Текст книги "Родники рождаются в горах"
Автор книги: Фазу Алиева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 28 (всего у книги 46 страниц)
– Не плачь, Шарифат, завтра при свете солнца все будет выглядеть иначе, – Супайнат вздохнула.
Алиасхаб выключил свет. Все – и отец, и мать, и дочь – ушли в комнаты. И Хаджимураду почудилось, что умерла весна, которая только что играла живыми красками.
«Пойду и я», – решил он, но в тот же момент дерево вздрогнуло – кто-то подошел и оперся спиной о ствол. Хаджимурад узнал Ибрагима. «Тоже явился на нее посмотреть, каждый вечер, наверное, ходит сюда», – со злостью подумал Хаджимурад. Ибрагим отошел от ствола и начал прохаживаться под деревом.
Послышалось тарахтение мотоцикла. Ближе… Ближе.
– Что, Ибрагим, опять птичку ловишь? – услышал Хаджимурад насмешливый вопрос Багжат.
– Ну тебя! – махнул Ибрагим рукой и зашагал вдоль улицы.
– Что ты все молчишь, следишь издали? Надо решительно наступать, – прокричала Багжат в след уходящему Ибрагиму и стала заводить мотоцикл.
– Вуй, опять ни с места! Ибрагим! Куда ты? Не поможешь ли мне?
Ибрагим вернулся. – Ты меня учишь! А сама каждый вечер ездишь посмотреть на его аул. И так поздно возвращаешься домой.
– Что ты, Ибрагим! Я любуюсь нашим мостом!
– Нужен тебе этот мост, как мне молитва! Обе вы сохните по этому каменщику!
– Ну, Ибрагим, ты нас на свой аршин не мерь! Никто мне не нужен! – вздохнула Багжат.
– Ничего ты, Багжат, скрывать не умеешь. Все у тебя на лице написано.
– Ну что ж, Ибрагим, и сохну! Кто мне может запретить любить?!
– И мне тоже никто, Багжат!
Хаджимурад сидел, затаив дыхание. Сердце его колотилось. Он невольно радовался подслушанному разговору, хотя ему было стыдно. «Багжат ездит взглянуть на мой аул!» Ему показалось на мгновенье, что не ради Шарифат, а ради Багжат пришел он сюда сегодня. Испугавшись этих мыслей, он посмотрел на веранду Шарифат. «Обе вы сохнете по этому каменщику», – снова услышал он слова Ибрагима. Значит, и Шарифат…
– Ну, ладно, Ибрагим, займись мотоциклом! – Багжат прервала размышления Хаджимурада.
– Если ты так отчаянно будешь каждый день искать орла, то мотоцикл выйдет из строя, – в голосе Ибрагима слышалась насмешка.
– Ничего, Ибрагим, на днях уеду в город. Тогда все кончится.
– Может быть, только там и начнется. Если я не ошибаюсь, этот петух тоже едет поступать в строительный институт.
– Он совсем не петух, Ибрагим…
– Я завидую ему! У него такая защита. Ты готова выцарапать мне глаза!
– Лучше будем говорить о мотоцикле.
– Я его исправил…
– Спасибо!
До Хаджимурада донесся удаляющийся треск мотоцикла.
Ибрагим бросил последний взгляд на веранду и исчез в темноте.
Хаджимурад спрыгнул с дерева, дважды обошел дом Шарифат. Поднялся к кладбищу. При ярком свете луны рассматривал памятники. Дольше всего он постоял у камня, где над умирающим лебедем склонили голову орлы.
Ему было жаль Багжат. Она возникала перед ним печальная и веселая одновременно. Он замедлил шаг, хотел вернуться, но тут же представил себе другую – Шарифат. «Что я за человек, думаю то о Шарифат, то о Багжат. Никого я, наверное, не люблю. Все это воображение одно?!»
На мосту он сел на камень. «А зачем я собрался учиться? Мне надо работать. Разве я не умею строить? А если чего и не знаю, отец научит. Не поеду я! Пять лет потратить. За это время сколько я смогу построить. И отец не останется один. Вот Шарифат никуда не собирается. Совершенствует свое мастерство дома. Нет, я тоже не поеду, буду работать вместе с отцом, построю дома, школы, больницы, ясли. И на стенах оставлю наш родовой герб». Перед глазами Хаджимурада возник старинный знак рода Хамзатовых, знаменитых мастеров и умельцев.
Он очень поздно вернулся домой и заявил отцу, что учиться не поедет. Жамалудин возразил, что никогда на это не согласится. Хаджимурад недовольный отправился спать.
XIII
Всего лишь месяц учился Хаджимурад в институте. Не мог привыкнуть к городу, новым друзьям, скучал не аулу. Ему порой чудилось, что он слышит стук молотка о камень, видит натруженные руки отца. Ночами ему снились старики соседи, особенно часто почему-то Хирач. Вставал Хаджимурад неохотно, шел на лекции мрачный.
Часто бегал на стройки, но ему не нравилось, что в городе стены кладут из кирпича. Однокурсники считали Хаджимурада замкнутым. Он действительно мало с кем разговаривал.
Однажды на центральной площади города столкнулся с Багжат, несколько раз заходил к ней. В одну из встреч Хаджимурад поделился с Багжат: он хочет учиться на заочном отделении. Багжат сразу же с грустью подумала: «Хаджимурад не может жить без Шарифат».
Багжат и Хаджимурад некоторое время не встречались, а потом она узнала, что он перевелся на заочное отделение и уехал в аул.
Жамалудин три дня ходил сам не свой: сердился на сына, и только после того, как Хаджимурад поклялся хорошо учиться заочно, Жамалудин постепенно оттаял. В глубине души он обрадовался приезду сына. Его трогала привязанность Хаджимурада к родовому мастерству. А когда он рассказал, как скучал без отца, Жамалудин решил, что вправе гордиться сыном.
Где-то в глубине души у Жамалудина всегда таилась боязнь: вдруг Хаджимурад в городе станет артистом. Голос-то у него необыкновенный. Но в институте о даровании Хаджимурада никто и не знал.
Теперь Жамалудин ходил на работу вместе с сыном, хотя Хаджимураду отвел только роль помощника. Жамалудин будто даже помолодел, так приятно было ему сознание, что сын всегда рядом.
Хаджимурад работал старательно, а вечерами сидел за учебниками.
Отправлялся в город на сессию Хаджимурад всегда с аэродрома около аула Горчок. Тем же путем и возвращался. Ссылался на то, что оттуда ему удобней добираться до дому. Хаджимурад заранее сообщал Шарифат день приезда, и девушка встречала его у родника.
Так было в этот раз. Еще из окна самолета, идущего на посадку, он заметил вдалеке Шарифат. Выйдя из самолета, Хаджимурад подождал, пока пассажиры рассядутся в автобусе, а сам, стараясь остаться никем не замеченным, бегом спустился с косогора.
«Подожду, пока он подойдет, подожду, подожду», – повторяла про себя Шарифат. Но ноги сами понесли ее навстречу Хаджимураду.
– Ты давно здесь, Шарифат? – улыбнулся Хаджимурад, поставив чемодан на землю.
– С самого утра!
– Я тебя заметил еще из самолета! А до того… Знал, что ты придешь, но боялся, вдруг…
– А если бы меня не было, ты сразу бы пошел домой?
– Нет, подождал бы!
Они медленно шли по полю, рассказывая друг другу новости. Дойдя до «тропинки расставаний», они оба вдруг молча замерли.
Хаджимурад поставил чемодан на камень, поднял крышку, достал и протянул Шарифат пеструю косынку.
– Что это? – девушка вспыхнула.
– Тебе в подарок. Я никогда не покупал женских вещей. Поэтому не умею. Багжат помогла выбрать.
– Спасибо, Хаджимурад! Я только от отца получала подарки. Подруги иногда хвастаются: брат вернулся из города, привез платок или туфли, а меня берет зависть.
Она накинула косынку на плечи.
– Мне было так приятно получить от тебя носки и варежки, – сказал Хаджимурад. – Десять раз в день открываю чемодан. Отец надо мною смеется: «Что ты на эти носки и варежки молишься и днем и ночью?»
– Нитки остались от ковра, вот я связала тебе и…
– И еще кому? – помимо воли вырвался вопрос у Хаджимурада.
– И отцу! – ответила Шарифат, вскинув на Хаджимурада удивленные глаза. Она сразу поняла, что Хаджимурад подумал об Ибрагиме.
– Он пишет тебе?! – спросил Хаджимурад.
– Кто он? – Шарифат продолжала делать вид, что не понимает волнения Хаджимурада.
– Ну, твой телохранитель!
– Иногда ты говоришь такие глупости! – Шарифат уклонилась от ответа. – Поговорим о другом.
…Жамалудин знал, почему сын приезжает на аэродром в чужой аул и оттуда пешком идет домой, почему задерживается, но упрекнуть Хаджимурада не решался. Даже намека не позволял себе: жду, мол, тебя, хочу знать результаты экзаменов, а ты домой не торопишься. Больше всего Жамалудин боялся, что девушка из чужого аула в один прекрасный день не отпустит от себя Хаджимурада. Пусть в конце концов он и женится на Шарифат. Не все ли равно, на каком дереве созрело румяное яблоко. Но мужчина должен привести невесту в дом отца. Горец не может уйти жить к жене в другой аул. Давно уже хотел поговорить Жамалудин с сыном по душам, но все не решался. Он знал, что Хаджимурад очень впечатлительный и обидчивый. Разговор откладывался со дня на день. Вернувшись из города, Хаджимурад в свободное время лазал по скалам, бродил по горам и долинам. Отца радовала такая любовь сына к родным местам. «Нет, трудно будет кому-нибудь оторвать его отсюда! Это дерево с крепкими корнями!» – много раз решал Жамалудин, но потом его вновь одолевали сомнения.
Однажды Хаджимурад привез на чьей-то машине найденный им камень. По утрам Жамалудина будил ровный стук молотка. «Опять памятник! Никак не откажется от этой мысли… – думал Жамалудин. – Надо сказать правду… Время идет вперед. Были разговоры, а теперь – дело».
В свое время не учел Жамалудин, что одно необдуманное слово повлечет за собой столько последствий. Подрастая, Хаджимурад без конца спрашивал: «Где похоронена мать?» Жамалудин однажды показал ему заброшенную могилу на краю кладбища. И много необдуманных слов сказал сыну. Далек он был от мысли, что все так вот повернется.
«Теперь невозможно придумать что-то другое. Объявить, например, что мать убита на фронте. Прошлый раз строительство отвлекло Хаджимурада от работы над памятником…»
Хаджимурад учился в десятом классе, когда было решено выстроить новую двухэтажную школу. Но у колхоза было немало и других дел.
После сдачи весенней сессии Хаджимурад вернулся студентом второго курса заочного отделения строительного института; стены школы поднимались чуть-чуть выше фундамента. Полевые работы, небывалый урожай – опять колхозу не до школы! Директор Наби ежедневно ссорился с председателем колхоза. Ничего не помогало. Наби пришел в дом Жамалудина, когда Хаджимурад начал работу над памятником. Сперва хитрый Наби завел разговор о Мосте дружбы, похвалил инициативу Хаджимурада, а потом пожаловался: строительство школы затягивается, некому работать. Намекнул: старшеклассники, приехавшие на каникулы, студенты – большая сила.
Хаджимурад понял, о чем говорит Наби. Он собрал всех в школьном дворе. Выступил Наби. Ребята поняли: новая школа аулу необходима. Если всем взяться, то основные работы можно закончить к осени. И Хаджимурад тут же при всех дал слово приложить все силы, чтобы это было именно так. В тот же вечер ему снова пришлось отложить работу над памятником.
На следующее утро Хаджимурад побежал в соседний аул, где Жамалудин выполнял по заданию своего колхоза срочную работу и иногда ночевал.
Издали увидев бегущего к нему сына, Жамалудин понял: Хаджимурад опять что-то придумал. «Скорее всего новая идея с памятником», – без особого удовольствия решил он. Он спустился со стремянки и, вытирая руки забрызганным фартуком, пошел навстречу сыну.
– Отец! – издали крикнул Хаджимурад, подходя близко. – Ты знаешь, что произошло…
Жамалудин внимательно выслушал рассказ Хаджимурада о школе.
– Полезное дело задумали! – одобрил он.
– К твоему приезду я постараюсь закончить фасад, а боковые стены пусть другие кладут. Я еще что-то придумал, расскажу потом…
– Пора бы тебе за ум взяться. С годами все эти «придумал» должны пройти.
– Разве придумывать плохо, отец?!
– Нет, но ты все петушишься да хвастаешься. Хвастун – последний человек. Одной рукой в ладоши не хлопнешь, Хаджимурад! Все, что делаешь сам, считай общим!
– Ты меня поучаешь, а я уже вырос, – ответил Хаджимурад и ушел обиженный.
С утра до вечера на площади кипела работа: строилась новая школа. И сам директор и преподаватели суетились тут же.
Жамалудин твердо знал: его сын стал настоящим мастером-каменщиком, волноваться за него нечего. Но как бы там ни было, строительство школы было первой самостоятельной работой Хаджимурада. И такая ответственность – ведь здание будет на глазах у всех. Жамалудин беспокоился, он теперь каждый вечер приходил в аул, придирчиво рассматривал часть стены, выложенную Хаджимурадом за день. Но каким бы взыскательным к сыну ни был Жамалудин, он видел: стены, возводимые Хаджимурадом, ровнее и красивее, чем те, что строили другие мастера.
«Рука его окрепла… Вот выдержки только пока не хватает…»
Однажды Жамалудин, днем возвращаясь из чужого аула, еще издали увидел сына. Хаджимурад в старом отцовском пиджаке, в кепке, надетой козырьком назад, ловко орудовал мастерком. Всегда суровый и сдержанный Жамалудин тут растрогался. Ему почудилось, это не сын его Хаджимурад, а сам он, молодой и сильный, строит новое здание школы. «Все, все перенял у меня. Так же набок склоняет голову, так же натягивает кепку задом наперед, так же небрежно завязывает фартук. И руки у него совсем как мои!»
Жамалудин подошел к Наби, стоявшему неподалеку. Ему очень хотелось услышать от директора: «Как похож на тебя Хаджимурад. Он унаследовал твои повадки!» Краем глаза, увидев, что пришел отец, Хаджимурад принялся работать еще старательнее. Не было большей награды Хаджимураду, чем увидеть отца довольным. Жамалудин в глаза никогда не хвалил сына, но бровь его поднималась дугой.
– Хорошего сына ты вырастил, Жамалудин, таким сыном можно гордиться! – сказал Наби, как бы угадывая желание отца.
– Не один я вырастил, Наби, – сдерживая радость, отозвался Жамалудин. – Он больше с вами бывал, чем со мной. Спасибо школе!
И тут же отец услышал голос сына.
– Из камня крови не выжмешь, клади плотнее! – сказал Хаджимурад напарнику.
Жамалудин улыбнулся про себя: «И слова мои он перенял! Недавно еще я ему самому так говорил!»
– Я целиком в твоих руках, директор. Сегодня кончил работу. Ни по какому договору колхоза и сельсовета никуда больше не пойду, пока не будет закончена школа, – заявил Жамалудин.
Ночью Жамалудина разбудил взволнованный голос сына.
– Отец! Отец!
– Что тебе, сынок?
– Дождь идет!
Не разобрав, в чем дело, Жамалудин вскочил с постели. Блеснувшая молния осветила Хаджимурада. Жамалудин испугался; никогда он не видел на лице сына такого горя.
– Иях! – сказал он, нащупывая ногами в темноте ботинки. – Дождь идет. Слышу. Ну и что?
– Страшный ливень, отец!
– Это в порядке вещей, то дождь пойдет, то солнце засветит. Зачем из-за этого поднимать тревогу?
– Стена-то не закончена. Дождь ее размоет!
– Ах вот что! Если ливень за ночь размоет стену, грош цена этой стене! А если дождь зарядил надолго, то что-нибудь придумаем. Спи спокойно и дай мне выспаться!
Жамалудин снова лег.
Тишину нарушал только ровный шум дождя. Вдруг Хаджимурад услышал смех Жамалудина. Хаджимурад поднял голову.
– Отец, ты еще не спишь?
– Нет, ты тоже, я слышу, не спишь?
– А почему ты смеешься?
– Я вспомнил одну историю, что рассказывал мне отец, прости бог его грехи. У трудолюбивого отца рос сын лентяй. Ничем он не дорожил, ничего не ценил. Отец пытался приучить сына к труду. Отчаялся. Однажды сказал ему: «Коли ты сам не будешь работать, я кормить и одевать тебя не стану». Но мать жалела единственного сына. Она дала ему денег и сказала: «Вечером, когда отец придет домой, скажи, что сам их заработал». Сын так и поступил. «Мне не нужны заработанные тобою деньги. Я просто хочу приучить тебя трудиться», – сказал отец и бросил деньги в огонь. И на другой день все произошло так же. И на третий. И на четвертый. Наконец мать сказала сыну: «У меня нет больше денег! Отец, видимо, догадался в чем дело, иначе бы так не поступал. Надо тебе самому работать». Что же сыну оставалось делать? Вечером он приносит домой заработанный рубль. Отдал отцу. Тот, как всегда, швырнул его в огонь. Сын голой рукой выхватил бумажку из огня. «Я собственным горбом заработал этот рубль!» – крикнул он. «Я тоже собственным горбом зарабатываю деньги», – сказал отец. Горцы говорят: копейка, заработанная своим трудом, дороже чужого рубля… Сколько раз на стены, не законченные мною, лил дождь и я ходил сам не свой. А ты спал спокойно. В первый раз ты самостоятельно выложил стену, и от того, что небо закрыла туча, сам не спишь и другим не даешь!
– Ты прав, отец! Раньше до меня это не доходило, – вздохнул Хаджимурад.
– Не беспокойся, сынок, такой дождь не опасен. Он помогает затвердеть раствору между камнями.
Прерванный сон, говорят, не догонишь, хоть скачи за ним на вороном коне. Хаджимурад больше не мог заснуть – по крыше, как удалой танцор, плясал ливень.
«Все усиливается!» – Хаджимурад повозился в темноте, осторожно вышел.
Жамалудин тоже не спал. «Куда это он отправился в такую грозу? Как бы не простудился!» В тот же момент отец услышал знакомый скрип двери в рабочую комнату сына и сразу успокоился. Стена против окна Жамалудина осветилась – Хаджимурад повернул выключатель. До ушей Жамалудина донесся удар камня о камень. «Если вздумается ему достать звезду с неба – взберется на самую высокую гору и попытается!» Жамалудин, накинув на плечи бурку, вышел. Осторожно заглянул в окно рабочей комнаты.
Хаджимурад склонился над камнем, прикрыв колени брезентовым мешком. Одной рукой орудовал молотком, другой нажимал на долото.
«Вах, два дня назад камень был еще нетронутым. Что он ночами не спит?»
Хаджимурад вскочил, взял из банки гвозди, с табуретки – лист бумаги и прибил его к стене. Отошел, полюбовался издали.
– Ого! Теперь хорошо! – сказал он вслух, будто делясь с кем-то впечатлением. – Хорошо придумано! Отец обрадуется!
«Он все что-то добавляет к родовому гербу», – Жамалудин распахнул дверь.
– Отец! Я не дал тебе сегодня спать! Но я все время думаю. Пускай все поколения, которые будут учиться в нашей школе, увидят наш родовой герб. Я его совершенствую.
От слов сына мурашки забегали по спине Жамалудина. Он прищурился, глаза стали узкими и злыми: «Не отходит никак от своего «я».
Под гербом Жамалудин заметил две буквы «Х. Х.».
«Его имя, оказывается, должно стоять под родовым гербом. Ни прадед его, ни дедушка, ни отец до этого не додумывались». Жамалудин вконец разозлился. Сын не замечал этого. – Правда, отец, хорошо?
– Вижу! – ответил Жамалудин, с натугой кашляя. – Хорошо, все хорошо, сын мой, но одного я не понимаю, что означают две буквы «Х. Х.»?
– Хамзатов Хаджимурад – это звучит гордо, стен! – крикнул Хаджимурад, радостно блестя глазами.
– Может, и звучит – я не знаю! Но герб наш никто никогда своим именем не подписывал. И земной шар в гербе – это уже лишнее. И нескромно.
– Так ведь я сам это придумал! – заявил Хаджимурад.
– Ты считаешь, что твой прадед не сам придумал родовой герб? А может быть, все стены, отмеченные этим гербом, тоже сами выросли? Без труда, как травы и цветы? Если тебе, Хаджимурад, позарез нужно выделиться – дело твое. Но знай, дерево без корней сохнет. А кулак сильнее пальца, как силен бы палец ни был.
– Самолету, отец, дается имя человека, который его создал.
– Не на холодных камнях и стене надо высекать имя, а в горячих сердцах людей. Оттуда их стереть ничто не сможет. Имя твоего прадеда – хорошего мастера – с уважением произносят люди. Именно потому, что его они помнят.
Пыл Хаджимурада угасал. Он карандашом зачеркнул буквы, резинкой стер изображение земного шара.
– Вот так и ладно, сынок. Мастерством ты владеешь. Надо обтесывать не только камни, но и характер. Как ты теперь хочешь поступить с этим камнем?
– Я хочу положить его в стену школы. Для памятника матери я еще поищу в горах. Но не успею до экзаменов, я обещал ведь к осени выложить стены.
– Хорошо, сынок! Только много ты хвалишься, забываешь мои слова. – Жамалудин закрыл за собой дверь.
– Дурак я! – вслух сказал Хаджимурад. – Зачем поставил свою подпись? Да еще и земной шар решил прибавить. Хорошо, что у меня такой отец, иначе бы опозорился перед всеми! Что сказали бы дядя Хирач, Хайрулаг? Хамзатов Хаджимурад! Кто это такой! Начинающий рабочий и только!
Хаджимурад положил в угол долото и молоток и отправился спать. Но и во сне он видел себя у строящейся стены школы. Лил дождь, от грома содрогалась земля. Огненные кнуты молнии разрывали небо на куски. «Стена испортится! Моя стена!» – Хаджимурад бегал, с мольбой простирая к небу руки.
Но вокруг как будто все вымерло. Никто не откликался на голос Хаджимурада. Ударил гром, стена школы превратилась в кучу камней.
– Стена рухнула! – завопил Хаджимурад. И вдруг на фундаменте дома вырос нежный цветок на длинном гибком стебельке. Лепестки его переливались разными красками, он покачивался, как бы кланялся Хаджимураду. Ничего красивее не приходилось ему видеть. Хаджимурад протянул руку к цветку, но рядом зашипела черная большеголовая змея… Она, высунув язык-стрелу, обвилась вокруг цветка.
Хаджимурад подпрыгнул, сорвал ветку вспыхнувшей молнии и махнул ею перед глазами гадины. Испуганное огненным кнутом чудовище соскользнуло с цветочного стебля и бросилось на Хаджимурада. Он не отступал, размахивая длинным сверкающим кнутом. Удары сыпались на змею, она извивалась в предсмертных муках и наконец издохла.
«Подарить бы этот цветок Шарифат», – подумал Хаджимурад, и девушка как из-под земли появилась и встала рядом. Хаджимурад сорвал и протянул ей цветок.
– Оставь себе, Хаджимурад! Он тебе больше пригодится. Это твое мастерство. Берегись черных змей! – Отойдя немного от Хаджимурада, она крикнула: – Наша стена рухнула! На помощь! На помощь! – И в тот же момент появились десятки рук. Стена вырастала из фундамента, как прежде. Дождь перестал, и солнце засияло. Шарифат на глазах Хаджимурада превратилась в белую голубку и, взмахнув крыльями, полетела к солнцу.
– Шарифат! Подожди! Подожди! – позвал Хаджимурад и проснулся от своего крика. В окно глядело солнце.
Весь аул работал на постройке школы, и к осени стены были подведены под крышу и с одного из камней глядел родовой герб рода Хамзатовых. Все считали это справедливым.
В один из дней, наскоро позавтракав, Жамалудин шел к школе. Незнакомый ему старик остановил мальчика, пробегавшего мимо:
– Кто это так мастерски выложил стены?
– Это, дядя, наш Хаджимурад и его отец!
– Хаджимурад? О таком мастере из вашего аула я не слышал.
– Он сын каменщика Жамалудина!
– А-а, сын Жамалудина! Я сразу же подумал, глядя на этот камень с молотком: скорее всего кто-нибудь из рода Хамзатовых здесь работал. Хамзат умел вызвать к жизни мертвый камень! Камень пел под молотком Хамзата.
– Ты знал Хамзата? – спросил мальчик.
– Знал. И о Жамалудине слышал. Но у этого мастера руки не хуже, чем у Хамзата. Кто он – Хаджимурад?
– Студент. Учится в строительном институте заочно.
– Знание орошает корни его мастерства, дай бог ему здоровья!
Старик пошел своей дорогой.
Жамалудин постоял, глядя ему вслед. Сердце ликовало от радости и гордости. «Не пропали даром мои усилия. Хаджимурада незнакомые признают мастером из рода Хамзатовых».
Однажды поздним вечером отец и сын сидели за ужином.
– Отец, все готово, – сказал Хаджимурад. – Завтра хочу отнести камень на кладбище. Мне понадобится помощь.
– Зачем откладывать на завтра? – спросил Жамалудин. – Я свободен. Отнесем сегодня же. – «Падающий с высоты горы готов ухватиться за колючий куст», – промелькнуло в его голове.
– Мне бы не хотелось, чтобы ты помогал. Найду кого-нибудь помоложе.
– Не понимаю, почему ты против! Мы вдвоем отлично дотащим. Ты же хочешь удивить людей! Утром увидят такой памятник, сколько будет удивления и восторга. – Жамалудин решил сыграть на слабых струнах сына.
– Это правильно, отец! Идем сейчас же, – сказал Хаджимурад. Но тут же разочарованно добавил: – Шарифат и Багжат хотели приехать помочь. Я сегодня бы им написал.
– Ты думаешь без них земля не станет держать памятник? Как на свадьбу, девушек из чужого аула приглашаешь! – сказал Жамалудин резко.
– Я хотел с ними встретиться, а потом полететь в город, – говорил Хаджимурад, разыскивая в углу веревки. – У меня сессия на носу.
– Завтра же утром и уедешь! Конечно, сдавать экзамены надо в срок. А ты еще говорил, что не достал нужной книги. Чем раньше ты приедешь в город, тем лучше подготовишься к экзаменам! – Последние слова Жамалудин сказал тоном приказа.
– Да, ты прав, отец. Я должен ехать, Багжат из города не смогла мне привезти учебник. Говорит: в библиотеке на руки не выдают.
Жамалудин решил, что судьба идет ему навстречу. Ночью они поставят памятник, утром он проводит сына. Хаджимурад вернется домой после зимней сессии. Не так уж скоро – соседи забудут о загадочном появлении памятника на безымянной могиле.
– Посмотри, отец, сегодня полная луна! – сказал Хаджимурад, разводя цемент. – Представь, как утром все будут удивляться. Словно в сказке, за одну ночь вырос памятник.
– Да, да, сын мой! – говорил Жамалудин, ограждая могилу обтесанными Хаджимурадом камнями.
– Шарифат и Багжат тоже будут удивлены!
– Вот этого я не понимаю, Хаджимурад! У тебя на устах две девушки, кто они тебе? Как это все называть? Вы ведь взрослые люди!
– Шарифат – ковровщица, а Багжат – ее подруга, учится в медицинском институте.
– Я тебя не о занятиях этих девушек спрашиваю. Хочу знать, кто они тебе.
– А ты считаешь с двумя девушками нельзя дружить?
– Дружба! – поднял голову Жамалудин. – Ты знаешь, какой бывает конец у такой дружбы? Если ты любишь девушку, надо открыто сказать отцу, чтобы он пошел сватать ее. А игра в прятки…
– Надо же, отец, получить ее согласие, а потом сватать! – Признаться отцу в наболевшем помогла ночь. Может быть, ночная тишина виновата в том, что человек становится смелее.
– Вижу, на тебя уже накинуты поводья, – Жамалудин ударил по камню молотком. – Но понять не могу, от которой ты ждешь согласия. То ты радуешься, что Багжат послала тебе книги. То летаешь над землей, получив от Шарифат письмо.
Хаджимурад смутился.
– Обе они хорошие, отец.
– Ты ждешь согласия от Шарифат? – допытывался Жамалудин.
– Отец, у тебя бывало в молодости, что ты любил двоих сразу? То есть иногда сам не понимал, кого ты любишь? Мне хочется видеть и ту и другую.
Хаджимурад и Жамалудин старались не смотреть друг на друга. Это был первый разговор о любви между ними.
– Нет, сынок, со мною так не бывало. Я не понимал и не понимаю любовь, которую можно делить между двоими.
– Скажи, отец, ты очень любил мою мать? – Хаджимурад наконец поднял голову и встретился глазами с отцом.
– Да, сынок, очень! – Жамалудину теперь самому казалось, что он крепко любил мать Хаджимурада и именно здесь она похоронена.
– Как ты мог продолжать жить после ее смерти? Я бы, наверное, умер вместе с любимой.
Жамалудин вздохнул.
– Человек все в силах перенести, любую беду. Я жил ради тебя, сын мой!
– Мать моя тоже тебя любила? – продолжал расспрашивать Хаджимурад.
– Конечно. Счастье нельзя построить на односторонней любви. А как к тебе относится твоя избранница? – Жамалудин вопросительно поднял брови.
– Не знаю, отец! Думаю, что…
– Это как раз и надо знать, сынок, – перебил Жамалудин Хаджимурада. – Думать здесь нечего.
Могила, которая так недавно выглядела заброшенной, преобразилась. Ровно отесанные камни легли вокруг ограды. Ночью не было видно, что камни выкрашены голубой краской. Зато рисунок на памятнике выделялся очень рельефно: дерево в цвету со сломанной ветром веткой. В гнезде птенец с открытым клювом и рядом умирающая птица-мать. А над птицей, как бы бросая на нее тень своих крыльев, кружил орленок.
Внизу у основания памятника Хаджимурад высек слова:
У сироты, у твоего птенца,
Окрепли крылья,
Выросли упрямо —
Он беркутом взлетает в небеса.
Спокойно спи и не тревожься, мама!..
Отец и сын медленно шли домой.
– Жаль, что у тебя не сохранилось маминой карточки, – вздохнул Хаджимурад. – Я ведь даже не знаю, как она выглядела.
– Не до карточек было в то время, сынок. Но если бы знал я, что так получится, конечно, подумал бы и об этом. Говорят: «Если бы знал, что сорвусь с кручи, подстелил бы шубу».
– Мы с тобой живем хорошо, – сказал Хаджимурад. – Если бы мама была жива, какая бы у нас была счастливая семья!
Жамалудин увел разговор в сторону.
– Семья, семья! Советую тебе подумать и все взвесить, прежде чем жениться. Одной любви мало. Надо хорошо узнать, кого любишь, что за человек. Вода делает из шерсти войлок, жена подчиняет себе мужчину.
Хаджимурад засмеялся.
– Я не завидую тем мужчинам, которые подчиняются женам.
– Напрасно смеешься, Хаджимурад! Не сам я придумал эти слова. Поговорку много лет назад сложили наши предки. И не даром. В далекие времена каменщик рыл фундамент. Лопата звякнула, ударившись о железо. Каменщик нашел маленький сундучок, довольно тяжелый. Думая, что в нем золото, каменщик потихоньку от друзей отнес находку домой, тщательно закрыл окна и двери. Откинув крышку сундука, нашел сложенную вчетверо бумагу. Каменщик разозлился – почему какую-то бумажку прятали с таким почетом? Развернув бумагу, он увидел искусно нарисованные два цветка. Из одного высовывалось жало змеи, над другим летала пчела. Каменщик долго ломал голову над смыслом нарисованного, разгадать так и не смог. Обратился за советом к друзьям. Никто ничего подсказать ему толком не сумел. Каменщик брел от аула к аулу, всех спрашивал – и старых и малых. Почему у одного цветка змеиное жало, а над другим кружится пчела? Наконец нашелся добрый человек, сказал каменщику, что в далеком ауле живет древний старик, который все знает, все может объяснить. Каменщик добрался до высокогорного аула, постучался в дверь. На стук вышли двое: старуха и старик, такие старые, что казалось – дунет ветерок и они рассыпятся в пыль. «Ассалам алейкум!» – «Ва алейкум салам, сынок! Какая нужда привела тебя так высоко в горы?» – «Я хотел повидать вас, не расскажете ли вы мне, что нарисовано здесь на бумаге: видите, два цветка…» Старик внимательно всмотрелся в рисунок: «Нет, сынок, сам не могу понять. Но мой старший брат, может быть, и знает». Каменщик подошел к дому, на который указал старик. В дверях появилась красивая, цветущая женщина. У нее скоро должен был родиться ребенок. По древнему обычаю гор, пришелец не смел здороваться с женщиной. «Что тебе надо? Кто ты такой?» – спросила она. «Хочу видеть старшего в семье». – «Он спит». – «У меня к нему дело». – «Тогда придется подождать». Каменщик ждал долго, ему стало невмоготу. Он сказал красавице, что опаздывает домой, она ответила: «Приходите завтра, будить мужа я не стану. Выспится – сам встанет». Наконец хозяин проснулся, попросил жену позвать гостя. Увидев перед собой еще совсем молодого человека, каменщик удивился: «Как он может быть старшим братом того старика?» Каменщик рассказал, что его привело сюда. Хозяин мельком посмотрел на бумагу: «Все объясню. Знаю. Но погоди, сначала поедим». После обеда он позвал жену. Каменщик еще раз обратил внимание, что хозяйка в недалеком будущем должна была разрешиться от бремени. «Пойди на второй этаж, принеси арбуз», – приказал хозяин. Жена безропотно повиновалась. «Этот мне не нравится. Принеси другой!» Но и другой ему не понравился: «Неужели не могла выбрать получше?» Третий раз поднялась беременная на второй этаж и вернулась с арбузом. После окончания трапезы крестьянин взял бумагу. «У двух цветов, выросших на одном поле, – характеры разные. В одном – нектар для пчелы, в другом – яд. Нарисовал все это человек, которому не повезло с женой. Вот что хотел он сказать: если у тебя будет жена, словно медоносный цветок, ты станешь трудиться, как пчела. Ну, а если жена тебе попадется сварливая, источающая яд, тебя она превратит в змею». «Иях!» – удивился каменщик. «Ничего здесь нет особенного, – усмехнулся крестьянин. – Ты видел моего младшего брата, дряхлого старика? У него жена – грубиянка и сплетница. Она мучает моего брата, поэтому он седой и горбатый. А моя жена – достойная женщина. Ты видишь – со дня на день мы ждем ребенка, но она три раза поднялась на второй этаж и спустилась вниз. Ты думаешь, у меня там куча арбузов? Всего-навсего один, а она три раза его приносила из уважения ко мне. Чтобы гость понял: мы живем в достатке. Вот моя добрая жена и не стареет. Я плачу ей за любовь нежностью и лаской. У меня дома – счастье». И маленькая радость становится большой, великое горе – малым. Вот такая штука жизнь! – закончил Жамалудин.
