Текст книги "Родники рождаются в горах"

Автор книги: Фазу Алиева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 46 страниц)

Но однажды ночью вдруг случилось такое, о чем наутро шумел весь аул.

А произошло это вот как. В ту ночь Садык задержался в горах. По дороге домой он, как всегда, взглянул на речку. И то ли оттого, что там никого не было, то ли оттого, что луна светила сильно, он вдруг почти побежал к дому Халимат. Сквозь щели ворот он увидел огонек в хлеву, и тут же оттуда вышла Халимат с полной корзиной навоза. Сердце у Садыка забилось. Не соображая, что делает, он толкнул ногой калитку и вошел во двор. Халимат ахнула и уронила корзину. Садык сделал шаг навстречу. Ему хотелось сказать ей что-то хорошее, нежное, но вместо этого он, глядя в землю, проговорил угрюмо: «Я хочу тебя украсть».

Халимат сидела на корточках, собирая навозные лепешки. Услышав такие слова, она закрыла лицо руками и расплакалась. Садык хотел погладить ее по плечам, но вместо этого подхватил на руки и вынес со двора. Так и пронес через пол-аула, по пустым улицам, под ярким лунным светом. Нес неловко, отстранив от себя.

Всю жизнь он нежно любил жену, и немало семей завидовало их счастью.

А еще славился Садык своей честностью: на работе не признавал ни родственников, ни знакомых.

В подвыпившей компании обязательно кто-нибудь начинал рассказывать забавную историю про него. Особенно любили вспоминать такой случай.

Как-то Садык заметил, что его двоюродная сестра Савдат потихоньку, когда все спят, выгоняет своих коров в овсяное поле колхоза. Ничего не сказал ей Садык. А ночью, когда сестра, как обычно, выгнав коров, мирно спала, он пригнал их на ее собственный приусадебный участок, где наливалась молочным соком пшеница. Утром он разбудил Савдат, закричав под ее окном: «Поспеши, сестра, на твой участок забрались две коровы. Пока ты спишь, наверное, всю пшеницу сжевали». Савдат, конечно, сразу догадалась, о каких коровах идет речь и чьих это рук дело. Догадалась, но промолчала. А что она могла сказать? Обливаясь слезами, повела она своих злополучных коров домой, а брат еще крикнул ей в спину: «Не делай того другим, чего себе не желаешь!» С тех пор соседи еще долго просыпались по ночам от протяжного и жалобного мычания коров; запертые в хлеву, они недоумевали: почему хозяйка больше не выпускает их ночью пожевать свежего овса?

На войне Садык навсегда оставил свою былую силу. Но зато привез другое – умение кашеварить. Теперь люди удивлялись: неужели раньше без Садыка в ауле игрались свадьбы?

Вот и сейчас на свадьбе Меджида и Розы колдовал Садык у дымящегося котла. И когда перестал бить барабан и замолчала зурна, все глаза оборотились к нему. Важный, сосредоточенный, он опустил в котел свой черпак, а потом осторожно наклонил его над первой миской. И сразу же в ноздри ударил ароматный, густой, ни с чем не сравнимый запах.

Не удивительно, что гости и не заметили, когда ушла Сидрат. И только голос тети Рахимат позвал в наступившей тишине: «Сидрат, дочка, где ты?» И голос Гусейна ответил, что она ушла к больному.

Сидрат сидела в кабине рядом с шофером, прижав к себе чемоданчик, и вспоминала, вспоминала.

…Тогда еще только кончилась война. Зимой дорогу заметало сугробами в рост человека. Этот дальний аул стоял как бы отрезанный от мира. Еще с лета в него завозили керосин, сахар… И вот Сидрат шла сюда к больному чабану. Шла пешком, через перевал в морозную и звонкую зимнюю ночь. Сначала, как это всегда бывает, шагалось легко, и казалось, что все страхи преувеличены и она так, гуляючи, дойдет до аула. Но чем дальше, тем труднее. Мороз стал пробирать до костей, а пути не видно конца. И был момент, когда ей показалось: нет, не дойду. И она подумала, как ни странно, почти без страха, как найдет ее здесь, застывшую, какой-нибудь горец, а может, только весной и отыщут, когда стает снег и откроется путь. Но она все-таки дошла, ввалилась в дом вся белая, как снежный человек. Но чабана спасла. А теперь вот и машины ходят: через скалу прорубили дорогу…

Когда они приехали, мужчина, спрыгнув с кузова, протянул Сидрат руку, помог сойти. Она шла следом за ним по двору, посыпанному мелким кирпичом. Увидев больную, Сидрат побледнела. Лицо женщины, лежавшей перед ней на высоких подушках, было темным и безжизненным, сквозь трещины в губах сочилась кровь: наверное, от боли она кусала губы. Только глаза на этом неживом лице горели. Они спрашивали, умоляли, надеялись. Склонившись над ней, причитала старуха мать. А в ногах стояли три испуганные девочки, одна меньше другой. Шесть глаз, шесть черных угольков глядели то на мать, то на врача. Сидрат осмотрела больную. Медлить было нельзя.

– Затопите печь. Скорее, – скомандовала Сидрат. – У вас белый материал найдется?

– О аллах. Конечно, найдется, – засуетилась старуха.

– Две чистые простыни. Я положу кипятить. Мать и детей к соседке. А вы будете мне помогать, – сказала Сидрат, обращаясь к мужчине. – Сейчас начнем оперировать. – Она говорила строго и сухо, как командир, который отдает приказ в тот решительный момент, когда ни на размышления, ни на теплые слова нет времени.

– Нельзя ли без операции, доктор? – прошептал муж больной.

Сидрат заметила, что руки у него дрожали.

– Не дам резать мою дочь! Не дам! – заголосила старуха, бросаясь к дочери и загораживая руками ее постель. Отчаянно закричали девочки. И в этом крике четко и строго вдруг прозвучал голос больной:

– Мама, не мешай доктору, а то я умру.

– Вай, моя куропаточка! Как я могу жить без тебя? Что я стану делать с твоими сиротками? О аллах, спаси мою дочь…

Наконец она вышла и увела девочек.

И тогда Сидрат сказала, глядя в глаза мужчине:

– У нее заворот кишок. Операция не из легких. Но другого выхода нет. В больницу везти нельзя. Вы поздно меня вызвали. Ты будешь мне помогать.

Мужчина слушал ее, не перебивая. Он словно оцепенел.

– Мать сама давала всякие лекарства, а врача пригласить не додумалась, – проговорил он виновато.

Когда Сидрат со скальпелем в руках наклонилась над его женой, этот смелый чабан чуть не потерял сознание. Только требовательный окрик врача заставил его взять себя в руки. Это было единственное громкое слово: вся операция прошла в мертвой тишине. Сидрат отдавала приказания одними губами, и он смотрел на эти губы, угадывая, что ему нужно сделать.

Двое суток провела Сидрат в этом доме. Куда-то далеко-далеко отодвинулись свадьба и мысли о пустом доме, в который нужно возвращаться. Казалось, что это было давно, где-то в другой жизни. Сидрат думала только о больной, и лишь когда опасность миновала, сложила инструменты в чемоданчик и собралась в обратный путь.

Муж больной проводил ее до конца аула.

– Баркала! – сказал он на прощание, протягивая ей руку. – Не знаю, как и благодарить вас. Нет у меня ничего, кроме простого горского спасибо, – и он развел руками.

– Ценнее подарка и не бывает, – ответила ему Сидрат.

После двух суток, проведенных в доме, ей захотелось пройтись пешком. Отсюда, от перевала, уже был виден ее аул. Он лежал внизу, открытый, как на ладони. Смеркалось. Горы слабо выделялись на фоне темного неба. И только внизу в долине дрожали, переливались огни. Из-за края горы медленно выплыла луна. Большая, круглая, сияющая, она лила на землю спокойный и тихий голубоватый свет.

Сидрат подошла к реке, блестевшей серебром, и присела на камень. И сразу же возле ее ног в воду упала луна. Вода всколыхнулась. И луна, дрогнув, рассыпалась на части. Ее серебряные осколки волны подхватили и унесли. Сидрат сидела задумавшись. Что она искала здесь, на этой земле, которая каждую весну рождается заново? Может быть, она хотела еще раз увидеть, как переливаются внизу огни ее аула, и почувствовать, что она не одинока? А может быть, пыталась разглядеть тропинку, с которой началась ее жизнь?

Сидрат перевела взгляд на вершину горы, такую белую от лунного света, словно залитую молоком. Родники рождаются в горах. Реки берут свое начало там, наверху, и потом стекают вниз. У тропинки жизни человеческой тоже есть свое начало. Только она рождается внизу и постепенно карабкается вверх, туда, где цветут луга, но встречаются и колючие кустарники. Если человек честен и смел, его тропинка обязательно поднимется в гору.

Сидрат сидит у реки, и кажется, быстрые волны, что бегут у ее ног, спрашивают ее: «Скажи, откуда началась твоя тропинка?» И горянка, глядя на подсвеченные луной волны, убегающие куда-то от ее ног, отвечает тихо: «Подожди, горная река. Не спеши так. Дай собраться с мыслями. И я расскажу тебе о своей тропинке. Она началась вот здесь, на этой горской земле, и ушла далеко-далеко, в огонь и дым, чтобы потом вернуться сюда снова…»

ГЛАВА ВТОРАЯ

Шла осень двадцать девятого года. В тот год аульская беднота объединила разрозненные клочки земли в один общий участок, чтобы вместе обрабатывать его, а скот – в одну отару, чтобы вместе пасти на общественном пастбище. Так возникло товарищество. И отец Сидрат пошел чабаном в горы пасти скот.

А пятилетняя Сидрат целыми днями играла с подружками в старом ветвистом парке бывшей мечети. Осенний ветер налетал порывами, рвал с деревьев желтые листья и осыпал ими детей. За парком сквозь оголившиеся ветки просвечивало поле, свежие скирды. Пшеницу и ячмень только что убрали. А кукуруза еще стояла. Высокая и плотная, она сухо шуршала на ветру листьями.

Сидрат тянула к себе ветки ореховых деревьев, рвала орехи. Их нежно-зеленая скорлупка еще не загрубела, девочка легко разгрызала ее зубами. Маленькая Сидрат любила гоняться за опадавшими, медленно летящими листьями, собирала их в подол пожелтевшими от свежих орехов руками. А собрав, охапками снова бросала навстречу ветру, хлопая в ладоши и смеясь. Может быть, ей казалось, что это птицы, которых она отпускает на волю.

Так играла она в один из дней той осени, когда горе пришло в их семью.

В тот день за Сидрат прибежала мать. Увидя за оградой ее заплаканное лицо, Сидрат опустила подол платья – листья рассыпались – и бросилась к матери.

– Идем домой, золотце мое, – мать нагнулась, порывисто обнимая Сидрат. – Скорее, свет моих очей, скорее, – торопила мать. В глазах ее стояли слезы.

– Мама, почему ты плачешь? – спросила испуганная Сидрат.

– Просто так, золотко мое, просто так, – мать отвернулась, смахивая слезы. – Пошли скорее.

Сидрат послушно протянула матери руку. Мать шла так быстро, что девочка еле поспевала за ней. Время от времени Сидрат поднимала голову и смотрела на мать снизу вверх удивленными испуганными глазами. По тому, как спешила мать намокшей от частых дождей тропинкой, не выбирая дороги, не обходя луж, по ее странному лицу, по молчанию и вздохам, Сидрат чувствовала: что-то случилось, но спросить не смела.

Вот они свернули на свою улицу, вошли во двор. На подпорке веранды висела черная бурка: с нее стекали капли дождя. Значит, отец вернулся с пастбища. Но когда? И почему так рано? В этот момент отец вышел на веранду. Сидрат бросилась к нему: «Папа!» Но он грубо отстранил ее. Сидрат, чуть не заплакав, удивленно посмотрела на мать, потом снова на отца. Лицо матери было испуганным, глаза отца мрачно сверкали. Еще ничего не понимая, Сидрат бросилась к матери и уткнулась лицом ей в подол. Но отец больно схватил ее за руки и оттащил.

– И дочь тебе не нужна! Не видать тебе ее как своих ушей, – крикнул он.

– Омар! Ты погубил мою жизнь. Пожалей хоть ребенка, если меня не жалеешь. Отдай мне дочку, – тихо заплакала мать.

– Нет у тебя больше дочери! Она для тебя умерла. Слышишь, умерла, как и ты для нас, – кричал Омар.

– Ради дочери, Омар… Не губи ее. Ты поверил сплетням, ты испортил мне жизнь. Но дочь! В чем она виновата? Не отнимай у нее мать. Клянусь молоком, которым я ее выкормила, у меня ничего не было с Алибулатом, – глаза матери смотрели умоляюще.

– Хватит! Чтобы этого имени я никогда не слышал в своем доме. Мне все равно: было или не было. Люди о тебе говорят. А я мужчина! – Омар гордо выпрямился.

– Отдай мне дочь, Омар. О аллах! Какое зло я людям сделала, чтобы про меня такое сказать! За что? О господи! В чем я провинилась перед тобой, что ты это горе на меня свалил? – Мать перегнулась через перила, словно хотела броситься вниз.

– Мама, мамочка! – закричала Сидрат, изо всех сил вырываясь из рук отца. Но он, прикрикнув на дочь, отнес ее в комнату к бабушке. Бабушка стояла на коленях и, подняв руки к потолку, причитала. Увидев сына, она вскочила и бросилась к нему:

– Ради аллаха, сын мой, не делай этой глупости, не разрушай свое гнездо! Не верь сплетням. Люди любят делать из соломы бревно.

– Не твое дело. Сиди на своем коврике и читай молитвы, – отмахнулся Омар.

– Одумайся, сын, – молила старуха, цепляясь за его рукав. – Ты еще раскаешься, да будет поздно. Не годится мужчине верить бабьим сплетням. Жена твоя смотрела на мир твоими глазами. Разговаривала с людьми твоим ртом. Она верна тебе, Омар! Побойся аллаха! Не обижай жену!

– Срубленное дерево снова не посадишь. Я, как видно, срубил гнилое дерево.

– Дерево рубить легко, а корни? Ты подумал о дочери, сын мой? – говорила бабушка, обнимая Сидрат и целуя ее волосы.

Но Омар был неумолим.

Так к сердцу Сидрат, ясному, как июньское небо, подкралась первая гроза.

Омар, всегда заносчивый, как петух, словно ослеп от сплетен и не замечал, какую глубокую печаль посеял в глазах дочери. Суровый, неласковый, после развода с женой он стал еще замкнутее. Раньше мать, как солнышко, согревала этот дом. Теперь же он стал мрачным и холодным, словно склеп, куда не проникает солнечный луч. Даже соседки теперь избегали заходить сюда и одалживали соль или спички в других домах.

Сидрат не слышала от отца ласковых слов. Он и не смотрел на дочь. А возвращаясь с гор, молча ел на веранде свой ужин, который так же молча подносила ему бабушка, и уходил спать. Сидрат старалась не попадаться ему на глаза и только издали со страхом и жалостью смотрела из угла, как отец один за пустым столом горбится над тарелкой, как нехотя ломает хлеб и, застыв с ложкой в руках, смотрит куда-то в пустоту. Даже ходить он стал иначе, не прямо и гордо, а так, словно слышал за спиной смешки, и, не поднимая головы, воровато оглядывался из-за плеча.

Если же в доме он случайно натыкался на дочь, то смотрел на нее с упреком, словно хотел сказать: «Чего от тебя ждать? Куда прыгает коза, туда и козленок».

Только бабушка, мать Омара, ласкала внучку, да и то, когда сын уходил в горы. А при нем она и подойти к девочке боялась. Только испуганно следила за ней из угла, робко шепча молитвы.

Сидрат при отце никогда не говорила о матери. Но перед глазами ее всегда стояла женщина с золотистыми косами, с глазами цвета меда, с улыбкой нежной и робкой. Даже запах матери оставался жить в доме, и по вечерам Сидрат казалось, что вот сейчас откроется дверь, войдет мама, склонится над ней, и пушистые косы защекочут ей щеки. Тогда Сидрат начинала плакать, а наплакавшись, засыпала. И снилось ей, как они с мамой идут на речку полоскать белье. Мама одной рукой обхватила большой таз, а другой держит дочку за руку. Ее косы, золотые и толстые, как спелая кукуруза, перекинуты на грудь. Сидрат вырывается и первая подбегает к речке, прыгает по камешкам, а мать кричит ей ласково: «Сидрат, золотко мое, смотри унесет тебя речка, как я тогда без тебя буду».

И вдруг речка становится черной, набегает ветер, камешки из-под ног куда-то ускользают, и Сидрат чувствует, как быстрый поток подхватывает ее. «Мама!» – хочет крикнуть Сидрат, но в рот ей набирается вода. «Дочка моя!» – кричит мама на берегу и бросает таз с бельем. На этом месте Сидрат просыпается. И так ей горько, что и вставать не хочется. Лучше снова уснуть – тогда можно опять увидеть маму.

Однажды Сидрат играла с подружками на поляне и вдруг почувствовала, как кто-то обнял ее. Еще не видя, по запаху, по дыханию, теплому и нежному, девочка догадалась: мама!

– Солнышко мое, как же я без тебя стосковалась, – говорила мать. Глаза ее плакали и смеялись, и она все трогала дочкины волосы, щеки, руки, словно не верила, что вот она перед ней, живая…

С тех пор Сидрат только и ждала того дня, когда отец уйдет в горы. Тогда она бежала к матери: мать жила в том же ауле, только на другом конце, в доме своих родителей, где выросла и откуда уходила замуж.

Однажды, придя туда и поднимаясь по лестнице, Сидрат услышала, голос матери. Он был прерывистым. Видно было, что мать волновалась.

– Мне не нужен муж. И вообще никто мне не нужен, кроме дочери. Оставьте меня в покое, – сердито говорила она своему отцу, дедушке Сидрат.

– Если ты приведешь сюда дочь того, кто тебя опозорил, я выгоню тебя из дому! – кричал на нее дедушка. – Выходи замуж.

– Отец, мне не нужен муж. Я буду сама растить дочку, – снова повторил голос матери.

Сидрат, дрожа, остановилась на лестнице. Ей хотелось вбежать, обнять мать, нашептать ей ласковые слова. Но тут снова раздался голос дедушки:

– Пусть Омар о ней заботится! Мне его дочка не нужна.

Сидрат, словно ее ударили кнутом, бросилась бежать вниз по ступенькам. Только бы скорее, только бы подальше от этого дома, где ее не любят, где она не нужна. От этих мыслей слезы сами закапали на платье.

– Сидрат, кто тебя обидел? – услышала она знакомый голос.

Это был Рашид, соседский мальчик. Он бросил мяч, которым играл с ребятами, и подошел к ней.

– Я упала, – соврала Сидрат, вытирая слезы.

– Подумаешь, велика беда, – присвистнул Рашид и добавил, как взрослый: – До свадьбы заживет. Идем к нам, я покажу тебе самолет.

– Какой самолет?

– Такой маленький, – Рашид раздвинул пальцы, – но летает как настоящий, – и добавил с гордостью: – Сам сделал.

– И летает, как настоящий, – изумленно повторила Сидрат.

– Ну да. Пошли, – и он потянул ее за руку.

Дети вприпрыжку побежали по пыльной дороге. Детские слезы что роса на траве: быстро высыхают. Не прошло и минуты, как Сидрат с сияющим лицом, на котором засохли дорожки от слез, разглядывала машину из спичечной коробки, самолет из толстой книжной обложки.

До вечера играла Сидрат у Рашида. Забыла о своей обиде, о мрачном доме, где не ждет ее мать, о грубом отце. И о еде забыла, пока бабушка не закричала со своего двора:

– Сидрат, золотце мое! Куда ты пропала? Иди кушать!

А когда девочка, наигравшись досыта, уходила, Рашид сказал:

– Приходи и завтра. Я тебе свои книжки покажу. Придешь?

– У тебя и книжки есть? – сияя радостью, спросила Сидрат.

– Конечно, я же в школу хожу.

– Ты и газету можешь читать? Как мой папа? – удивилась Сидрат.

– Вот смешная, – захохотал Рашид. – Я же учусь в третьем классе.

– Я тоже хочу… читать, – робко прошептала Сидрат.

Счастливая, пришла она домой. На гвозде висела черная бурка отца. Сидрат сразу все вспомнила – и схлынула радость. За столом спиной к ней сидел отец и ел. На скрип двери он оглянулся и молча из-под лохматых бровей посмотрел на дочь. От этого взгляда Сидрат съежилась и, опустив голову, как виноватая, прошмыгнула в свою комнату и юркнула под одеяло.

Она еще не спала, когда раздался резкий стук в дверь. Сидрат вздрогнула: она теперь всего боялась. Сквозь приоткрытую дверь она увидела, как на веранду вошел высокий мужчина с кнутом в руках. Это был учитель из соседнего аула – Алибулат.

Омар в это время чинил чарык. На стук он поднялся и положил чарык на табуретку. Из-под густых бровей на гостя по-волчьи смотрели его узкие глаза. Ударяя себя по коленям кнутом, Алибулат сказал:

– Омар, я слышал, из-за меня у вас в доме раздор. Если я сделал что-нибудь, недостойное горца, объяснись со мной, как мужчина с мужчиной. А то, что ж ты делаешь, веря женским сплетням…

– Не спеши. Настанет день, отомщу и тебе, – мрачно пообещал Омар. – Долг не пропадает, кровь не высыхает. Слыхал, как говорили в старину?

– Ты мне, Омар, ничего не должен. Пусть мать проклянет то молоко, которым меня вскормила, если у меня было что плохое к твоей жене. Я ее встретил на дороге с тяжелым мешком на спине и решил помочь – положил мешок на свою лошадь. Только и всего. И ты на моем месте поступил бы так же.

Губы Омара искривились в усмешке:

– Кто же мешки будет таскать, кроме ишаков и женщин? – Он захохотал, а потом, оборвав смех, крикнул: – Ну, хватит. Я ее выгнал. А если тебе жалко, можешь подобрать. Ишь ты, мешок тяжелый несла. Может, будешь содержать, как царицу. Пожалуйста! – глумился Омар, приближая свое лицо к лицу Алибулата.

– Ты с ума сошел! – вскрикнул Алибулат, отступая, и снова ударил себя кнутом по коленям.

– Ничего, у тебя ума займу, – издевался Омар.

– В чем же виновата твоя жена? Разве можно так легко разрушать семью? – не сдавался Алибулат, но голос его уже звучал растерянно.

– Я не расспрашивал, в чем она виновата. Без ветра соломинка не качается, и дыма без огня не бывает. Настанет день – отомщу и тебе. А сейчас, дорогой гость, закрой дверь с той стороны.

– Ну что ж, – вздохнул Алибулат, – если ты хочешь, я готов встретиться с тобой. Но мне жалко Зулхишат. Она ни в чем не виновата.

– Не виновата, говоришь? – лицо Омара перекосилось. Глаза налились кровью. – Она опозорила меня и себя!

– Нет, это ты стараешься опозорить ее, поверив злобным сплетням.

– Тогда иди, смой ее позор. Что же ты стоишь здесь?

– Ну что ж. Придется так и сделать, – ответил Алибулат, – хотя у меня и в мыслях такого не было. – С этими словами он вышел. И скоро Сидрат услышала затихающий цокот копыт. А отец со злостью воткнул шило в старый чарык.

За стеной зашептала молитвы бабушка.