Женщина все поняла, перестала плакать, засучила рукава.

– Лопату и кирку! – сказал ей Жамалудин.

– Лопату и кирку? Откуда их взять? Проклятые фашисты сожгли село! Все разворовано!

– Железо огня не боится. Камень и земля тоже не горят, мать, – сказал Жамалудин.

Инструменты отыскали среди развалин. Они были без ручек, сгоревших при пожаре.

– Я пойду в лес, выточу ручки! – Жамалудин взял в руки топор.

– Иди, милый! – Слезы опять полились из ее глаз. – Ты такой же, как мой сынок!

– Сейчас, мать, мы тебе дом построим. Слезы – последнее дело!

К вечеру в наскоро сложенной печке горел огонь, а в солдатской каске закипал суп.

Утром измученная старуха еще спала, а Жамалудин уже возводил стену. Он работал с наслаждением. Глядя на него, можно было подумать: никогда не было войны и разрухи, счастливый жених к свадьбе торопится закончить дом. Жамалудин брал в руки старые камни, пахнущие дымом и порохом. Ровный стук молотка, которого он не слышал столько лет, доставлял каменщику наслаждение. Он радовался, как оглохший музыкант, к которому вернулся слух. Этот стук молотка о камень утверждал на земле мир, покой и созидание.

Возвращающиеся в родное село жители с верой и любовью смотрели на незнакомого солдата, воздвигающего стену разрушенного войной дома. Каждый подходил к руинам, оставшимся от их жилищ. К вечеру тут и там зажигались огни.

Пока Жамалудин выкладывал стены, старая Мария натаскала бревен и камыша. Жамалудину пришлось взяться и за столярные работы, которые он обычно неохотно выполнял.

Жамалудин попрощался с Марией, когда дом из одной комнаты и кухни был закончен. Но ему так и не суждено было сразу поехать в аул. Проходя через другое село, он увидел у развалин молодую женщину в черной фуфайке, туго перевязанной платком. Она пыталась восстановить рухнувшую стену. Камни подтаскивала худенькая, бледная девочка. Казалось, если камень упадет, он потянет девочку за собой. Поодаль на одеяле сидел человек в солдатской гимнастерке. У него не было обеих ног. Жамалудина привлекло мужественное и волевое лицо бывшего солдата, перед которым на двух табуретках лежала доска. В руке мужчина держал рубанок. «Видимо, я тосковал по камням, он соскучился по дереву. Но дела его неважные», – подумал Жамалудин и на мгновение закрыл глаза. Он подошел к девочке, молча взял из ее рук камень.

– Ты, маленькая, отдохни, твоя мама будет подносить мне камни, а строить буду я, – ласково сказал он.

– Мама! Мама! – девочка испуганно бросилась к матери.

Женщина обняла дочку.

– Леночка, не бойся! Это – наш, свой! Больше мы никогда не увидим на своей земле фашистов. Правда ведь? – она обратилась к Жамалудину, ожидая подтверждения своим словам.

– Конечно, правда, и духа их здесь не будет! – уверенно подтвердил он.

– Как тебя зовут? – спросила женщина, все еще успокаивая дочь.

– Жамалудин. До войны был каменщиком, – он взял у женщины мастерок и, кивнув столяру-калеке, принялся за работу. Женщина подавала Жамалудину камни и глину, девочка, совершенно успокоившись, бегала от отца к матери и обратно. Жамалудин ничего не слышал, кроме стука своего молотка. Стена быстро росла, будто Жамалудину помогало еще множество невидимых рук.

Вечером мать и дочка легли спать на каком-то тряпье.

– У тебя есть семья? – спросил у Жамалудина безногий.

– Нет! Война всему помешала.

– Ты, я вижу, хороший каменщик.

– Кое-что в этом деле смыслю.

– Откуда сам?

– Из Дагестана. Слышал?

– Дагестан! Конечно, знаю. В нашем полку был аварец Магомед. Мы его называли Мишей. Его убило под Будапештом. Лучше быть убитым, чем безногим…

– Зря ты так говоришь. Закажешь протезы. Можешь и сам сделать. Руки твои, я вижу, мастеровые. И жена у тебя хорошая.

– Наташа… Она приехала за мной в госпиталь и сказала: «И молнию и радугу мы поделим пополам». Взяла меня с собой. А я ей просто в тягость! Ей другой муж нужен. Вроде тебя.

– Не говори так! Не по твоей же это вине. Война! Твоя жена это понимает.

– Да, да, – он несколько раз нервно затянулся папиросой. – Вон у тебя и руки и ноги! Как бы там ни было… Она такая красивая и молодая, а какой я?

– Ваня! Ты все про свое? – подала голос Наташа.

Безногий отбросил папиросу.

«Сейчас же уеду я отсюда. Характер у него, видно, неважный», – подумал Жамалудин. И сразу вспомнил девчонку – такой, какой увидел ее издали: худую, бледную, с камнем в слабых тонких руках. «Словно муравей со своей ношей. Нет, не уйду, пока не закончу дом. Куда мне торопиться? Вернусь позже на неделю, ничего не изменится».

Утром, увидев, что Жамалудин даже не глядит в ее сторону, Наташа подошла к нему, шепнула:

– Ты не сердись на него, война раздавила ему сердце.

Так, помогая по дороге людям, Жамалудин добрался до родных гор только в феврале. В городе Жамалудин сел на попутный грузовик. Его довезли до соседнего аула. Дальше пришлось идти пешком. Было скользко, мороз пробирал до костей.

Стемнело. Поднялась метель. Ветер выл, как стая голодных волков. Колючий снег бил по лицу, попадал в глаза. Казалось, он угрожал: «Я доберусь до тебя, сброшу со скалы!» Но как ветер ни старался, в нем не было силы, чтобы одолеть закаленного войной солдата. Ушанка отяжелела от ледяных сосулек, стеганка задубела. Он зашел за скалу передохнуть, набраться сил. Ветер на мгновение стих.

Вдруг до Жамалудина донесся жалобный детский плач. Жамалудин прислушался, но ветер с новой силой ударил солдату в лицо.

«Померещилось мне! Откуда здесь быть ребенку в такую ночь?» – Жамалудин хотел было идти дальше. Истошный детский крик вновь остановил солдата.

«Иях!» – Жамалудин прислушался. Ветер замер. Сомнения не было: рядом плакал младенец. Жамалудин, проваливаясь в сугробы, бросился к пещере. Войдя под ее своды, зажег спичку и остолбенел. На камнях лежала молодая женщина, как ему показалось, без всяких признаков жизни. Рядом на охапке сухого сена, кое-как прикрытый тряпьем, копошился крошечный младенец. Он будто вступал в единоборство со свирепой ночью, бессознательно сжимая кулачки.

Жамалудин взял ребенка, расстегнул гимнастерку, приложил прямо к своей голой груди. Стеганкой укрыл женщину. Ребенок, согревшись, умолк. Женщина слабо застонала. Жамалудин быстро разжег костер.

Женщина открыла глаза и, увидев склонившегося над ней незнакомого мужчину, крикнула:

– Аллах, я покрыта позором! Мне – смерть!

– Не бойся меня, – сказал Жамалудин. – Я – солдат, иду с фронта в свой аул.

– Солдат! Дай аллах тебе здоровья и счастья! Сбрось меня со скалы вниз! Сбрось! Пусть меня не найдут! – быстро говорила женщина. – Еще прошу тебя, похорони все, что ты видишь в своем сердце! Я опозорила отца. Своих четырех братьев…

Жамалудин, не зная, как ее понять, стоял в нерешительности. Ребенок шевельнулся и прикоснулся к его груди теплым, влажным ртом.

«Нет, я не дам этой женщине умереть! Я должен спасти обоих. За эти годы я перевидал столько смертей! Довольно. Почему она и ее сын не должны жить?!»

Жамалудин вынул из мешка полотенце и теплый платок, купленный им в подарок матери на толкучке в Махачкале. Осторожно завернул младенца и вновь нагнулся над женщиной.

– Ты должна жить! Родить ребенка не позор, а счастье!

Женщина, шепча невнятные слова, потеряла сознание.

Постепенно ветер затих, зато буря бушевала в груди Жамалудина. Стоило женщине на миг очнуться, как она начинала просить:

– Сбрось меня со скалы. Сбрось… Если хочешь мне помочь…

Жамалудин, наконец, решился: положил заснувшего младенца на грудь матери, взял обоих в охапку. Прижал к себе тяжелую ношу, вышел в снежную морозную ночь. Идти было скользко. Со лба Жамалудина лил пот, будто он косил траву в знойный июльский полдень под палящими лучами солнца. Он останавливался передохнуть, так и не освобождая рук от тяжести. Жамалудин боялся простудить женщину, боялся, что погибнет ребенок. Если младенец замолкал, с ужасом думал: «Неужели умер?» Но стоило прозвучать жалобному детскому крику, повторял про себя: «Жив! Жив!»

Цибилкулцы спали крепким сном, когда усталый, измученный Жамалудин доплелся до аула. Еще издали он слышал привычный лай собак, крики ослов. Дойдя до первого дома, он на миг перевел дыхание, к сердцу прихлынула такая радость, что Жамалудину показалось: все эти годы он спал, видел кошмары и только сейчас проснулся.

И теперь, заново вернувшись к жизни, он с ужасом подумал:

«Иях! Что я делаю? Что скажу домашним? Как объясню, что у меня на руках женщина и ребенок?» Его мысли опять прервал жалобный плач. «Неужели во мне не найдется сил помочь несчастной женщине? Скажу всем, что она – моя жена, а мальчик – мой сын». Это решение успокоило Жамалудина. Идти в гору было нелегко, – тяжело дыша, как конь после скачек, он поднимался по родной улице. Радость и тревога смешались в его сердце. Сколько лет он ждал этого дня! И как странно все обернулось!

Светало. Он увидел заснеженную крышу дома и огромный сугроб у ворот. «Иях! Что, в нашем доме никого нет? Почему на крыше снег?.. Отец и братья не вернулись с войны… И, может быть, больна мать!» Жамалудин, с трудом двигая ногами, вошел во двор. На лестнице, запорошенной снегом, не было следов от подошв.

И вдруг он рассмотрел замок, висевший на дверях. Жамалудин ударил ногой в дверь. Петли вырвались, дверь распахнулась. В комнате было темно и тихо. Жамалудин положил женщину с младенцем на скамью, зажег спичку. У очага валялось старое, знакомое сито, на его дне, обшитом кожей, лежали два кизяка и несколько поленьев. Забыв о женщине и ребенке, Жамалудин побежал в другую комнату и, заглянув туда, позвал:

– Мама, мама!

Никто не ответил, крик как бы ударился о холодные, давно не знающие тепла стены. Несколько мгновений стоял посреди комнаты. Опомнился, услышав кряхтение младенца. Этот звук оживил пустой дом.

Жамалудин подошел к очагу, выгреб мокрую золу, нападавший из дымохода снег. Сбегал в пустой хлев, принес оттуда несколько кизяков. С ужасом убедился, что в коробке нет больше спичек. И вдруг взгляд его упал на нар[42]42
  Нар – тахта.


[Закрыть], под которым мать прятала лакомства: сахар, конфеты, сушеные, абрикосы, яблоки. Жамалудин отодвинул доску, сунул руку под нар и вынул оттуда завязанные тесьмою узел из белого с красными крапинками материнского ситцевого платка. Дрожащими руками он развязал тесемку. Увидел пригоршню риса, несколько конфет-подушечек и небольшой, успевший посереть кусок сахара.

– Мать! Что с тобой случилось? Где ты? – почти крикнул Жамалудин, забыв обо всем. – Ты жива? Жива ли? Я знаю, ты жива.

Он пересыпал зернышки риса в руках, и слезы подступали к горлу.

Ребенок громким криком опять напомнил о себе. Жамалудин вздрогнул, положил платок на полку. Увидел там большую глиняную миску, где обычно мать держала иголки, нитки, пуговицы. Нащупал там два кремня, завернутые в вату. «Отцовские», – невольно подумал Жамалудин. Он высек искру, вата вспыхнула. В безжизненном очаге зажглось пламя, освещая стены. Жамалудин удобнее устроил женщину, а сам с ребенком в руках подошел к огню. Мальчик не переставал кричать ни на минуту. «Он голодный, голодный». – Жамалудин, не зная, что делать, вернулся к постели женщины. Тепло очага оживило комнату. Женщина открыла глаза и в полном сознании посмотрела на Жамалудина. Проведя языком по потрескавшимся губам, спросила:

– Кто ты? Где я?

– Я Жамалудин, ты у меня дома. – Увидев смущение на бледном лице своей неожиданной гостьи, он ласково добавил: – Ты не бойся, я видел много бед и горя. Я тебя в обиду не дам.

Слезы потоком полились из ее глаз.

– С этим позором жить?!

– Ты ни о чем не вспоминай, – сказал еще мало что понимавший Жамалудин. – Покорми сына, он голодный.

– Сын, рожденный без отца…

– Не говори так! – Жамалудин с нежностью посмотрел на мальчика. – Будем считать, что я его отец! Не только я ему, но и он мне нужен.

Ребенок захлебнулся плачем. Женщина что-то хотела сказать, но снова потеряла сознание.

Жамалудин в растерянности ходил по комнате.

«Чем его покормить? Ведь ему ничего нельзя еще, кроме молока. Откуда взять молоко?»

Он бесцельно ходил из угла в угол и вдруг подошел к закрому. Там оказалось около саха[43]43
  Сах – два килограмма.


[Закрыть] толокна. Жамалудин вспомнил: мать смешивала мед со сливочным маслом и всыпала туда немного толокна. Этим она кормила младшего сына… Где же взять масло и мед?

Жамалудин положил ребенка, сбегал за водой. Вымыл ложку, валявшуюся на столе. Вскипятив в кастрюле воды, перелил в миску, растворил там сахар, подсыпал толокна. Снова взял плачущего младенца на руки и стал по капельке из ложки лить жидкую кашу в розовый открытый ротик. Ребенок зачмокал, перестал кричать.

«Надо, наверное, искупать младенца».

В комнате стало совсем тепло. Жамалудин, на несколько минут положив сына под бок к матери, налил в таз воды из кастрюли, добавил холодной. Искупал мальчика. Он вытащил из мешка свое белье, разорвал на полосы, завернул в них ребенка. Жамалудин держал малыша в руках осторожно, как треснутое яичко. Малютка тонул в больших грубых руках каменщика.

– И молоко достанет тебе отец, и кашу сварит, – приговаривал Жамалудин.

Он ходил по комнате и укачивал младенца. «Нет, ребенок не умрет! Он вынослив, как деревце, выросшее на песках. Но кто его мать? Почему она хочет умереть? Что с ней произошло? Кто ее бросил, осиротив ребенка? Сирота? Нет!» Жамалудин остановился, и ему казалось, будто кто-то чужой оскорбил его родного сына. «Почему сирота? Я жив! Никто на свете не будет называть бедного младенца сиротой».

Ворота с шумом распахнулись.

– Вуя, вуя! Вот и следы, и в окнах свет. Именем аллаха клянусь, кто-то из Хамзатовых приехал! – услышал Жамалудин голос Ханичи. – Я поднимусь в дом. Ты возьми из сарая сено! – крикнула она кому-то.

Жамалудин осторожно положил заснувшего ребенка, накинул на плечи отцовскую шубу и вышел на веранду.