Текст книги "Родники рождаются в горах"

Автор книги: Фазу Алиева

– Рука у него как огонь! Что с ним случилось? – спросила мама, проходя за Халун в комнату.

– Откуда ж я знаю? Среди ночи услышала какой-то шум. Поднялась, смотрю – горит лампа. Омардада развернул сверток, что приготовил для похорон, перебирает вещи. Я молчу. Он вытащил из-за ларя свой надмогильный камень, стер с него пыль и поставил вот здесь.

Действительно, мы увидели камень. На одной стороне его было вычеканено: «Сын Абдулмуталима Омар, родился в 1860 году, умер…»

– Ради аллаха, Халун, накрой это! – мама стащила с гвоздя бурку и бросила на камень.

– Вы-то все это видите только сегодня. Вот уже четыре года, как этот надмогильный камень хранится в доме. Омардада готовился к смерти, как к празднику.

– Халун, тебя зовет Омардада! – вбежала в комнату Асият. – Идет доктор!

Рассветало. Омардада дал себя выслушать, но от укола отмахнулся. Он зна́ком подозвал к себе Халун. Она села на ларь. Омардада прерывисто дышал.

– Халун, сообщи сыновьям!

– Беги, Асият, на почту, пошли телеграмму Мажиду и Садулагу! – шепотом распорядилась мама.

Омардада с трудом поднял веки.

– Халун, меня прости, я тебе жить не давал спокойно. – Он положил свою как-то помертвевшую руку на руку жены.

– О чем ты говоришь, Омар? Разве ты обижал меня когда-нибудь? Я тебя недостаточно ценила, хотя всю жизнь гордилась тобою. Мало для тебя делала! Это ты должен меня простить.

– Не все согнувшиеся деревья ломаются, не все заболевшие умирают! – сказала мама. – «Болезнь проникает в дом через дверь, уходит через игольное ушко», – говорят мудрецы. Ты нас не пугай, Омардада! Поправишься. Простудился, когда прокладывал первую борозду…

Омардада посмотрел на нее. Было видно, что он что-то хочет сказать, но не решается.

– Воды с Черного родника! – попросил он, задыхаясь.

Асият, только вернувшаяся с почты, схватила кувшин и исчезла. Омардада посмотрел вверх. Под крышей веранды лепили гнездо ласточки. Омардада попытался приподняться, но не хватило сил. Мама помогла ему.

– Ласточки! Ласточки прилетели! – сказал он с восторгом.

– Да, дорогой Омар, да! Ты же очень любишь их. – Халун положила руку на его голову.

Прибежала Асият. Халун налила воды в любимый глиняный кувшинчик Омардады и склонилась над мужем. Омардада провел побелевшим языком по сухим, потрескавшимся губам и припал к кувшину, но смог сделать только три глотка. На шее у него поднимался и опускался кадык.

– Может быть, ты хочешь чего-нибудь поесть, Омар? – спросила моя мать.

Сперва он отрицательно покачал головой, потом как будто вспомнил о чем-то.

– Меду, – тихо вымолвил он.

Халун мигом принесла мед, покормила Омардаду с ложечки.

– Запах травы и цветов! Поешь тоже, Халун. Пахнет той лужайкой, помнишь, за селом, – он потерял сознание.

В полночь приехали Мажид и Садулаг.

– А где же Маржанат?

– Ее отвели в больницу, – ответил Мажид. – А как отец?

– Отец! – голос Халун дрожал. Она впервые громко зарыдала – при сыне вылилось наружу все, что пряталось в глубине души.

Омардада бредил.

– Халун, принеси ножи, топор и точило… Притащил ли ты, Тажудин, ярмо? Убери со двора плуг… Зерно в земле! Пошли, аллах, дождя…

На рассвете следующего дня Омардады не стало. Глядя на него, я поняла, что в смерти есть что-то величественное. Мудрая голова старика тяжело придавливала подушку. На широкой груди, одна поверх другой, лежали его неутомимые в работе руки, сотни раз налегавшие на плуг, вырастившие колосья из миллионов зерен… Руки цвета земли…

Халун, сгорбившись, ходила из комнаты в комнату. Она мне напоминала птицу со сломанным крылом или дом, у которого обвалилась одна стена. Трудно было представить Халун без Омардады! Омар и Халун, Халун и Омар – всегда они были вместе!

Постепенно в дом Халун собирались люди. Умер Омардада! Ни один человек в тот день не вышел в поле.

Сиял ясный весенний день, пели птицы, бормотали речушки. Жизнь шла своим чередом. А Омардаду мужчины несли на кладбище. Место он давно выбрал сам.

Тело Омардады было прикрыто спутником его дорог – черной андийской буркой, у головы, сложенная вдвое, лежала золотистая каракулевая папаха. Впереди всех, держа доску, на которой лежал Омардада, шли Мажид и Садулаг.

От дома Омардады до самого кладбища тянулась длинная цепь людей, мужчины несли в руках шапки. Какой-то всадник, остановив коня, спросил: «Кого хоронят?»

– Умер пахарь, – ответил ему кто-то, не поднимая головы.

Незнакомец спрыгнул на землю, снял шапку и присоединился к моим землякам.

Мама и другие женщины, засучив рукава, хлопотали в доме, угощая всех, кто пришел выразить соболезнование.

Халун в черном платке сидела в углу. Она не плакала. Только глаза ее глубоко запали и как-то очень глухо звучал голос.

А вокруг только и слышалось:

– Хороший был человек Омардада. Как радуга небо, украшал он наш аул. Пошли, аллах, остальным здоровья!

– Дай, аллах, всем здоровья и долголетия, – отвечала Халун. – Ничего не поделаешь! Роса не выбирает траву, на которую упасть…

…Когда, похоронив Омардаду, люди возвращались с кладбища, при ярко светившем солнце прошел проливной дождь.

– Дай, аллах, Омардаде омовения всех грехов, это его любимый дождь, – вздохнула Халун.

– Он был частью земли. Сама природа скорбит о нем! – вытерла слезы моя мама.

Через день Халун получила телеграмму из Чирюрта: Маржанат родила сына.

– Горе и радость одновременно пришли ко мне! – прослезилась Халун.

– Родился бы хоть на три дня раньше. Ведь внук – об этом Омардада всегда мечтал. Пусть растет здоровым, похожим на дедушку, – говорили соседки.

– Хорошие люди не умирают! Умер старый, а на свет появился снова Омар, – сказала Хандулай. – И он, когда вырастет, возьмет в руки плуг деда. И будет любить землю, как любил дед.

– Тебе придется ехать к сыну, нянчить внука, Халун! – решительно заявила Унайзат.

– Внука я возьму к себе, как только его отнимут от груди! Я не покину могилы Омара, не потушу огня в родном очаге. В этом доме мы с Омаром провели всю жизнь. Не оставлю я наши горы.

Садулаг посмотрел на меня. Никто не понял мягкого упрека, скрытого в его улыбке. Я прочла по глазам мужа: «Почему опаздываешь ты, Патимат? Сыну мы дадим имя нашего отца!»

…В день отъезда мы все пошли на кладбище. Чья-то рука вычеканила на камне год смерти Омардады, плуг и косу.

– Спи спокойно, дорогой, добрый Омардада, – шептала я. – Урожай обещает быть богатым. Мы не дадим заржаветь твоему плугу. Ты оставил в наследство любовь к земле. Комок земли не унесет ветер. И никакой огонь не сожжет нашей любви к земле, с который ты уже сроднился.

И мне казалось, что эти слова повторяют за мной и свежая трава и цветы, поворачивающие головки к солнцу.

Вот и минул год со дня смерти Омардады. Я снова в ауле. И снова здесь Праздник первой борозды. И будто бы ничего не изменилось. Все кругом так же цветет и радуется жизни, словно и не ушел от нас Омардада. Так же по-весеннему светит солнце, улыбается поле, вся в бледно-розовом облаке яблоня на краю нашей делянки.

– Патимат, что ты все здесь стоишь! – окликнула меня мама. – Идем со мной!

Тажудин только что начал прокладывать первую борозду…

Молодые джигиты стояли у тракторов, как орлята, готовые к полету. Как и в прошлом году, в воздухе звучали восторженные крики людей. В Тажудина полетели комья земли. Не обращая на них внимания, Тажудин шел за плугом. Одна из женщин поспешно накрыла крышкой кипящий котел, другая прикрыла бумагой кувшин бузы, стоявший у камня.

Тажудин шел за плугом, оставляя за собой ровную борозду. Издали, пожалуй, его можно было принять за Омардаду, но волосы у моего любимого старика были белее, борода длинней.

Концы борозды соединились, и, как и в прошлом году, запела зурна, заговорил барабан.

Молодежь закружилась в танце, и я готова была войти в круг, если бы не боялась потревожить маленькое сердце, что билось под моим.

…После скачек молодежь отправилась к горным родникам… Мама угадала мое желание пойти вместе со всеми.

– Ну что ж, иди! Но я пойду с тобой. Боюсь теперь оставлять тебя одну…

– Не тревожься, мама! Время еще не подошло.

– Нет, я пойду. Так мне будет спокойнее.

Молодые джигиты и девушки, сидя парами у родников, заглядывают в воду, чтобы видеть, не сливаются ли их лица в одно – ведь это хороший признак!

Я сижу у родника, передо мною аул как на ладони. У каждого дома своя судьба, и каждый дом дорог мне чем-то. Отсюда видно и кладбище – на могиле Омардады растут полевые цветы, такие же скромные, каким был он.

И вдруг во мне что-то вздрогнуло. Мой будущий сын, видимо, был недоволен, что сегодня я почти забыла о нем, слишком много думаю о прошлом.

Я провела рукой по животу.

– С какой стороны он больше бьет, доченька?

– С левой.

– Значит, будет сын!

Сын! Я уверена, что будет сын. Я хочу, чтобы он был похожим на моего отца. Люди скажут: «Он весь в дедушку, похож и на Омардаду!»

Ну, а если будет девочка? Я посмотрела на маму. Какую трудную жизнь она прожила, но прошла по ней чистой и незапятнанной, как родник, что шумит у нас под ногами. Пусть если будет дочка, то возьмет ее черты, ее характер. И когда моя крошка будет играть на руках мамы, пусть говорят земляки: «А ведь дочь Патимат – вылитая бабушка!»

 
Самый мой близкий,
Под сердцем лежащий,
В сердце мое.
Словно в стену, стучащий,
Всюду со мною ты,
Но как ты далек! —
Как на планете другой
Огонек.
Вытянул ты мне по швам
Всю одежду,
Новую радость принес
И надежду.
Может быть, можешь
Мне простучать,
Как по азбуке Морзе! —
Кто ты?
Какой ты?
Ты – дочь или сын?
Как мне назвать тебя,
Мой гражданин?
Сердце мое —
Твоя теплая крыша.
Что же стучишь ты в него,
Словно дождь?
Самый мой близкий,
Далекий мой,
Слышишь,
Хоть подскажи мне,
Когда придешь?!
 

РОДОВОЙ ГЕРБ
Роман

Авторизованный перевод с аварского В. МИХАЙЛОВОЙ.

Стихи даются в переводах И. ЛИСЯНСКОЙ, Вл. ТУРКИНА, Н. ГРЕБНЕВА, С. КУЗНЕЦОВОЙ, Ир. ОЗЕРОВОЙ.

I

Проснулась я от озноба: ночью ударил нежданный мороз. Накинув платок, выбежала на веранду и даже вскрикнула.

Ну, посудите сами, вчера на закате плодовые деревья красовались цветами, а сейчас под тяжестью снега лепестки съежились, осыпаются. Снег летит и летит, будто гусей на небесах ощипывают или сквозь огромное сито просеивают муку…

Весна обманула. Птицы поверили в ее приход и зачирикали. Деревья потянулись навстречу мимолетной солнечной улыбке и накинули праздничные одежды… Всю зиму дрожали они в ознобе и при первых теплых лучах поспешили показать синему небу, красному солнцу спрятанные до поры до времени в сундуках-почках цветы – свое богатство. Но часовые цветов – листья медлили: их час еще не настал…

И все-таки кто мог подумать вчера, что где-то затаилась зима и теплый весенний вечер сменится морозной ночью.

Горы! Могучие горы! Почему вы это терпите?! Помогите! Задержите холод, преградите дорогу тучам! Ведь жестокий мороз убивает цветы…

Горы, скрытые шапками тумана, сурово молчали. Они могли промолвить только одно: «Мы привыкли к сражениям зимы и весны. Привыкай и ты!»

Земля принимала снег, будто так и должно. Все было мертво. Умолкли птицы. Неужели цветы, убитые морозом, когда-нибудь оживут вновь? И деревья сбросят ледяную корку, снова будут тянуться к солнцу?

Прыгнув с веранды в сад и оставляя на снегу следы босых ног, я бегала от дерева к дереву, хотела стряхнуть с них снег, растопить лед… Пыталась согреть дыханием озябшие растения. Но им было мало тепла моего сердца. Обманутые вчерашним солнцем, деревья дрожали от утреннего мороза.

…Таким был только один день… А на завтра…

Весна завоевала землю. Она шла, широко распахнув голубые глаза неба, улыбаясь солнцем, разнося запахи пробуждающейся земли. Чтобы люди больше ценили ясные дни, порою раздавался гром, как крик рассерженного отца, и тогда, подобно слезам обиженной дочери, падали на поля теплые дождевые капли. От этих слез набухали зерна, брошенные крестьянином в распаханную землю. И происходило чудо: из сердца зерна солнечные лучи вытягивали зеленые росточки. И зелеными становились поля.

Весна – великая мастерица! Деревья вновь в белой пене цветов. И на ветвях уже вышиты зеленые листья, словно человеческие сердца. Под их чадрою летом зажелтеют, запестреют плоды.

Весна – шалунья! От ее улыбки прыгают жеребята в горах, в загонах громко блеют кудрявые ягнята, озорничают длинноногие телята.

Весна – труженица. На рассвете, звеня птичьими голосами, она предупреждает людей: «Пора вставать, если теперь спать долго, пусто будет осенью в закромах!»

Как на свадьбу, с песнями, танцами жители аула Цибилкул вышли в поле навстречу невесте по имени Весна. Жужжание пчел, щебет птиц, песни хлеборобов, журчанье бегущих с гор ручьев сливались в земную, величественную песню.

Перед аулом пестрела цветами долина, как ковер, вытканный умелыми, любовными руками. Человеку зрелого возраста, глянувшему на этот ковер, вдруг померещится, что перед ним снова его молодость – улыбается на прощанье, как солнышко перед закатом. Юноше, которому этой весной открылась первая страница любви, примечтается: его избранница сплела яркие нити в красочные узоры, чтобы он на этом ковре укротил огненного коня…

«Никогда май не был таким веселым и ясным, – думал Хаджимурад. – Никогда так красиво не цвели цветы!»

Ребята-старшеклассники мчались в грузовике из родного аула в соседний Горчок – там их сегодня ждали. Как орлята в тесном гнезде, школьники прижимались друг к другу в кузове.

Мимо проносились сады в цвету, зеленеющие посевы, суровые, молчаливые скалы.

Грузовик сильно трясло.

– Эй, Хаджимурад! Что ты притих? Почему не поешь? – крикнул через головы ребят Гасан. – Никогда не помню ни одного мотива, – Гасан подпрыгнул и сорвал веточку с куста на самом краю скалы. – А возьму и запою. Тогда берегитесь!

Громкий хохот ребят размножило эхо.

– Затягивай песню, Хаджимурад! Ведь Гасан и вправду запоет!

– Хоть затыкай уши!

– У него же – ни голоса, ни слуха!

Ребята шутили наперебой.

– Хаджимурад! – крикнула одна из девушек. – Тебе надо упражняться. Пой!

– Чем больше поешь, тем лучше! – подхватила другая.

– И не думай петь на ветру, – возразил кто-то, – можно голос потерять. А тебе выступать перед горчоковцами.

– Где же петь, если не в горах?!

Хаджимурада, видно, раззадорила эта перепалка. Звонким голосом он затянул:

 
Когда заходит разговор —
Где родина моя,
Тебя, страна высоких гор,
Называю я.
 

Слова песни разносились по ущельям. Школьники подхватили:

 
И смотрят люди разных стран
В смятении таком,
Как будто ты им, Дагестан,
Вовсе не знаком!
 

Голос Хаджимурада звучал громче всех.

В ауле удивлялись – у Жамалудина, что зря слова не вымолвит, такой голосистый и общительный сын.

Хаджимурад пел охотно: на вечерах, во время переменок в школе, в поле, дома. После дневной работы усталые цибилкулцы частенько в клубе слушали песни Хаджимурада. Старики говорили: «От его пения усталость как рукой снимает!»

Предсказывали, что Хаджимурад прославится не менее Газимагомеда из Чалда и Омара из Игали[11]11
  Чалда, Игали – названия аулов.


[Закрыть], что имя молодого аварца будет греметь по всей республике. У себя в ауле он по праву считался звездой первой величины.

Очерк о Хаджимураде был напечатан не только в аварской газете. Со страниц многих республиканских газет улыбалось читателям мальчишеское лицо руководителя кружка художественной самодеятельности Цибилкула и лучшего певца…

В большом клубе аула Горчок негде упасть яблоку. Горчоковцы покорены голосом Хаджимурада. Юношу просят петь еще и еще.

– Соловей! – восхищаются старики.

– Как бы его не сглазили! – перешептываются старухи. – Откуда такое чудо?

Супайнат, покосившись на мужа, глубоко вздохнула, – ее Алиасхаб не отрывал глаз от сцены. Сама она много лет горевала, что ее дочка Шарифат растет без брата. Он мог бы быть таким, как Хаджимурад. А что сейчас хорошего? У Шарифат нет заступника. Не спас аллах им сына.

Боясь, что Алиасхаб сейчас думает о том же, Супайнат повернулась к мужу.

– Ведь и у тебя голос был не хуже, чем у этого молодого цибилкулца, – шепнула она.

Хаджимурад действительно напомнил ей Алиасхаба, той, предвоенной, весны, когда он пел на празднике возвращения отар с кутана[12]12
  Кутан – зимнее пастбище.


[Закрыть]…

– Не мешай мне слушать! – отмахнулся Алиасхаб. – Никогда я не пел, как он!

Супайнат, прожившая много лет с мужем, поняла: она не ошиблась – угадала его мысли. Он вспоминает рано умершего сына. Алиасхаб всегда горевал, что у них нет мальчика. Встретив на улице счастливого отца с сыном, Алиасхаб завидовал: «Хотя бы раз пройтись с сынишкой по аулу. А после этого и умереть не страшно». Теперь, вслушиваясь в голос певца, думал: «Если бы у нас был сын, он мог бы петь, как Хаджимурад… Супайнат права, я ведь и сам пел недурно. А сын…»

Восторженные крики помешали размышлениям Алиасхаба. Хаджимурад замолчал было, но его просили не уходить со сцены, и вот снова в примолкшем зале зазвучал чистый, звонкий голос.

Шарифат – дочь Супайнат и Алиасхаба – стояла за кулисами, обняв Багжат. Подруги восхищенно слушали пение Хаджимурада. Шарифат думала о своем. Вот сейчас молодые горчоковцы должны показать свое мастерство гостям. В ауле Горчок хорошо плясали. Сегодня – как на грех – заболел лучший танцор школы. Шарифат придется изображать джигита. Она – высокая и стройная – не раз играла роли юношей в пьесах, частенько отплясывала, надев чуха-гужгат[13]13
  Чуха-гужгат – национальная мужская одежда.


[Закрыть]. Шарифат даже любила такие перевоплощения – но не сегодня! Сегодня Шарифат жалела, что ей пришлось скрыть длинные косы под каракулевой папахой, а вместо светлого платья натянуть мужскую одежду. Вот уж не вовремя!

– Какой красавец! – шепнула Багжат, обжигая ухо подруги горячим дыханием. – Как поет!

Шарифат промолчала: пусть Багжат думает, что она не расслышала!

Хаджимурад, возбужденный успехом, поклонился залу в последний раз. Проходя мимо обнявшихся подруг, певец задержался.

– Видно, хороши твои дела, джигит, если еще до начала спектакля обнимаешь красивую девушку! – сказал он, глядя на Шарифат.

– Она… Он! – пролепетала Багжат и, выскользнув из-под руки Шарифат, отбежала в сторону.

Шарифат растерялась не меньше подруги.

– Мы репетируем… Боимся, как бы не сбиться… Легко ли выступать после таких певцов?

Хаджимурад не ответил на похвалу.

– А не поможете ли вы: нам нечего ставить… Может быть, у вас есть подходящая пьеса…

Шарифат поглубже надвинула папаху на лоб.

– Вы напишите в Махачкалу! Мы туда написали и нам прислали.

– Боюсь, долго придется ждать ответа… – Хаджимурад не знал, что еще сказать, а уходить не хотелось.

– Мы перепечатаем и пришлем вам. Кому посылать-то?

– Запомнишь? Цибилкул, Хаджимураду Жамаловичу Хамзатову. А ты слово сдержишь?

– Слово горца – не гвоздь! Это гвоздь – когда хочешь – вобьешь в стену, когда хочешь – плоскогубцами вытащишь. – Шарифат изо всех сил старалась играть роль джигита. – Дал слово – выполню!

– Скорее! Ишь разболтались! – Багжат подбежала к Шарифат, схватила за руку. Девушке не понравилось, что Хаджимурад поглощен разговором с ее подругой. «И Шарифат кокетничает!» Она с силой сжала руку мнимого юноши. – Идем!

Шарифат неохотно последовала за Багжат.

– Не забывай нашего уговора! – крикнул вслед Хаджимурад. – Не откладывай в долгий ящик!

Школьницы окружили Шарифат.

– О чем он говорил с тобой?

– Ну о чем могут беседовать джигиты! – засмеялась Шарифат. – О конях, о борьбе, о девушках. А ты, Багжат, зачем меня торопила?

– Боялась, он догадается… – нашлась Багжат. – Тебе же было бы неловко! Интересно, как его фамилия?

– Хамзатов! – Шарифат пытливо посмотрела на Багжат. – А тебе очень важно это знать?

Теперь выступали танцоры Горчока. И подобно тому, как песнями пленил Хаджимурад хозяев, так гостей покорили танцы. Особенно ловко плясал один джигит – девушки из Цибилкула не спускали глаз с переодетой Шарифат.

Затаив дыхание, Супайнат и Алиасхаб любовались своей единственной дочерью.

«Чем Шарифат хуже сына? – размышляла Супайнат. – Нет, я ее на мальчика не променяю. Хорошо, что у нас дочь!»

Она украдкой посмотрела на мужа, стараясь угадать, о чем теперь думает он. Супайнат оставалось только радоваться – Алиасхаб весь светился от гордости за Шарифат.

Супайнат облегченно вздохнула.

«Как меняется жизнь в ауле! Давно ли я была такой, как Шарифат! Тогда в Горчоке молодежь приглашали в первый кружок самодеятельности. Ни одна девушка не соглашалась плясать на сцене. Да и старики не разрешали. Мальчики надевали женские наряды, говорили за девочек. А теперь девушки наряжаются джигитами. И все – будто так и надо!»

Хаджимурад, не сдержав любопытства, повернулся к соседу горчоковцу Ибрагиму.

– Как зовут, этого парня?

– А ты про кого?

– Что пляшет лучше всех.

– Ах, про этого? Вот чертова память, забыл имя… Да… Этот… Шамсудин… А что, очень тебе понравился?

Хаджимурад не мог понять, почему в словах Ибрагима звучит ехидство…

– Ничего не скажешь… Пляшет, как настоящий джигит.

Утихли звуки зурны и барабана, танцовщицы замерли, как лебеди на тихом пруду. Джигиты сорвали с голов папахи. Но самый лихой танцор какое-то время оставался с покрытой головой. Вдруг он как будто что-то вспомнил, улыбнулся, стащил папаху, и две золотистые косы тяжело упали ему на плечи…

Зал дрогнул от ударов в ладоши, от восторженных криков.

Хаджимурад, сам того не заметив, вскочил с места, захлопал громче всех.

– Длинные у вашего Шамсудина косы! – крикнул он Ибрагиму и бросился за кулисы.

«Что ему до Шарифат? Не все ли ему равно, кто она – девушка или джигит». – Ибрагим помчался следом за гостем.

Хаджимурад увидел Шарифат у дверей комнаты, где переодевались девушки.

– Подожди, горец! Подожди минутку! Ты дал мне слово тверже стального гвоздя. А теперь, увидев твои косы, я стал сомневаться в твердости этого слова…

– А ты не сомневайся, Хаджимурад! – Девушка усмехнулась. – Ты думаешь, только у джигитов крепкое слово? Почему ты такой недоверчивый? Может быть, тебя уже успела обмануть какая-нибудь горянка?..

Шарифат засмеялась, Хаджимурад покраснел.

– Хорошо, хорошо! Подожду, проверю, что стоит слово девушки. Напоминаю тебе – Хамзатов, Хаджимурад. Не забывай адрес.

В глазах Шарифат сверкали искорки.

– Цибилкул! – хохоча крикнула она. – Помню!

– Да, так и напиши на письме…

– На каком письме? – Шарифат удивленно подняла брови.

– Ну, на конверте, в который ты вложишь пьесу. Ты не побоишься приписать мне несколько строк?

– Почему я должна чего-то бояться? Но тебе-то нужна пьеса…

– Да, пьеса… А ты мне даже своего имени не назвала…

– Разве ты спрашивал? – лукаво сказала горчоковка. – У меня не такое знаменитое имя, как у тебя. Меня зовут Шарифат.

Бросив насмешливый взгляд на собеседника, девушка подбежала к двери. Не успела Шарифат ее распахнуть, как Ибрагим, ревниво слушавший издали весь разговор, крикнул:

– Шарифат! Я жду тебя, переодевайся скорее!

– Сейчас! – Девушка оглянулась на опешившего Хаджимурада, с силой захлопнула за собой дверь.

Хаджимурад неприязненно оглядел Ибрагима, пошел разыскивать друзей из Цибилкула.

Ибрагим помедлил у двери.

«Сегодня я скажу ей, что она мое солнышко, что без нее весь мир пустыня, не радуют цветы и травы… Нет, не так, как-то иначе…»

Нервно потирая руки, Ибрагим ходил взад-вперед мимо двери, за которой слышались смех и говор девушек.

«Ну как же сказать ей о любви? Может быть, так: «Вот мое сердце, я его расстилаю перед тобой, как ковер. Смотри – какое оно большое, сколько в нем любви!» Нет, это как-то казенно! Если бы мне талант Махмуда[14]14
  Махмуд – аварский лирик-классик.


[Закрыть]! Говорят, он прямо на ходу сочинял стихи».

Ибрагим уже три года преданно любил девушку и три года не мог признаться ей. Сегодня он услышал, как свободно этот парень разговаривал с Шарифат, сразу же попросив написать ему, и понял: молчать дольше нельзя. Его чувствам было тесно в груди, но как выразить их?

«Этот «певун» из чужого аула, видно, гордится талантом, как молодой петушок пышным хвостом. Он просто задается, поэтому и смелый такой».

Ну что я медлю? Зачем ей мое безмолвное преклонение? А еще может и так случиться: смельчак, подобный цибилкулцу, рассыплет перед нею целый мешок золотых стружек – слов. Зачем много слов? Я скажу ей коротко: «Я люблю тебя, хочешь прими мое сердце, не хочешь – отвергни сразу».

Ибрагим все ходил и ходил мимо двери, не зная, как быть. И вдруг вздрогнул. Шарифат стояла рядом с ним в светлом девичьем платье. Она улыбнулась и спросила обыденным тоном, будто лишь старый школьный друг, а не молодой страдалец стоял рядом с нею.

– Как ты считаешь, наше выступление прошло удачно?

Слова о любви выскочили из головы Ибрагима.

– Лучше, чем когда бы то ни было! – Голос Ибрагима немного дрожал. – Цибилкулцы совсем покорены твоими танцами. – И, сообразив, что высказался некстати, джигит неловко замолчал.

– Ты хотел поговорить о завтрашнем собрании? – безмятежно произнесла Шарифат.

– Да, да, о собрании. И еще вот о чем…

– О чем?

Вконец растерявшийся Ибрагим не успел ответить. Их разъединила толпа. Люди, выходившие из клуба, волною хлынули обратно. Увлеченные концертом, они не слышали, что лил водопадом дождь. Ручьи шумными потоками разбегались по улицам, заполняли канавы. Ливень хлестал и хлестал по лужам.

У Хиндалли и Маарулли – двух районов, разделенных горой, – разные характеры. Как у двух людей. Горчок гора держала на груди, местность вокруг называлась Маарулли, там разводили племенной скот. Хиндалли – район, где жили цибилкулцы, славился садами. Их аул пристроился внизу – у самого подола горы, ночи там были теплыми, ветер ласковым, земля плодородной.

Горчоковцы к смене настроений погоды привыкли. Цибилкулцы от внезапно нахлынувшей прохлады поеживались. Ехать под громом и сверкающей молнией не хотелось. Было решено переждать непогоду в клубе. Гости и хозяева перебрасывались шутками, переговаривались. Как-то сразу не заметили, что шум дождя смолкает.

Наступившую за стенами дома тишину взорвал резкий гудок.

– Что такое?

– Шофер сигналит…

– Дождь перестал?

– Нет, идет. Маленький…

– Ибрагим, где ты? – кричала Багжат. – Цибилкулцы уезжают! Уже сели в машину.

– Разве можно трястись по горным дорогам в такую ночь? – Алиасхаб негодующе размахивал руками. – Мы не можем отпустить гостей.

Его поддержали. В клубе поднялся галдеж.

– Дождь вот-вот опять припустит!

– Где наше гостеприимство?

– Будет снова ливень! – прошамкал какой-то старик. – А в наших горах – кобыла помочится – машине не пройти.

На него зашикали.

– Нашел что сказать!

– Что, мы гостей не можем на ночь оставить? – шумел Алиасхаб. – Если отпустим в дождь, не смыть позора с аула Горчок!

Хозяева чуть ли не силой заставили цибилкулцев слезть с грузовика. Мотор заглох.

– Приглашай, Шарифат, всех зови! – кричала Супайнат.

– К нам, все к нам! – Шарифат подбежала к растерявшимся ребятам.

– Разве у нас только одна гостеприимная семья на весь аул? – возмутилась преподавательница истории Ханика. – Нет, к нам идемте! У нас самый просторный дом в ауле.

– В тесноте, да не в обиде, – отшутился Хаджимурад. Ему хотелось посмотреть, как живет Шарифат.

Под холодным дождем разгорелась жаркая битва. Ибрагим поднял к небу длинную руку.

– Да восторжествует справедливость. Девушки пойдут к Шарифат, а ребята – в наш дом.

– Правильно! – согласились горчоковцы. – В дом, полный мальчишек, пусть ведут и этих! А девушек – к Шарифат. Места у Алиасхаба в доме хватит!

– Мне так хотелось, чтобы джигит еще спел нам, – говорила Супайнат мужу, покормив девушек ужином и отправив спать. – И нужно же было Ибрагиму затащить всех ребят к себе. Что из того, что у него много братьев? Они почти все разъехались.

– Как поет этот парень! – Алиасхаб поцокал языком. – Звуки льются сплошь – негде молотком ударить!

– Спой, Алиасхаб, ты ведь, правда, пел не хуже цибилкулского джигита, – Супайнат умоляюще глядела на мужа.

Алиасхаб вдруг вскочил, заметался по комнате.

– Не могу!

– С тех пор как мы поженились, ты ни разу не пел, – с укором проговорила Супайнат. – Неужели ты думаешь, что не люблю я песни и веселье?

– Супайнат, не могу я. – Алиасхаб вытер пот со лба. – Пойми! Не могу… Я старый, горло мое сжалось, голос погрубел. Что похоронено, того не воскресишь.

Супайнат тяжело вздохнула.

Хаджимурад нехотя принял приглашение Ибрагима, вместе с ребятами пошел ночевать в его семью. Но предпочел бы пойти в дом к отцу Шарифат, может, удалось бы перемолвиться словом с девушкой. Цибилкулец за ужином не проронил ни слова, спать отправился на веранду. Дождь монотонно шумел. Хаджимурад с детства любил засыпать под шелест дождя – на веранде или где-нибудь на полянке, накрывшись буркой.

Ровный шорох капель убаюкивал Хаджимурада, как колыбельная песня. Обычно он засыпал сразу. Но сегодня долго ворочался – сон не шел.

Хаджимурад то накрывался с головой одеялом, то сбрасывал его. Ему чудилось: сердце в груди то встает на дыбы, то замирает от страха, то ликует. А причин как будто не было!

«Неужели я честолюбив? Мне не дают заснуть успех, аплодисменты?» Он старался обмануть себя. Мысли его вновь и вновь возвращались к Шарифат. Напрасно он старался думать о другом – перед ним возникала стройная девушка в мужской одежде. Вот она птицей летает по сцене, вот легко поднялась на пальчиках.

«А кем ей доводится Ибрагим? Почему ею командует? А чего ради я злюсь? Первый раз увидел девушку. Почему все время думаю о ней? И какое у меня право ревновать? Это просто смешно».

В конце концов Хаджимурад все-таки заснул. Его разбудил какой-то грохот. Решив, что это гром, Хаджимурад снова собрался задремать, но беспокойство росло. Он вскочил с постели, выбежал на крышу. Тучи растаяли, будто их и не было. На улице только корни вывернутых трав да сорванные дождем ветки кустов напоминали о вечернем ливне.

«Что же это был за шум? Как будто стена рухнула».

Хаджимурад услышал голоса, топот босых ног. Из комнаты на веранду выбежал Ибрагим, за ним три его брата.

– Что там случилось?!

Они помчались по двору друг за другом. Хаджимурад следом.

У дома старушки Издаг собралась толпа.

– Ой, счастье, что она спала в другой комнате! – кричала соседка, – Стена развалилась!

– А вчера я шла за водой, в стене не было даже трещины.

– Тетя Издаг, ты жива? – Ибрагим мигом поднялся вверх по лестнице.

– Жива, жива. Только душа ушла в пятки! – ковыляла навстречу Ибрагиму Издаг. Горбатенькая, будто вдвое сложенная, она держалась за дверную раму, и руки ее дрожали, как сухие ветви под дождем. Глаза слезились. – Оказывается, утро! А я думала, какая длинная ночь!

Соседи заполнили двор Издаг. Она не успевала рассказывать, как испугалась, услышав грохот. Ей в голову сначала пришла мысль, что это война… Стена-то, как будто разумная, обрушилась на улицу. А что, если бы в дом?! Пока Издаг, смеясь и плача это всем объясняла, совсем рассвело.

Огромная дыра зияла. По краям ее торчали бревна, угрожающе висели камни. Ребята из Цибилкула тащили откуда-то столб, чтобы подпереть стену.