Текст книги "Родники рождаются в горах"

Автор книги: Фазу Алиева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 46 страниц)

XV

В ауле говорили: что за человек этот Жамалудин – каменный Магомед. Характер его стал изменчив, словно сердце вдовы в весенний день. Вдруг он становится веселым, разговорчивым, общительным. А иногда помощник, работавший с ним, целый день не слышит от него ни единого слова.

От соседей Жамалудин держался на расстоянии. Лишь Субханат и Ханича смогли проложить дорогу к его сердцу. Остальные тоже старались как-то скрасить жизнь вдовцу, но он не принимал их забот. Хотели они помочь и его сыну, росшему без матери, но не всегда могли угадать, как их внимание примет Жамалудин.

Через несколько дней после того, как все узнали о событии в доме Жамалудина, каменщик утром увидел на веранде глиняные кувшины с молоком. Жамалудин понял: соседи принесли Хаджимураду. Он обрадовался, но и огорчился: «Вот пришло время – стал я достоин жалости! Нет! У меня еще, слава аллаху, руки целы. Смогу и без чужой помощи вырастить ребенка!» Он к кувшинам не притронулся.

Жамалудин вечером сидел у очага и ласкал Хаджимурада. Вдруг, с шумом открыв дверь, в комнату вошла с огромным кувшином Субханат. Она, не сказав ни слова, наполнила молоком все кувшины, стоявшие на полке.

– Приток, что отделяется от речки, пересыхает на солнце. Ты не чуждайся соседей, они не убили человека из твоего рода и не сожгли твоего дома. Тебе не нужна наша помощь – и люди обойдутся без твоей! Патимат и Хатун принесли молоко, ты его не взял. Они теперь хотят заплатить тебе за то, что ты им чинил дом…

– Что ты? – Жамалудин встал. – Я ни за что не возьму денег за стену, что построил вдовам погибших на войне.

Субханат, помолчав, заговорила:

– Ты делаешь людям добро, – слава и честь тебе! Но и у людей есть сердца. Они тоже хотят отплатить тебе добром. Гора без другой горы обходится – другого жребия не знает, а человек без человека обойтись не может. Люди живут вместе в аулах и городах, а не прячутся, как дикари, поодиночке в скалах. Они должны помогать друг другу в трудные минуты. Зачем же ты всех чуждаешься? Когда наши родители были живы, они от твоих не отступали, как тень от дерева в летний день. Если готовили что-то вкусное – угощали друг друга. Умер мой отец, твой отец пришел к нам и сказал моей матери: «С этих пор я буду тебе отцом и братом». Он не дал мне почувствовать сиротство. Вот теперь твой сын остался без матери, а ты даже не желаешь принять для него миску молока.

– Я не хотел напомнить самому себе, что мой сын сирота. Не хотел принимать милостыню.

– Не мужские это слова, Жамалудин. Люди желают тебе добра, а ты обижаешься.

– Скорее всего, Субханат, я не прав. Прости меня. Эти годы…

– Ни один человек не остался в стороне от бед воины. Без помощи другой руки с одной грязь не смоешь. Как сможешь, помогай нам, мы будем тебе делать все, что в наших силах. Проклятая война унесла многих людей, а у тебя отняла нежность и доброту!

На все разговоры о женитьбе, хотя бы ради сына, Жамалудин обижался. В ауле находились женщины, которые были бы не прочь связать с ним свою судьбу, но Жамалудин ни на кого не обращал внимания. Он помнил рассказы матери, как ей тяжело жилось у мачехи. Жамалудин боялся, что полюбит чужую женщину. И кто может поручиться, что чужая привяжется к мальчику? Нет, не желал Жамалудин своему любимому Хаджимураду плохого. «Пусть у него будет один отец. Не нужна мне помощь! Справлюсь сам!»

Однажды вечером женщины шли к Чакар прясть шерсть. У ворот Жамалудина они услышали его пение.

– За мной! – скомандовала Субханат и поднялась на веранду. По ступенькам поднялись и другие. Они заметили у окна Жамалудина. Он, пританцовывая, держал на вытянутых руках Хаджимурада и во весь голос пел:

 
Что за ножки, что за ножки,
У тебя, у нашей крошки!
Ни собачке и ни кошке
Не дадим твои мы ножки.
Эти ножки, эти ножки
Будут бегать по дорожке,
Ими будешь ты гордиться,
В дом неся мешки пшеницы.
 

– Вуя! Вуя! Смотри, с людьми молчалив, а дома какой разговорчивый! – шепнула Айшат.

– Вот вы боялись, что сын Жамалудина не научится болтать. Как птенчик у ласточки защебечет! – торжествовала Субханат.

– Хорошо, что сын его остался жив, Жамалудин забудет все свое горе, – вздохнула вдова-соседка.

Жамалудин не видел собравшихся у его окна женщин. Он так радовался сыну, как будто на руках держал весь мир. Хаджимурад смеялся, показывая два верхних зуба, лепетал что-то. Он тянул кверху пухлые белые ручки, будто хотел с неба схватить луну.

…Жамалудин приучал сына к холодной воде и прохладному воздуху Сперва ребенок боялся холода, плакал, морщился, потом привык. Простуживался он редко. Но когда Хаджимурад заболевал, весь аул это сразу узнавал по одному виду Жамалудина. Бледный, согнувшийся и печальный появлялся он на улице. Несколько раз в день вызывал фельдшерицу домой и сына никому не доверял ни на минуту. Он не пускал его играть с мальчишками, старался, чтобы Хаджимурад всегда был у него на глазах.

Пришла пора проводить Хаджимурада в школу. Жамалудин заранее съездил в город за формой. Как всегда, купил одежду на три размера больше, чем требовалось, – мечтал, чтоб Хаджимурад поскорее вырос.

1 сентября Жамалудин рано утром пришел в школу и посадил сына на первую парту. В классе было немало детей меньше Хаджимурада, но учительница Чакар оставила мальчика на первой парте. Хаджимурад даже не выходил на переменах: он гордился тем, что сидит перед столом учительницы.

Во время уроков учительница ходила между партами, иногда поглаживала Хаджимурада по волосам – глаза мальчика блестели от счастья. Это была первая женщина, к которой привязался Хаджимурад. Он в класс врывался первым, уходил последним, следом за учительницей. Ребятишки с нетерпением ждали звонка, а он хотел, чтобы урок не кончался.

Однажды Хаджимурад спросил у отца:

– Папа, мою маму звали Чакар?

Вопрос этот для Жамалудина был неожиданным. Сперва он растерялся, потом ответил:

– Да, сынок.

Он знал, что сын очень любит учительницу.

– Это имя дается самым хорошим женщинам?

– Да, сынок, самым лучшим!

Особое внимание учительницы к Хаджимураду рождало зависть у некоторых ребятишек. Не нравилось это Длинному Исе – второгоднику, сидевшему на последней парте. Как-то возвращаясь домой после уроков, Хаджимурад услышал:

– Ты вырос из своих штанов! Ну что ж, говорят, твой отец и шить умеет, как женщина!

– Мой папа – герой! Он на войне бил фашистов, – сказал, сжимая кулаки, Хаджимурад.

– И хинкал готовит, и стирает, и по воду ходит! Прямо женщина, а не мужчина! – Айдемир – старший брат Исы – натянул кепку Хаджимураду на лоб.

– Мой отец строит дома, а твой только ест да спит! – нашелся Хаджимурад, поправляя кепку.

– Твой отец – каменный Магомед! На, понюхай, чем пахнет! – Айдемир поднес кулак к носу Хаджимурада.

Хаджимурад посмотрел на Айдемира, потом на его кулак.

– Чесноком! – засмеялся он.

Но тут же сзади на Хаджимураде повис Иса, и Хаджимурад, отбросив портфель, пытался освободиться от мальчишки.

Неизвестно, каким был бы исход этой борьбы, если бы не прибежала Айшат – мать Исы и Айдемира. Она за уши оттянула от Хаджимурада Ису, стряхнула пыль с одежды сына.

– Где твой намус? – набросилась она на Айдемира. – Позволяешь драться с маленьким. Надо бы заступаться за Хаджимурада. У него нет братьев. Он – сирота, растет без матери!

Неожиданно из глаз Хаджимурада потекли слезы. «Сирота, у него нет братьев, растет без матери!» – шепотом повторил он и вдруг вспомнил слова Айдемира: «Твой отец – каменный Магомед!» – Урод…

– Что с тобой, сынок? – спросил Жамалудин, увидев расстроенное лицо сына.

Хаджимурад весь вечер отмалчивался. Жамалудину нравилось, что Хаджимурад не жалуется, хотя явно произошло что-то неприятное. Но это Жамалудина и смущало: «Растет так же, как и я, замкнутый, необщительный».

После ужина Хаджимурад обнял отца:

– Папа, почему умерла моя мама?

– Таков закон природы, сынок. Люди умирают, одни раньше, другие позже, – ответил Жамалудин.

– Вот у Исы есть мать, мы с ним сегодня подрались.

– Тебе досталось?

– Нет, папа, я его поколотил.

– Самое главное, сынок, ничего не бояться. Трус дважды умирает.

Мальчик рассказал наконец отцу об обидных словах Айдемира. Ребенок хотел отомстить, но не знал, как это сделать.

Жамалудин просиял от гордости: «Вырастет защитник!.. Не будет терпеть несправедливость и сам никогда не обидит зря».

Жамалудин обнял мальчика:

– Оскорбить меня этими словами нельзя! Люди меня так прозвали потому, что я всю жизнь работаю с камнем. Каменный Магомед!

…В четвертом классе опять Хаджимурад поссорился с Исой. Иса, надеясь на старших братьев, всегда задирал одноклассников. Книги в школу и домой заставлял носить других, младших ребят. Сам ходил, держа руки в карманах. Хаджимурад никак не желал ему подчиняться, и это Ису бесило. Однажды одноклассник Магомед попросил у Хаджимурада велосипед – покататься.

– Пожалуйста, – ответил Хаджимурад, – только отдай Исе его книги!

– Смотрите на него! – возмутился Иса. – Я возьму у Магомеда книги и заставлю тебя их таскать!

– Только попробуй! – вскипел Хаджимурад.

Иса бросился на Хаджимурада:

– Я заставлю, чтобы ты их во рту нес!

Хаджимурад пригнулся и снизу головой угодил Исе в подбородок. У того от боли вырвался крик. Мальчики клубком катались по пыльной дороге, то Иса оказывался наверху, то Хаджимурад. У Хаджимурада на щеке лиловел синяк – ударился о камень. Ему удалось вскочить на ноги. Снова, пригнув голову, он бросился на Ису. Тот растянулся на земле, с трудом поднялся. Хаджимурад опять прыгнул на противника. Иса снова упал. Хаджимурад подождал, пока Иса поднялся, и снова повалил его. Иса встал, заревел в голос и, подскочив к Хаджимураду, попытался его укусить. Хаджимурад ловко увернулся.

Магомед, наблюдавший эту сцену, бросил книги Исы на землю. С этого дня Иса перестал считаться главным силачом класса.

Несколько дней он ходил надутый, а потом, глядя на добродушно усмехающегося Хаджимурада, смягчился, как масло на солнце. Вскоре они даже подружились.

Хаджимурад располагал к себе ребят. Гурьбой мальчики во главе с сыном Жамалудина бродили по горам, купались в реке.

С первых же уроков пения учительница отметила звонкий голос Хаджимурада. Он выступал на каждом празднике. Жамалудин боялся, как бы Хаджимурад не стал артистом, и настойчиво приучал к родовому мастерству. В летние каникулы мальчик помогал Жамалудину и здесь проявил способности поистине редкие.

Жамалудин знал: Хаджимурад любит, чтобы его хвалили. И не раз пользовался этой слабостью сына.

– Мой Хаджимурад это мигом осилит! – говорил он.

И Хаджимурад в ту же минуту исполнял поручение. У Хаджимурада не было привычки сознаваться в том, что он чего-то не может или не знает. Жамалудин беспокоился: ему нравились решительность и готовность сына выполнять любое задание, но пугало, что сын падок на лесть. «Говорят, опьяневший от бузы проспится, а опьяневший от хвалы и славы не отрезвится, пока не скатится с горы», – думал он. Если Жамалудин не подхваливал сына, Хаджимурад работал неохотно. Он считал, что отцу не нравилась его работа. И потом мальчик несколько дней не подходил к камню. «Что же делать, у каждого свое, если не похвалить, у него руки как связанные. Подрастет, сам все поймет!»

Жамалудин ни разу в жизни не ударил Хаджимурада. Он всегда разговаривал с ним, как со взрослым, старался убедить словом.

Все в ауле были уверены, что Хаджимурад – сын Жамалудина. Ни разу ни у кого не закрадывалось мысли, что Хаджимурад – приемыш. Жамалудин даже сам забыл об этом, если бы не проклятый сегодняшний вечер.

Бушевала метель, крепчал мороз. Предложи в другой раз Жамалудину; «Иди сегодня через горы!» – он бы ответил: «Мне еще жить не надоело!» Сегодня он не чувствовал ни страха, ни холода. «Что я скажу Хаджимураду? Если объясню, как оно есть, Хаджимурад пойдет к своему настоящему отцу, а если солгу, как быть с Шарифат?.. Нет, никому я его не отдам. Хаджимурад только мой, больше ни у кого нет на него прав!»

Хаджимурад при виде отца испугался: Жамалудин был похож на ледяной столб. На бровях и усах висели сосульки. Снег лежал плотным слоем на папахе…

– Отец, в такую ночь через горы? – Хаджимурад стащил с его плеч шубу, стянул папаху. Все бросил прямо на пол. Никак не мог раздуть огонь в очаге – три спички потухли.

– Ветер из трубы дует как сумасшедший! – Хаджимурад вопросительно посмотрел на Жамалудина.

– Да, дует. Ветер на улице не помеха, а вот когда ветер в сердце, не знаешь, как выбраться на тропинку! – сердито сказал Жамалудин.

«Он, наверное, очень замерз, потому и сам не свой», – подумал Хаджимурад, полил керосином кизяк и наконец зажег спичку.

Порыв ветра из печки ударил в лицо Хаджимурада. Он вытер едкие слезы и подошел к отцу, стягивавшему с ног бурки. Обычно Жамалудин мгновенно сбрасывал их, а сегодня никак у него не получалось – замерзли ноги. Хаджимурад помог отцу.

«Что-то он молчит?! Неужели отец Шарифат не хочет отдать дочку мне в жены?»

Жамалудин не смотрел на сына, не подходил к очагу. Едва ли его сейчас согрели бы все огни мира. Сердце его замерло, как родник под слоем льда. Он прилег, закрыл глаза, потом, вспомнив о чем-то, босиком бросился в другую комнату, там вскочил на табуретку и пошарил рукой в углу под потолком между бревнами. В руках его оказался пожелтевший пакет – внутри фотография и письмо, так никогда никем и не прочитанное. Жамалудин несколько раз хотел было узнать, что там написано, но немедленно вспоминал слова отца: «Вскрыть и прочесть письмо, адресованное другому, – тяжелое преступление, сын мой! Запомни это. Шамиль за попытку прочесть чужое письмо отрубал руку».

Жамалудин всю жизнь работал с камнем, но ему казалось, что эта бумага тяжелее любого булыжника, который ему когда-нибудь приходилось держать в руках. Он соскочил с табуретки, зажег свет и с душевной болью, как будто только что получил от близкого человека траурное известке, развернул бумагу. Фотографию он видел, когда умирала Зулхижат. Но он помнил ее и так! Такой же снимок видел на стене дома Алиасхаба.

«Надо же было этому случиться! Именно я должен был встретить бедную женщину… Именно моему сыну должна была понравиться Шарифат – его сестра по отцу! Что же делать? Как поступить? Лучше умереть, чем знать все это!»

Хаджимурад открыл дверь.

– Отец, не томи меня! Скажи, что с тобой?

Жамалудин поспешно спрятал бумаги в карман.

– Ничего! Замерз очень, – ответил он как мог спокойнее. И все-таки в его голосе звучало такое отчаяние, что оно могло заполнить самое глубокое ущелье.

Хаджимурад никогда не видел отца таким взволнованным, беспомощным и жалким.

– Тебе отказали? Зачем ты скрываешь от меня, что было?

– Алиасхаб сказал, что не отдаст дочь в другой аул… Ты понял? Больше близко к ним ты не подойдешь! Девушек на земле, что травы в поле, что камней в горах. И для тебя найдется достойная.

– Почему не отдаст в другой аул? Как это понять? Мы любим друг друга.

– Любим?! – крикнул Жамалудин. – Надо знать, кого любить! Ее родители тебя видеть не хотят!

– Она-то… что же она сама сказала? – повысил голос и Хаджимурад.

Жамалудин не успел опомниться, как Хаджимурад натянул сапоги, схватил ушанку, на ходу надевая пальто, выскочил на веранду.

Жамалудин босиком выбежал следом.

– Хаджимурад, подожди! Ты туда не пойдешь!

Голос Жамалудина подхватил ветер и отнес далеко в сторону.

«Теперь все пропало!» – Жамалудин стал снова натягивать тяжелые, оттаявшие бурки.

Метель бушевала все сильнее, ветер свистел, не обращая внимания на людские беды. Как будто веником, подметал он косогоры и холмы. Будто тысячи рук возводили у подножия гор сугробы.

«По какой дороге пошел Хаджимурад? Во что бы то ни стало я должен быть в Горчоке раньше, чем он!» – Жамалудин бежал наперерез вихрю к ущелью.

Хаджимурад не вспомнил о тропинке, что сокращала дорогу, забыл о Мосте дружбы, перекинутом через реку, о шоссейной дороге, где можно встретить попутную машину. Он бежал, обуреваемый только одной мыслью – прийти в дом Алиасхаба, все узнать, услышать самому. Ветер трепал полы незастегнутого пальто, бил острыми снежинками по лицу. Не так-то просто перевалить через горы во вьюжную февральскую ночь, проложить тропинку по снежной шубе и ледяной папахе горы.

«Шарифат смеялась надо мной? Я покажу ей, кто я такой… Она выбрала Ибрагима! Отец не хотел меня огорчать!»

Гнев Хаджимурада не остывал. Шарифат казалась виновной во всех его несчастьях – и в том, что произошла нелепая ссора с отцом, и в том, что вот он один бредет морозной, снежной ночью без пути и дороги.

Ему легче было разделить воду двух слившихся горных рек, чем отказаться от мысли о Шарифат… Молодым людям не приходилось часто видеться. Хаджимурад был занят работой с отцом. Шарифат ткала ковры, в Цибилкул не приезжала – просто не было поводов. Они переписывались. Хаджимурад делился с ней своими мечтами, мыслями, навеянными книгами. Ему хотелось, чтобы Шарифат знала о нем все. Девушка отвечала на каждый вопрос Хаджимурада, рассказывала о себе. Не забывала писать ему и о своей работе. Хаджимурад знал, над каким ковром она работает, какой будет основа, каким орнамент.

Но сейчас ему чудилось, что Шарифат была с ним фальшивой, смеялась над ним.

«Я ей все скажу! Я не разрешу обращаться со мной, как с неразумным ребенком!»

Буря лютовала. Хаджимурад устремляется вперед, а ветер как будто задался целью не пускать его. Хаджимурад пригибался, снежный вихрь вступал в единоборство с одиноким путником, пытался стащить с него одежду. Не хватало дыхания. Оглянувшись, Хаджимурад убедился, что следы его мгновенно заметает ветер.

Да, добраться до дома Шарифат в этот вечер не так-то просто! Хаджимурад остановился, застегнул пальто, собрал под шапку растрепавшиеся волосы.

Ветер как бы смеялся: «Немало таких смельчаков я видел, многих похоронил в снежных сугробах!» – и с новой силой бросался на смелого юношу.

Ноги вязли в снегу. Попадались сугробы в рост Хаджимураду – он разметал рыхлый снег руками, утаптывал ногами.

– Нет, тебе меня не сломить! – старался он перекричать бурю. – Пусть передо мною вырастут горы снега, выпавшего со дня сотворения мира, я их разрушу! Я разумный человек, а ты просто ветер, стихия! Мне не страшен топот копыт ветряных коней! Я поймаю тебя, скручу, как веревку! – храбрился он. – Зря не трать на меня силы! Я очень спешу!

Ветер как будто встал на дыбы и швырнул Хаджимурада на землю.

Хаджимурад поднялся на ноги и, сопротивляясь силе напирающего на грудь ветра, зигзагами побежал вперед. Вихрь, крутясь, свистел вокруг. Небо стряхивало на упрямца груды снега.

«Следа от тебя не оставлю! Это – последняя твоя ночь!» – бушевала буря.

– Мой след с земли не сметет никакая сила! – упорствовал Хаджимурад. Но вдруг подползла страшная мысль: «А вдруг я и вправду замерзну здесь, какой же след останется от меня на земле?» И словно солнце, разорвавшее тучи, перед Хаджимурадом возник памятник, изваянный им на могиле легендарной горянки Жамилат. Вспомнился школьный фасад, камень с издалека видным родовым гербом: молоток, ручку украшает звезда. Надгробие на могиле матери. Мост дружбы – две руки, встретившиеся в пожатии.

«Это… Все это мой след, это я оставлю на земле. Проклятье тебе, буря! Злобствуй, сколько хочешь, я буду жить!»

«Будешь жить!» – услышал Хаджимурад сквозь вой бури. Он поднял глаза и увидел на вершине горы размахивающую огненной саблей красавицу Жамилат. Конь ее с громким ржанием бил копытами о лед – лед трещал и прогибался, рассыпался в прах.

«Мы будем жить! Пройдут века, а нас будут помнить!» – кричала Жамилат, и вихрь разносил по горам, ущельям торжествующий голос девушки. Жамилат взмахнула саблей. Искры рассыпались по горе. Растаял снег, заворковали ручьи, как только что рожденные на свет дети. Хаджимураду в лицо потянуло тепло весеннего дня.

– Буду жить! – крикнул Хаджимурад и бодро зашагал вперед.

«Разве умирают золотые, делающие добро людям руки?» – услышал Хаджимурад старческий голос.

О! Да это старушка Издаг! Та самая, которой цибилкулцы построили рухнувшую стену… Старуха махнула палкой.

– И стена дома Издаг – след, оставленный мною на земле! – крикнул Хаджимурад. – И еще я оставлю их немало! Мечты! Мечты! Зажгитесь огоньками!

На глазах Хаджимурада совершались чудеса.

Гора треснула, медленно поползла вниз, на отколовшихся от нее скалах застучали сотни молотков. Под их ритмичный гул тысячи невидимых рук передавали друг другу камни, возводили стены. Выросли аулы, мосты… В стенах, как лампочки, горели гербы, на каждой – молоток с пятиконечной звездой.

Хаджимураду стало жарко. Он выбрался на гору с той же легкостью, с какой в летний день по Мосту дружбы перешел реку. Позади самые опасные подъемы, скрытые снегом трещины. Как прославленный полководец, вернувшийся с победой, Хаджимурад взобрался на скалу, огляделся. Покорно склонились клочья разорванных облаков. Хаджимурад собрал их в охапку, потом выпустил из рук – холодный ветер алчно схватил их и унес с собой.

– Ты, ветер, думал, что я и эти облака – одно? Нет! Я человек! Человек – это звучит гордо! – крикнул он изо всех сил.

– Звучит гордо! Звучит гордо! – ветер подхватил и разнес эти слова по всей земле.

– Теперь ты служишь мне! – крикнул Хаджимурад. – Ты своей рукой станешь меня подталкивать вниз, поможешь быстрее дойти! Больше ты не станешь дуть мне в лицо!

И действительно, ветер покорно следовал за ним, помогая спускаться…

…Жамалудин не думал, что Хаджимурад так разволнуется, когда услышит, что Алиасхаб отказался выдать за него дочь.

Он ожидал, что Хаджимурад гордо скажет: «Если я им не хорош – пусть так! Есть другие девушки». Жамалудин поступил бы именно так. Он бы на выстрел не подошел к аулу, где его отвергли. А Хаджимурад отправился выяснять все сам! Забыл о морозе, ветре, буре, побежал, не дожидаясь утра. Жамалудину в голову не могло прийти, что Хаджимурад немедленно помчится в Горчок через гору.

Всегда спокойного, выдержанного Жамалудина охватило отчаяние.

«Вот ворвется он сейчас к родителям Шарифат… Я обязан держать ответ перед ними, все объяснить Супайнат и Алиасхабу. Я раньше Хаджимурада должен попасть в Горчок. Иначе конец всему!»

Жамалудин повернул на шоссе, уверенный, что в такую ночь не поймать ему машины. И вдруг совершенно неожиданно услышал протяжный сигнал. Жамалудин встал поперек дороги, взмахом руки задержал грузовик.

…Ворота во двор Алиасхаба были приоткрыты, и между створками вырос сугроб. Жамалудин с трудом протиснулся в щель, телом сминая снег. Он увидел одно освещенное окно, на стекле мороз оставил тысячи штрихов. «До сих пор Зулхижат оставалась чистой и честной, сегодня я не загрязню ее памяти, – раздумывал Жамалудин, поднимаясь по лестнице. – Клятву, данную ей, не нарушу. Ее женский намус – намус горянки, – останется незапятнанным».

На веранде Жамалудин осторожно прокрался к освещенному окну. Лед на стекле подтаял, и Жамалудин смог рассмотреть Шарифат, – уронив на руки голову, девушка дремала…

«Не ложилась еще спать. Сейчас явится Хаджимурад, всех перебудит! Надо предупредить!»

Он решительно перешел к неосвещенному окну и громко постучал. Алиасхаб как будто ждал этого стука, немедленно открыл.

– Жамалудин, я не смог сомкнуть глаз… Все думал о тебе. Куда ты ходил? Что с тобой случилось?

– Нам надо поговорить. Наедине! – грубо сказал Жамалудин.

Алиасхаб не стал расспрашивать ночного гостя.

– Заходи! – он провел Жамалудина через коридор в комнату. Включил свет, подвинул стул.

– Алиасхаб, понял ли ты, зачем я приходил к вам сегодня?.. – Голос Жамалудина дрогнул, – Задуманное мною исполниться не может. Если Хаджимурад придет, скажи ему, что не отдашь свою дочь ему в жены. А может быть, лучше, если она сама ему откажет. Ведь твоя дочь тебе послушна? – Он говорил все это, не поднимая головы.

– Моя дочь всегда меня слушалась, – растерялся Алиасхаб. – Но как тебя понять, Жамалудин? Наверно, и твой сын не пойдет против твоего желания.

– Да, он покорный сын. Но я не могу открыть ему одну тайну…

– Какое мое дело до твоих тайн, Жамалудин?

– Как раз, Алиасхаб, тебе должно быть до этой тайны дело… Она у нас общая. Мы связаны ею…

– Вах! – сказал Алиасхаб. – Мы не дети! Вытряхни передо мной содержимое своих хурджинов.

– Не думай, Алиасхаб, что в них хранится золотое зерно для посева. Там сгнившие корни. Если я развяжу хурджины, придется зажимать нос. Лучше не спрашивай меня, а делай так, как я прошу, Алиасхаб. Откажи моему сыну…

– Не знаю, Жамалудин, как тебя понять. Я думал, что все иначе. Я мечтал выдать дочь за того, кого она сама выберет… Хотел своей дочери счастья…

Жамалудин поднял на Алиасхаба глаза. В них была растерянность, но голос звучал твердо:

– А если я сам не желаю брать твою дочь к себе в дом?

Лицо Алиасхаба исказилось болью, но он сдержался:

– Тогда скажи это моей дочери сам. Зачем ты заставляешь меня обманывать?

– Так надо! Надо… Понимаешь?

– Нет, не понимаю…

Алиасхаб был бледен, Жамалудину стало жаль собеседника. «Отец ребенка – лучший человек», – вспомнил он слова матери Хаджимурада. «Рассказать ему все?» Но тут же ему привиделась свирепая февральская ночь, померещился крик беспомощного ребенка, стон умирающей женщины. Прозвучали слова: «Я вижу, ты человек с горским намусом! Сохрани мою тайну!» Громкий плач мальчика. Этот крик в ушах Жамалудина звучал, как разрыв гранаты: «Мне нет дела до ваших земных законов и обычаев. Я хочу жить!»

Жамалудин вынул из кармана фотографию и протянул Алиасхабу.

– Это ты? – спросил он с угрозой.

– Ты же видишь сам, – Алиасхаб встал. – Я не могу ничего понять. Откуда у тебя мой снимок?.. Почему так сурово звучат твои слова? Ты со мной говоришь, как с подсудимым. Словно показания снимаешь.

– Если намус не замаран, бояться нечего, – усмехнулся Жамалудин.

– Не касайся моего намуса! Люди меня хорошо знают. Я честный человек.

– Лиса спросила у белки: «Красива ли я?» Белка ответила: «Что я понимаю в красоте? Спроси у курицы!» Люди не все про тебя знают, Алиасхаб. Я знаю все. Виноват ты перед женщиной, которую в расцвете сил довел до могилы… Вспомни о Зулхижат…

– Зулхижат! – Алиасхаб схватился за ворот рубашки. – Ты пришел посыпать солью мою рану?

– Твоя рана давно зарубцевалась, но в моем сердце всегда кровоточит. Мой сын…

– Сын?!

– Не произноси его имени. У тебя нет прав на моего сына. Ради него я отказался от всех радостей жизни. Но не об этом сейчас разговор… Времени осталось немного, с минуты на минуту Хаджимурад ворвется сюда. Он ничего не знает… И знать не должен… Ты откажешь ему в руке своей дочери. – В голосе Жамалудина звучала угроза.

– Объясни мне наконец… Чего не знает, чего не должен он знать? Ты заговорил о Зулхижат… Она погибла, в метель замерзла. Так сказали люди, – Алиасхаб побледнел, прислонился к стене, чтобы не упасть.

– Она умерла с твоим именем на устах. Вот письмо, она хотела его послать тебе…

Алиасхаб выхватил из рук Жамалудина письмо, вскрыл конверт, прочел.

– Она ждала ребенка! Я ничего не знал столько лет! – Он закрыл лицо руками.

– Теперь-то ты понял, почему должен отказать моему сыну?

– При чем тут твой сын? – Алиасхаб взял Жамалудина за руку. – Ты так со мной не разговаривай. Я любил Зулхижат больше жизни.

Алиасхаб весь дрожал, как на морозе.

– Я расскажу тебе, но все должно остаться в тайне!

– Можешь положиться на меня, как на гору!

Выслушав Жамалудина, Алиасхаб застонал. Еле сдерживая рыдания, он говорил Жамалудину:

– В первом ее письме не было и намека, что она ждала ребенка…

И Жамалудин узнал о тяжелом ранении Алиасхаба, о том, что много недель он был между жизнью и смертью, а когда жизнь победила – его известили, что Зулхижат погибла.

– Если бы только я мог подумать, что у меня есть сын!

– Алиасхаб, м о е м у  сыну, – Жамалудин повысил голос, – м о е м у  сыну, – повторил он, – другого отца не нужно. У меня нет прав рассказать ему все, но я не могу умолчать о том, что у него есть сестра. Он много лет мечтал о сестре…

– И столько лет я не знал, что у меня есть сын! – бормотал ошеломленный Алиасхаб.

– Не говори этих слов: «У меня есть сын». Он мой, и только мой. Ради его счастья и спокойствия я пожертвовал всем. Это – первое. А во-вторых, я должен выполнить слово, данное мною матери Хаджимурада. Никто, кроме нас двоих, не должен знать этой тайны. Думаю, можно сказать Хаджимураду, что он молочный брат Шарифат. Супайнат могла его выкормить – это очень правдоподобно… Супайнат была с тобой на фронте Я вернулся после фронта с сыном… Тут все сходится. Жену я мог потерять на войне.

Алиасхаб все не мог прийти в себя…

На минуту в комнате воцарилась тишина.

– Что сегодня все взбесились! – крикнула Супайнат, вбегая. – Такой беспокойной ночи, как сегодня, я не запомню: Шарифат, дочь моя, что ты делаешь?

На веранде, озябший, занесенный снегом, стоял Хаджимурад. Юношу за шею обнимала Шарифат и выкрикивала, смеясь и плача:

– Хаджимурад! Ты брат мне! Я ведь знала, что ты самый близкий мне человек!

Супайнат схватилась за голову, Алиасхаб и Жамалудин удивленно переглянулись.

– Я слышала! Я все слышала! – говорила Шарифат как в бреду. Я задремала, потом меня разбудили голоса. Не надо ничего скрывать! Надо быть честным Хаджимурад, брат мой, сквозь холод и бурю ты пришел!

В этом году рано наступила весна. Горы сбросили белые шубы и накинули на плечи зеленые платки. Апрель огненным веником солнечных лучей сметал снег с вершины горы, выгонял туман и сырость из ущелий. Он до блеска отмыл от туч голубое лицо неба и шагал по полям, причесывая зеленую челку всходящей травы. Окончив работу, апрель в венке из цветов взобрался высоко в горы, и под радостную мелодию его кумуза запели, защебетали весенние птицы. Снова все в белой пене, деревья раскрывали сердца навстречу солнечным лучам. Они не помнили, что когда-то такой же весенний день обманул их ранним теплом, а ударивший ночью мороз погубил глаза цветов. Сегодня аромат празднично одетых деревьев притягивал к себе тружениц-пчел… Весна! Нежная и суровая пора. «Кто спит весной – плачет зимой», – думает пахарь, выведя на поле быка и надевая на его шею ярмо.

Корова облизывает теленка. Резвятся на лужайках кудрявые ягнята. Громко и победоносно кукарекает петух, его гребешок покраснел, как бы налился кровью. Весна заставила Жамалудина работать еще быстрее и увереннее. Камни оживали в руках, молоток радостно отстукивал ритм. И кто бы мог подумать: Жамалудин мурлыкал себе под нос, улыбался. Рядом стучал другой молоток, звучала песня. В стороны летели яркие искры, будто Хаджимурад тряс само звездное небо.

Жамалудин не мог время от времени не взглянуть на сына. Любуясь Хаджимурадом, Жамалудин думал: «Нет на свете человека счастливее меня». Как он гордился Хаджимурадом, как был доволен, что Хаджимурад избрал древнейшее мастерство рода Хамзатовых!