Текст книги "Родники рождаются в горах"

Автор книги: Фазу Алиева

Тут она рассылает свою воду по руслам, приготовленным садовниками, чтобы деревья не страдали от жажды. Сюда с гор знойным полднем спускаются отары овец. Река течет спокойная и благостная, несущая добро и людям, и растениям, и животным. Но стоит ей снова разозлиться, и все летит прахом! Она будто стремится, чтобы все забыли о ее добрых делах. Как разбойник, она подкрадывается сзади, опрокидывает женщин, стирающих на берегу белье, выхватывает у них из рук драгоценные ковры и ткани, уносит с собою. Вырывает деревья с корнем, смывает со скал плодородный слой земли. Она… Но как бы ни злилась река, все знают – вода несет с собою жизнь. Никто не мог бы представить себе этого ущелья без неумолчного, неустанного гула, все заглушающего летом и еле слышного под слоем льда зимою.

– Убрать отсюда эту реку, и долина будет зиять пустотой, как выколотый глаз, – Ибрагим окинул взглядом окрестности.

Хаджимурад, стоя рядом с ним, думал о своем. «Как река, мчится вперед жизнь. Но не так слепо! У каждого из нас свои мечты и планы, каждый по-своему представляет будущее. И каждый видит в этом будущем стоящую рядом свою Шарифат. Даже если ее зовут по-иному».

Ибрагим тоже вспомнил о Шарифат, хотя ни тот, ни другой не произносили ее имени. Как потоки, бегущие с горы, баламутили эту реку, так и чувства Ибрагима закипели вновь. Горчоковец бросил косой взгляд на Хаджимурада, как на камень, преградивший дорогу. «Нет, без Шарифат я жить не могу! Ни за что не уступлю ее другому. Все-таки я скажу ему, чтобы он больше к нам не приезжал».

И Хаджимурад знал: сегодняшний визит Ибрагима не простая прогулка. Всему виной Шарифат. Он внешне совершенно спокойно стоял рядом с Ибрагимом, но сердце ею клокотало, как котел на огне. Укрощало его письмо, спрятанное в кармане. Он получил его вчера от Шарифат. В конверте, переданном ему почтальоном, он нашел набросок памятника, а под ним несколько строк: «Почему-то я часто ловлю себя на мысли о задуманной тобою работе. Не могла удержаться, чтобы не прислать свой вариант. Конечно, ты не обязан делать так, как я хочу». Дальше девушка писала о себе, о своей жизни. О том, что в Горчоке открывается ковровая мастерская и она поступает туда.

Хаджимураду захотелось обсудить с Ибрагимом дальнейшие планы Шарифат, но он посмотрел на своего внезапно помрачневшего спутника и решил, что этим разговором еще больше испортит гостю настроение. Желая отвлечься от одолевающих его мыслей, Хаджимурад засучил брюки до колен и ступил в воду.

– Ибрагим, осторожнее, здесь острые камни под водой! – крикнул он, обернувшись.

– Ого-го! – отозвался Ибрагим, – легче переплыть Аварское Койсу, чем переправиться на тот берег.

– Вон, видишь, фундамент от моста! Одни камни торчат, бревна река унесла с собой. Я говорил тебе – непокорная!

– Значит, его надо строить весь из камней! – сказал Ибрагим, быстро взбираясь вслед за Хаджимурадом на скалу. – Знаешь, мост через Губинскую реку построен хитро. В цемент добавляли свинец.

– Что-то я не слышал о свинце! – отозвался Хаджимурад уже со скалы.

– Валлах, Хаджимурад! Ты прав – едва ли по этой дороге мы сумеем пронести твой камень, – Ибрагим поглядел вниз. На полпути по откосу к реке выступали две скалы – одна против другой. Они тянулись через реку, будто для поцелуя.

– Я же говорил тебе, что трудно! А правда, камень хороший?

– Хорош, ничего не скажешь! И как только ты его нашел?

– Кто ищет, тот всегда найдет! – горделиво воскликнул Хаджимурад. И вдруг ему послышался кашель отца, он покраснел и добавил: – Это я случайно. Потерялась коза у соседки, меня попросили поискать. Говорят же, не было бы счастья, да несчастье помогло. Коза потерялась, а камень нашелся.

– Хорош! – сказал Ибрагим. – Ну что ж, попытка не пытка!

Будто желая обнять горы, Ибрагим раскинул руки, потом прижал их к груди крест-накрест. Нагнулся к камню.

– Что ты делаешь, Ибрагим? Я тебе не разрешаю, – Хаджимурад схватил его за запястья.

Ибрагим вырвался:

– Оставь меня. Хочу попытаться…

– Не воображай, пожалуйста, что это сноп сухой соломы, – Хаджимурад пригнулся и взялся за камень у основания.

– Если будешь нужен, я позову, – важно изрек Ибрагим, – минуту подожди! – Он примеривался взглядом к камню.

Полные щеки Ибрагима округлились так, будто он надувал футбольный мяч. Шея напряглась. Собрав все силы, он пытался сдвинуть камень с места. Но тот будто пустил корни – стоял неподвижно.

«Вах, я думал о себе, что силач! Оказывается, ошибался. А вдруг мне в трудную минуту придется внезапно вести самолет на посадку, как я справлюсь? Или надо будет призвать к порядку диверсантов? Ведь силы там понадобятся немалые». Ибрагим распрямился, посмотрел на облака, летящие над ними, провел рукой по вспотевшему лбу. С шумом вдохнул воздух и снова нагнулся.

– Двоим легче! – сказал Хаджимурад. – Давай я помогу тебе!

– Нет, я еще раз один попробую, ты подожди! Я никогда не успокаиваюсь, пока не добьюсь своего. – Ибрагим многозначительно посмотрел снизу вверх на Хаджимурада.

Хаджимурад вздрогнул, будто его огрели кнутом. В сердце снова молнией вспыхнула ревность. Он понял, что Ибрагим намекал на Шарифат.

– У меня, Ибрагим, такой характер. Добиваюсь любой ценой! – сквозь зубы вымолвил Хаджимурад.

– Вот два упрямца и встретились! Не уступим друг другу дорогу, как два барана, упадем в реку!

– Многое зависит не только от нас, – заметил Хаджимурад.

– Посмотрим!

«Он уверен, что Шарифат выберет его, иначе не говорил бы так спокойно», – подумал Ибрагим, прикусив губу, и налег на камень. «Если без его помощи смогу поднять камень, Шарифат любит меня!»

Хаджимурад видел: Ибрагим дышал тяжело, грудь его поднималась, как морская волна, тугие мышцы напряглись.

– Вваг! – вырвался крик у Ибрагима. Камень одним углом оторвался от земли. Еще усилие – Ибрагим подлез под него и удерживал на весу. Поставил стоймя, но не отпускал.

– Хочешь, кину – долетит до твоего дома, – пошутил радостно Ибрагим.

– Ну и силен же ты! – восхищенно сказал Хаджимурад. – Теперь ту сторону, что была на земле, надо обследовать, – он руками смахивал приставшую к камню землю.

Ибрагим выпрямился, отступил. Теперь Хаджимурад один удерживал стоймя плоский, длинный камень.

– Отойди! – вдруг крикнул Ибрагим.

Тысячи голосов передали по ущелью отчаянный приказ: «Отойди!»

«Отойди!» – отозвалось в далеких горах.

Ибрагим одной рукой оттолкнул Хаджимурада от накренившегося камня: Хаджимурад не устоял на ногах. Другой рукой Ибрагим пытался удержать камень на скале. Но не смог.

– А что, если бы камень захватил и нас с собой? – сказал Ибрагим. Он старался казаться спокойным, но был смертельно бледен. Ноги его дрожали. Камень, переворачиваясь, летел с косогора и неожиданно лег между двумя скалами, что стояли по обеим сторонам реки и тянулись друг к другу, будто для поцелуя.

– Иях! – Ибрагим почесал затылок.

Хаджимурад посмотрел вниз.

– Ты видишь, как он лег?

– Люди не могли придумать, придумала сама природа! – удивился Ибрагим. – Вот и мост через реку, его она никогда не сдвинет с места, не достанет. – Он присел на край скалы. Река послушно текла под вновь образовавшимися каменными сводами. – Теперь путь между нашими аулами сократился! Мост готов! – Он сбежал вниз, прыгнул прямо на камень.

– Как он ловко лег по длине! Как здорово получилось! – заговорил Хаджимурад, забыв о смертельной опасности, так недавно ему угрожавшей.

– Осторожно! – предупредил Ибрагим. – Может голова закружиться.

– Я вырос в горах, – сказал Хаджимурад и, спустившись, тоже прошел по «мосту». Где-то внизу о скалы бились волны. Камень соединял два берега. Как ни злилась, как ни брызгалась пеной река, она была покорна – камень лежал прочно.

– Это все благодаря тебе, – обнимая Ибрагима, радовался Хаджимурад. – Здорово!

«Здорово! Здорово!» – повторяло в горах эхо.

– Теперь надо укрепить, по сторонам поставить подпорки и прибить доски, чтобы было за что держаться!

– А как же с памятником? – спросил Ибрагим.

– Найдется еще подходящий камень, мало ли их здесь в нашем краю. Мост, мост! Это большая удача! – Хаджимурад стащил шапку и принялся махать ею. Ибрагим внизу на тропинке увидал старушку Хатун. Она подгоняла упиравшихся телят.

– Тетя Хатун, иди сюда! – оглушительно крикнул Хаджимурад.

Хатун задыхаясь поднялась к новому мосту.

– Вуй! Я испугалась, что случилось? Ведь крика твоего не слышно. Вижу, машет шапкой! Думала, вы решили подшутить над старушкой… Зачем я вам нужна?

– Ты смотри, какой мост! Теперь тебе не придется тащиться через ущелье по десяткам тропинок, чтобы подняться на ту сторону.

– Вуй! Вуй! – Хатун подошла ближе, но на камень между скалами встать не решалась.

Хаджимурад на ее глазах прошелся по новому мосту, радуясь, как малый ребенок.

– Давай помогу! – он протянул руку Хатун.

– Лахавла вала кувата Илабилах, – не глядя вниз, Хатун поставила ногу на мостик. – Ой, как будто я прошла мост Сирата[40]40
  Мост Сирата – дорога в рай.


[Закрыть], – улыбнулась она. – Машаллах, машаллах! Понимаете ли вы, что сделали? Дай аллах вам здоровья и благополучия! А теперь помогите мне телят перегнать через мостик.

Она окинула Ибрагима с головы до ног внимательным, удивленным взглядом. «Как понять эту молодежь? Тогда на горе чуть не подрались, а теперь вместе мосты строят. Молодость! Молодость!» – она вздохнула.

– Теперь мне пора, Хаджимурад! И так я задержался, – сказал Ибрагим, когда они перевели через мостик телят.

Хаджимурад посмотрел на Ибрагима:

– А я-то привел тебя сюда, даже не спросив, зачем ты пришел в Цибилкул? Может, тебе что-нибудь нужно от меня?

– Я приходил, чтобы помочь тебе сократить расстояние между нашими аулами, – улыбнулся Ибрагим. – Вот и готова первая ступенька, а потом…

– А потом что?

– Здесь предстоит еще немало работы! Вместе доведем дело до конца!

– А куда же ты сейчас идешь?

– За помощью.

– Хорошо. До утра! И я приду завтра сюда с помощниками, – обрадовался Хаджимурад. – Только не обмани!

– Мое слово тверже, чем скала! – крикнул уже издалека Ибрагим, подняв руку.

«Смотри, как все получилось! – думал он. – Придется завтра собрать ребят. Надо сперва пойти в лес за бревнами. Мост должен быть настоящим, не на один год. Приведу я одних парней, пусть на этот раз девушки останутся дома. Я им ничего не скажу. Зачем мне нужно, чтобы Шарифат лишний раз встречалась с Хаджимурадом? У женщин своя работа, у мужчин – своя. Чем, интересно, сейчас занимается Шарифат? Скорее всего пошла с матерью в поле за травой или на веранде ткет ковер. Утром она была очень печальная, когда шла за водой. Я зря с ней заговорил. Да еще сказал, что уеду из аула. Не пожелала мне доброго пути. Но глаза-то ее стали еще грустнее. Дурак, тороплюсь, когда не надо, а вовремя слов не нахожу. Но дорога, которую я прошел ей назло, пройдена совсем не зря!»

Света в окнах многих домов не было. Ярко горело электричество на веранде у Шарифат.

Почему у нее так освещено? Не заболела ли она? В такое позднее время свет не гасят в домах, где есть больные или новорожденные.

Ибрагим побежал к дому Шарифат. Из его сердца исчезло все: ревность, зависть. «Только бы она была здорова!»

На освещенной веранде Шарифат ткала ковер. Ибрагим застыл на месте. Она тихо напевала. Ибрагим прислушался.

 
Ты вместе с солнцем,
С рассветом зыбким
Встаешь и идешь на работу.
Да так,
Чтоб каждому —
«Здравствуй!»,
Чтоб всем по улыбке,
Чтоб нараспашку рабочий пиджак,
Чтоб ветер в грудь…
Шевелюра густая,
Брови – щетинки,
Глаза – черны…
И вырастает,
И вырастает
Громада стены.
Всем по улыбке!
И всем – наравне.
Мне не от этих улыбок невесело.
Много улыбок – собрал бы ты вместе их…
Если бы
Все бы их мне!
Рубишь ты камень
Быстро и ловко —
Я же молю своим голосом слабым:
Руки не сбил бы,
Глупая искра
Глаз твоих черных
Не обожгла бы…
 

Слова, как свинцовые пули, ранили Ибрагима. Он стащил с головы кепку, помял ее в руках, побрел домой.

«Рубишь ты камень быстро и ловко!» – прошептал он и чуть не упал, споткнувшись. – Я вырву ее из сердца. Из-за нее не чувствую ни вкуса хлеба, ни сладости сна! Что в ней такого, почему я не замечаю других девушек?» Он старался вспомнить про Шарифат что-нибудь дурное и не мог. В темноте он налетел на кого-то. Это была Багжат.

– Почему ты бродишь в такой поздний час? – сердито спросил Ибрагим.

Багжат растерялась:

– Я была в Бакда. Отвезла туда на мотоцикле врача к больной. Больничной машины не было… На обратной дороге мотоцикл испортился: возилась, возилась, не смогла починить. Бросила на дороге, в темноте бреду. Ничего не вижу. А ты?..

– Идем туда, где ты бросила мотоцикл, – сказал он, не ответив ей на вопрос. Сейчас он был даже рад встрече с Багжат и поломке мотоцикла.

– Если можешь – пойдем! Он близко. – Багжат была в недоумении: «Почему он гуляет ночью? И такой печальный. Тут без Шарифат не обошлось. Может быть, Хаджимурад и Шарифат объяснились, уговорились обо всем, а Ибрагим узнал, вот и мечется?»

– Днем не поймал птицы, ловишь ночью, – не смогла она промолчать.

– Шутишь ты где нужно и где не нужно, Багжат, – грубо оборвал девушку Ибрагим.

– Андиец сказал: «Коль надену черную бурку и черный башлык, меня могут принять за ворона и станут бросать камни». Ты печальный, и мне надо плакать?

– Я не печальный, а задумчивый! В голове – завтрашняя работа.

Они стояли у сломавшегося мотоцикла.

– Что это за работа, позволь узнать, если она так нарушила твой покой!

– Завтра утром все ребята пойдут к нижнему ущелью Цибилкула строить мост, – неохотно ответил Ибрагим.

– Ребята! Что же вы девушек обидели? Не успели окончить школу и уже отделяетесь! – сказала Багжат, передавая ему плоскогубцы.

– «Обидели!» – передразнил Ибрагим, подлезая под мотоцикл. – Там придется работать высоко в скалах, над рекою, недалеко от водопада – два утеса… Их называют партизанскими.

– Ну вот что! Назло я подниму девушек и все им расскажу, тогда видно будет, кто и как может работать «высоко в скалах».

– Ну, подними! Подними! – крикнул Ибрагим из-под мотоцикла. – Скажи и своей подруге, наверное, она соскучилась без тебя.

– У меня, Ибрагим, подруг очень много, – сказала Багжат, низко нагнувшись. – Может быть, ты назовешь ее по имени?

– Шарифат! – выпалил Ибрагим, высовываясь из-под мотоцикла. «Она все-таки решила сыпать соль на мою рану!» – Он вскочил.

«Зачем мне надо было так разговаривать с ним? Он и на меня сердится», – упрекала себя Багжат.

– Готово! – сказал Ибрагим. – Все в исправности! – И не оглядываясь, начал подниматься в гору.

– Ты куда? Садись в люльку! – крикнула вслед Багжат. Но Ибрагим не отозвался.

XII

Утром Ибрагим со своими товарищами отправился в лес. Когда горчоковцы спустились в ущелье, там уже кипела работа, как в летний день у пчелиных ульев.

Хаджимурад поспешил гостям навстречу:

– Я же говорил, что мой друг не подведет! Вон они все идут!

– Мы немного опоздали, – сказал Ибрагим. – Время было трудно рассчитать.

– Я вижу – не зря вы задержались! Где нашлись такие? – Хаджимурад помогал укладывать бревна, чтобы они не скатились в воду.

– В лесу. Колхоз приготовил для хлева, а мы обещали нарубить в два раза больше. Они нам и уступили, – объяснила Шарифат. – Подойдут ли только?

– Конечно, подойдут! – Хаджимурад украдкой посмотрел на Шарифат. – Эй, плотники, где вы? Начинайте работу!

– Ибрагим чуть было не обошелся без помощи девушек, – съязвила Багжат.

– О, без вас у нас ничего не вышло бы! Хорошо, что вы пришли, – одобрил Хаджимурад.

Разговаривать дольше было некогда. Одни принялись таскать камни, другие готовили раствор. Работали слаженно, не глядя по сторонам, не отвлекаясь попусту. Вдруг кто-то крикнул:

– Смотрите!

По ущелью со стороны Цибилкула вереницей шли старики с лопатами и кирками.

– И они туда же! – недовольно сказал кто-то.

– Еще нашлись помощники! – отозвался другой.

– Пускай идут! – одобрил Хаджимурад.

– Асалам-улейкум, аллах на помощь вам, молодежь! – крикнул шедший впереди всех с посохом в руках Хирач.

Навстречу старикам бросились молодые:

– Ва алейкум салам!

– Вот, ребята, вам и Хирач! – смеясь, крикнул Хаджимурад. – Я с ним по секрету посоветовался. Мне отец всегда говорил: «Не открывай тайны другу, у него непременно найдутся друзья». А у Хирача их оказалось немало!

– Не зря же говорят у нас в ауле: «Не надо держать глашатая, записывать ему трудодни! Намекни Хирачу – через пять минут он все разнесет по аулу», – улыбнулся Хайрулаг, снимая папаху и вытирая ею пот.

Хирач возмутился:

– Совсем не за тем пришел я сюда, чтобы надо мной смеялись! Мы принесем пользу если не руками, то советом.

Хирач был явно обижен. Ибрагим решил загладить неловкость:

– Мы сами хотели, дядя Хирач, послать за тобой. Мы все приготовили, но стоим здесь и не знаем, с чего начинать!

Слова Ибрагима явно польстили Хирачу.

Хайрулаг присел на камень.

– Дай, аллах, вам здоровья! Хорошее дело вы задумали. Сколько раз мы внизу строили мост – и никакой пользы! Река все сносила, а нам вновь приходилось обходить холмы, ущелья и пещеры, чтобы подняться на гору. А вы, ребята, решили вопрос за один день. Теперь молодежь сразу доводит до конца задуманное. Баркала вам, баркала!

– Не спеши, дядя Хайрулаг, говорить «баркала». Это коварное ущелье. Может быть, скалы не выдержат тяжести и мост упадет в воду, – сказал Садык.

Хирач поморщился.

– Не говори под руку, Садык, надоели нам твои страхи! Стоит кому-нибудь что-нибудь начать, ты причитаешь!.. Дай мне, сынок, пилу, – обратился он к Ибрагиму.

– Девушки, будем проводить дорогу к мосту, – предложила Багжат, взяв в руки лопату.

– Один джигит, говорят, решил продырявить мельничный жернов, ему пришлось сверлить гору! Так и у нас работы все прибавляется! – заметил Ибрагим.

– Лучше один раз в жизни просверлить гору, чем ежедневно вертеть мельничные жернова, дети мои, – сказал Хайрулаг, берясь за рубанок. – Начатую работу доводите до конца. Пусть люди наших аулов гордятся своей молодежью!

Понемногу разговоры смолкли. Молодежь самозабвенно работала, старики советовали, как лучше делать, но понемногу и они включились в трудовой ритм, решив проверить, много ли у них еще осталось сил.

Стук молотка по камню, тупой звук удара кирки о землю, скрежет рубанка – все слилось в единый шум. Трудовая мелодия разбудила глухое ущелье и могучие горы. В нее вплелась песня. Запел Хаджимурад, звонкой трелью напомнила о себе Багжат. К ним присоединились другие. Песни, рожденные работой в сердцах молодых людей, уносили с собой куда-то к морю волны горной реки.

Высоким чистым голосом Хаджимурад пел:

 
Я скалу взорву, покачу,
Запружу скалою поток,
Поверну его, как хочу,
Станет морем он, дайте срок.
 

Печально и нежно вздыхала Багжат:

 
Я хотела в лесу заблудиться,
Чтобы в нем ты меня отыскал,
Я хотела на льду поскользнуться,
Чтобы ты подбежал и поднял.
И в лесу заблудилась я…
Только ты не нашел меня.
И на льду поскользнулась я…
Только ты не поднял меня.
Нет, не ты, а другой дал мне руку
И по скользкой провел тропе.
Благодарна я этому другу,
Ах как больно, что не тебе!
 

Словно по цветам и травам поднялась к небу песня Шарифат:

 
Словами о любви меня обрадуй
И в капельки дождя их запечатай,
И мне пришли,
Я их прочту, любя.
Иначе я обижусь на тебя.
Утром ранним-рано на заре
Все цветы в росистом серебре.
Это капли солнца иль роса,
Или по моей любви слеза?
При восходе солнца на весу
Держат листья и цветы росу.
Каждый, даже маленький, цветок,
Солнца луч увидев в белой дымке,
О своей не позабыл росинке,
В нежных лепестках ее сберег.
Ветер дул. Жара все травы жгла,
А цветок, пыльцой усыпан млечной,
Укрывал подолом,
Чтобы вечно
Та росинка нежная жила.
 

Пенье прерывалось шутками, хитроумными притчами стариков.

Ибрагим в разговоры не вмешивался. Он делал вид, что с головой погружен в работу и его ничто, кроме нее, не интересует. Однако, услышав смех Шарифат или Хаджимурада, он так ударял киркой, что наблюдавшие за ним могли бы подумать – руки его оторвутся и разлетятся в стороны. Раздувая щеки, как винные бурдюки, он втаскивал на скалу огромные камни. Зависть не переставала грызть его сердце. Клялся, что больше никогда не посмотрит в сторону Шарифат, но невольно скашивал на нее глаза. Чтобы скрыть гнев и обиду, работал, не поднимая головы.

Хирач, присев на камень, чтобы покурить, думал: «Если понадобится, этот джигит одной рукой схватит гору и забросит в небо». Не потерявшие остроты зрения глаза старика замечали, что Шарифат смотрела то на Хаджимурада, то на Ибрагима. Ее восхищали и мастерство Хаджимурада и силы Ибрагима.

Сама девушка не понимала, почему ее сердцу так дороги они оба. Разговаривая с одним, она думала о другом. Часто сравнивала их и, краснея, обвиняла себя в том, что не может выбрать. Когда ее сердце хвалило одного, другой как бы возмущался: «А чем я хуже!» Ей нравились замкнутость, молчаливость Ибрагима. Она понимала, что Ибрагим любит и ревнует и не может скрыть своих чувств. Привлекала ее восторженность Хаджимурада, его решительность. Вздумается что-нибудь ему – сразу же берется за дело. Сама Шарифат ни на что не могла сразу решиться, терялась. Свои сомнения Шарифат скрывала даже от самой близкой своей подруги Багжат.

Школа была окончена… Иногда мать называла Шарифат имена парней, отцы которых приходили сватать Шарифат, девушка отвечала:

– Я не хочу замуж, я никого не люблю!

Шарифат понимала: Багжат любит Хаджимурада, видела сердце подруги, как расстеленный перед собою ковер, и знала, какие в нем нити крепкие, а какие слабые. Она умела распутать мысли Багжат и намотать на клубок. И сегодня она наблюдала, как бледнела Багжат, если Хаджимурад подходил к Шарифат. Кто не знал Багжат близко, мог подумать, что она сегодня очень веселая. Но Шарифат видела в глазах подруги глубокую и тайную печаль.

«Что же делать! Я у нее никого ни отнимаю, но уступить ей того, кто мне дороже всего на свете, не могу». – Шарифат захватывала мастерком раствор, подкидывала, придавая округлость, потом бросала на камни, заравнивала. Смотрела со стороны – хорошо ли получилось. Убедившись, что все хорошо, брала новую порцию.

– Удивительно! – сказала Багжат. – Раствор, что я бросаю, тут же отваливается, а твой сразу приклеивается.

– Это называется, дочь моя, мастерством, – успел вставить слово Хирач, прежде чем Шарифат ответила. – Характер у работы, как у коня. Если сядет в седло новичок, конь подпрыгивает, встает на дыбы, сбрасывает незадачливого ездока. А коль пускает коня опытный джигит, конь покорно скачет вперед. Смотрите, девушки, на того парня; к чему бы он ни приложил руку, работа горит! – указал он на Ибрагима.

Горчоковец вырубал в скале паз для бревна. Из его рук выскакивали мелкие осколки, сверкая на солнце. На загорелом лбу, на бровях блестели капли пота, выцветшая на солнце рубашка из грубой ткани прилипла к спине.

Замолкли разговоры, песни, смех. Голос подавал только Хирач.

Поминутно поднимаясь на мост и по-молодому спрыгивая вниз, он приговаривал:

– И машину здесь проведет удалой шофер. Почти втрое сократился путь.

Хайрулаг кивал головой:

– Сообща и гору можно с места сдвинуть!

– Если бы раньше между аулами была такая дружба, то в молодости тебе, Хайрулаг, не было бы стыдно снимать с головы шапку! – вздохнул Хирач.

– Да, действительно, поспешил я на свет родиться, – согласился Хайрулаг.

– А почему, дядя Хайрулаг, вам в молодости стыдно было снимать шапку? – удивилась Шарифат.

– Не потому, дочка моя, что был я плешив! Нет, на моей голове волос было больше, чем у кого-либо другого. В наше время из-за всего ссорились! За горсть земли, за пригоршню воды убивали друг друга. Вот так и со мною было. Мой покойный отец построил мельницу на той стороне реки, а горчоковцы ее разрушили, утверждая, что река принадлежит только им. Вот и поднялся весь наш аул. На границе разгорелся такой бой, что не было человека, который не получил бы раны. У меня до сих пор на темени несколько шрамов. Так и повелось. Стоило нашей овце пересечь границу или, наоборот, ихнему коню очутиться на нашей земле, снова поднимались на бой оба аула.

– Почему же вы не могли жить мирно? – спросила Шарифат.

– Не знаю, дочка, не получалось! – ответил Хайрулаг.

К ним подошел Хаджимурад, прижимая к груди плоский небольшой камень.

Хайрулаг засмеялся:

– Наверное, и здесь на камне свою метку поставил. Этот тухум Хамзатовых не может не мучить камни.

– Смотри, дядя Хайрулаг! – В верхнем углу две руки тянулись друг к другу. – Это еще не готово! Только намечено.

– Значит, надо понимать так, – подмигнул Хайрулаг и повернулся к Шарифат. – Два аула в дружбе протягивают друг другу руки. Ты так думаешь, дочь мол?

Шарифат молча кивнула.

– Под ними надо написать такие строки, – заговорила Багжат:

 
Мост дружбы через горные стремнины
Соединил ущелья и хребты.
Вот так и вы, осуществив мечты,
Сердца соедините, перекинув
Друг к другу нерушимые мосты.
 

– Хорошо придумала, девушка! Выбей на камне эти слова, Хаджимурад! – посоветовал Хайрулаг.

– И мост надо называть «Мостом дружбы», – добавила Шарифат.

– Мост дружбы! Мост дружбы! – подхватила молодежь.

– Мост дружбы! Мост дружбы! – одобрительно закивали головами старики.

Хаджимурад поднял руку. Казалось, он сейчас произнесет речь. Но он запел:

 
Из стен домов высоких, словно горы,
Из стен отвесных,
Как громады скал,
Глядят мои немеркнущие годы —
Те камни,
Что когда-то я тесал.
Все камни те,
Что уложил когда-то,
Чей голос слышу потому:
«Своей несокрушимостью богаты,
Тем, что пришлись
Один ли к одному…»
 
 
Холодные,
Глухонемые камни,
Где вам, холодным и бездушным, знать —
Если б не я, то просто грудой, камни,
Булыжниками
Вечно вам лежать.
 

Хирач взял за локоть Ибрагима:

– Оставайтесь ночевать у нас, отпразднуем этот Мост дружбы.

– Правильно, дядя Хирач, они должны сегодня остаться у нас, – подтвердил Хаджимурад.

– А почему именно мы у вас должны остаться? Идемте к нам, – предложила Шарифат.

– Да, теперь до нас рукой подать! – поддержала Багжат подругу.

Поспорив, решили разойтись по своим аулам. Очень уж трудный был день! Одни с радостью, другие с тайной печалью, цибилкулцы и горчоковцы расстались.

…Наступил день отъезда Хаджимурада в институт. Приготовив хурджины, Жамалудин накануне рано лег – собирался утром проводить сына в город. А сын последний перед отъездом вечер долго не шел домой, и Жамалудин не мог заснуть. Он прислушивался к каждому шороху, ждал, не откроются ли ворота.

Хаджимурад еще на закате отправился к реке. Ему почему-то сегодня очень хотелось побывать на Мосту дружбы. Теперь это был один из самых любимых уголков. Хаджимурад даже придумал историю, которую в далеком будущем, когда здесь встанут большие мосты, вырастут фабрики, люди будут рассказывать друг другу: «В аулах, разделенных горой, жили девушка и парень, влюбленные друг в друга. Парень был умелый мастер – в его руках оживали камни, он знал их язык. А девушка была ковровщицей – в ее руках радугой светились разноцветные нитки, покорно ложась прихотливыми узорами. Они не могли жить друг без друга и, чтобы сократить дорогу между аулами, возвели здесь мост. И назвали его Мостом дружбы».

Хаджимурад шел, и перед ним со всеми подробностями возник тот день, когда они здесь работали. Везде он видел Шарифат. Вот на том камне целый день лежал ее платок. Вот цемент, нанесенный на стену ее рукой. Он прикоснулся к гладкой стене.

«Поднимусь на гору», – решил Хаджимурад.

С горы увидел Горчок, и сердце его заколотилось. Невидимая цепь тянула его туда! Молодость не знает ни расстояний, ни преград! Хаджимурад спустился с горы и, подойдя к аулу, укрылся под деревом на берегу реки, боясь, что его кто-нибудь заметит.

Наступили сумерки. Стада возвращались домой. Коровы рогами открывали ворота, мычанием звали хозяев. Умолкло блеяние ягнят – вернулись овцы. Разговоры, смех, крик, топот ног не утихали долго.

Черная бурка темноты спустилась над аулом, край она накинула и на веранду Алиасхаба. Хаджимураду хотелось думать: Шарифат, прижавшись спиной к подпорке веранды, печально глядит на гору, вспоминает о нем. Хаджимурада потянуло к дому Алиасхаба. Вдруг на веранде вспыхнул свет. Хаджимурад осторожно вскарабкался на яблоню у дома. В углу веранды у станка сидела Шарифат. Хаджимурад всмотрелся – девушка работала над новым ковром. Как и в горах, весна наступала снизу.

 
«Еще на головах гор ледяная шапка,
Цветочное платье надели долины», —
 

вспомнил Хаджимурад слова поэта. Ковер был хорошо освещен, и Хаджимурад без труда рассмотрел рисунок. На станке цвел апрель. По краю сияла зелень, а в середине были разбросаны цветы, будто их принесли сейчас из долины. Маленькие проворные руки мастерицы, казалось, рассаживали цветы и листья по снегу. Пестрые мотки нитей лежали на ее плечах и были подобны радуге, осенившей небо. А куры́, отполированная многими поколениями, ручкой отражала свет, напоминала звездочку. Снега – белые нити, таяли, всходили травы и распускались цветы. «Если так пойдет дальше, очень скоро весна завоюет вершину горы. В руках блеснут ножницы, как последняя сосулька льда, – и ковер готов».

 
И опять – зима на станке,
А весна висит на стене,
И стена уже не стена,
Так я светится волшебством…
Дар ковровщиц в доме твоем, —
 

хотелось во весь голос запеть Хаджимураду. Но он ни на минуту не забывал, что скрывается от посторонних глаз в чужом ауле на дереве.

Платок упал с головы Шарифат и лежал на плечах. Коса доставала до пола. Лицо Шарифат выражало удовольствие, губы тронула улыбка. На коленях покорно, как ручные птицы, лежали пестрые клубки.

«Если бы хоть один упал с колен, выкатился во двор. Я бы, вытерев с него пыль, отдал бы ей», – мечтал Хаджимурад.

Но клубки лежали спокойно, доверяя судьбу терпеливым рукам. Вдруг лицо девушки омрачилось, она рывком распустила цветные нитки, которые только что переплетала с белыми. Наклонив голову, о чем-то размышляя, Шарифат бросила куры и вскочила со скамьи.

– Что с тобой? – спросила появившаяся в дверях Супайнат.

– Ничего не получается! – Шарифат вдруг заплакала.

Следом за женой с газетой в руках вышел на веранду Алиасхаб. Сдвинув очки на лоб, он обнял дочку за плечи.

– Сколько раз я говорил тебе: самый удалой конь сразу не берет барьера, его тренируют годами. Ты же хочешь поглядеть на ковер и увидеть узоры. Без труда ничего не дается. Мастерство достигается не слезами, а терпением и спокойствием. «Десять раз отмерь, один раз отрежь», – не дураки так говорили, умные люди.

Шарифат заплакала еще пуще.

– Я ни к чему не способна! Не выйдет из меня мастерица.

Алиасхаб пожал плечами.

– Сегодня не получается, попробуй завтра, послезавтра обязательно выйдет! Для мастера нет предела: твоя бабушка столько лет учит других, и сама до сих пор учится. Даже морю нужен дождь, а если к нему не будут нести воду реки, оно высохнет.

Хаджимурад, ставший невольным свидетелем этой сцены, боялся пошевелиться. «Как Шарифат требовательна к себе! А я всегда в восторге от своей работы».