Текст книги "Родники рождаются в горах"

Автор книги: Фазу Алиева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 46 страниц)

ГЛАВА ПЯТАЯ

Весна в этом году выдалась ранняя, щедрая на погожие ясные дни и теплые вечера. Уже в конце мая луга запестрели цветами, а кукуруза поспела для первой прополки.

– Давно такой весны не видели. Дай, аллах, чтобы и лето хорошее было. Только бы градом не побило урожай, – говорили старики, глядя в чистое, начинающее выцветать небо.

Поэтому, когда вершины Акаро вдруг заклубились тучами, люди стали с тревогой посматривать на горы: как бы не ударил град.

И вот тучи сползли с горы и медленно двинулись на аул. Они неуклюже сталкивались боками, тяжело наползали друг на друга. И вдруг, словно извещая о том, что идет гроза, ударил гром. Тучи слились в одну черную громаду, которая двинулась навстречу солнцу. Зеленые склоны гор мгновенно почернели. Вокруг помрачнело, будто сразу наступили сумерки. Ветер рвал с деревьев листья, колосья со стеблей.

Люди спешили убрать кизяки, сено, затирали веником трещины на крыше. Весь аул, до этого словно вымерший, загудел, как растревоженный улей. Рахимат и Сайгибат тоже с криками выбежали на веранду.

– О аллах, избавь хоть от града, – голосила Сайгибат, протягивая руки в сторону гор.

– Не допустит аллах такой беды, – сказала Рахимат. – Сегодня шла с поля, посмотрела вокруг: веток от плодов не видно. Тьфу-тьфу, не сглазить.

– Самое опасное время для полей. Аллах пожалеет нас, – Сайгибат убрала палас с веревки.

– Рахимат, Рахимат, вы что, не видите, град близко, – закричала со своего двора Субайбат. Она поднималась по лестнице с топором в руке.

– Видим, да ничего не можем сделать, – отвечала ей Рахимат.

– Ой, надо бросить навстречу граду немного золы, – вспомнила Сайгибат старый обычай. И стала торопливо бросать по ветру горсти золы, причитая: «Аллах, аллах, пусть рассеется град, как эта зола». Порыв ветра подхватил золу и унес с собой.

– А ты зачем топор в дом несешь? – спросила Рахимат соседку.

– Мать моя всегда топором размахивала, когда шел град. Это тоже помогает, – отвечала ей Субайбат.

В каждом дворе голосили женщины. И небо, словно пожалев их, посветлело. Тучи раздвинулись, и несколько крупных капель дробно ударило о крышу.

– Аминь-аминь. Аллах услышал нашу просьбу, – обрадовалась Субайбат и еще старательнее замахала топором.

– В самом деле, града нет, – отметила и Рахимат, нагибаясь над перилами веранды.

И вот, словно что-то прорвалось в небе, хлынул дождь. И слышно было, как женщины, успокаиваясь, благодарно повторяли в каждом дворе: «Алхамдулиллах. Алхамдулиллах. Град прошел мимо».

И вдруг за шумом дождевого потока Рахимат различила цокот коня, Он быстро приближался.

– Неужели Омар? – встревожилась Рахимат, стараясь за дождевой завесой разглядеть дорогу. – Что могло его заставить вернуться домой? – размышляла она. – Ума не приложу. В такую погоду бросить отару в горах…

– Наверное, любовь к тебе магнитом домой тянет, – пошутила Субайбат; она тоже услышала топот лошадиных копыт и догадалась, что это сосед.

– Уж, конечно, любовь, не иначе, – пробовала отшутиться и Рахимат, но голос выдавал тревогу: «Если это Омар, он сразу спросит, где дочь. А ее как на грех нет дома». Цокот послышался совсем близко, и вот уже во двор входит Омар, одной рукой держа за повод коня, другой раздвигая мокрые обвисшие ветки. С его черной бурки ручьями льется вода.

Рахимат и Сайгибат тревожно переглянулись. Рахимат поспешив выбежала под дождь навстречу мужу.

– Ох Омар, гроза-то какая. Я бы умерла от страха, если бы знала, что ты едешь в такую погоду, – говорила она, отводя за повод коня. Привязав его к столбику, она быстро догнала мужа на веранде, сняла с него бурку и повесила на гвоздь.

– Что мне гроза? Я, как видишь, совершенно сухой, – самодовольно сказал Омар.

– Да, сын мой, это не бурка, а клад, – сказала Сайгибат ласково, поглаживая ее мокрые бока.

Омар развалился на тахте.

– Теперь бурки не такие, как раньше, – ответил он недовольно. – Раньше птицы могли прятаться в их ворсе. Вот какие были бурки. Как подарок, переходили в наследство. Три поколения их носило, а все как новые.

– Я растопила очаг. Иди погрейся, – позвала из кухни Рахимат. – Сейчас чуду подогреется.

– Посмотри простоквашу, – сказала Сайгибат. – Наверное, уже готова. А творог в ларе.

– Как твое здоровье, мать? – спросил Омар, подходя к матери и проводя рукой по ее волосам. – Помогло ли тебе то лекарство, что я послал через Хаджи Ага?

– Баркала, сын мой. Мое здоровье в твоем здоровье. А лекарство очень хорошее. Только перед грозой спину немножко ломило, а в ясные дни даже забываю, что у меня есть спина, – и Сайгибат ласково погладила руку сына.

– А как крыша, не потекла? – спросил Омар, поглядывая на потолок. – Что-то сыростью пахнет. Окна вы, наверное, не открываете.

– Что ты, – возразила Рахимат, – окна день и ночь открыты. Только перед грозой закрыла, боялась, как бы град стекла не побил. А крыша, слава аллаху, держится как железная. Не знаю, откуда только сырость берегся. Я сама нашла в той комнате прямо над твоей тахтой маленький грибок на потолке. Боюсь, как бы бревно не сгнило. Я уж согрела в жаровнях кирпичи и терла то место, – отвечала Рахимат, быстро кладя пуховую подушку на трехногую скамейку, на которую собирался сесть Омар.

– Теперь надо подождать несколько дней, пока не подсохнет. А потом убрать землю с того места на крыше, дать как следует просушиться бревну и засыпать сухой землей. Только не с Долахары, а с Талаоры, – распорядился Омар.

– Да, так и сделаю, а то весь потолок может заразиться. Я ждала, Омар, когда ты приедешь. А то все времени не выберу. С утра до вечера на ногах. Когда подумаю, что я сделала за день, так ничего вспомнить не могу, – пожаловалась Рахимат. – И еще одна беда, уж не хотела тебе говорить, да теперь позади она. Правильно говорят, где гром, там и молния. Наша бурая корова сломала переднюю ногу, и, подумать только, черви появились на ране. Как я измучилась с ней. Дай аллах здоровье Садыку, он ее вылечил. Сегодня первый день отправила бедняжку на пастбище.

– Что же ты мне не сообщила, – разволновался Омар. – Я бы сразу приехал. Ну и чабана в этом году нашли. Бездельник, а не чабан. Видно, думает, работа чабана в том, чтобы сидеть на тулупе да дудеть в дудку, а в конце месяца посылать жену собирать оброк. Ни зерна, ни денег – ничего ему не давай, если у него хватит совести прислать жену, – все больше возмущался Омар. Он даже не мог усидеть на месте, взад и вперед ходил по комнате.

– Хватит у них совести, хватит, – подтвердила Сайгибат. – Жена его не по земле ходит – прямо по небу летает. Думает, не чабан ее муж, а большой начальник всего района.

– Как в горах, Омар? Травы много? – перевела разговор Рахимат.

– Благодать. В этом году и отара сыта и чабаны довольны. Я приехал за солью. Ну, и денек-другой отдохну. А где дочь? – спросил он, заглядывая в соседнюю комнату.

Рахимат замерла.

– Ой мучается, бедняжка. Так исхудала от этих экзаменов, смотреть больно, – быстро заговорила она.

– Сегодня с утра у Чакар. Вместе занимаются, – вставила Сайгибат.

Как раз в эту минуту хлопнула калитка и на дорожке показалась Чакар с байковым одеялом, накинутым на голову.

– Видели вы когда-нибудь такой ливень, – сказала она весело, скидывая с головы одеяло. Под ногами ее сразу же натекла лужа.

– Это дар аллаха. Урожай будет обильным, – ответила Сайгибат спокойно, а сердце сжалось: надо же было ей прийти именно сейчас.

– А где Сидрат? – как ни в чем не бывало спросила девушка и, отодвинув занавеску, заглянула в комнату.

– Она же пошла к тебе заниматься, – сказала Сайгибат, как в воду прыгнула. Она даже боялась взглянуть на Омара, который поднялся с тахты и подошел к ним.

– Ко мне? – удивилась Чакар. – Я ее и не видела сегодня.

Омар мрачно смотрел то на жену, то на мать.

– Иди и сейчас же приведи дочь домой, – наконец сказал он жене.

– О сын мой, надо переждать дождь, – воскликнула Сайгибат.

– Иди сейчас же и приведи дочь, – повторил Омар.

Рахимат, ни слова не говоря, накинула платок и выбежала со двора.

Было уже темно, и дождь перестал, только с деревьев стекали дробные капли, когда она вернулась домой… без Сидрат. Ее толстый платок обмяк от дождя, мокрый подол платья прилипал к коленям, а глаза смотрели моляще и испуганно.

– Ее нигде нет, – с трудом выдавила она. – Говорят, с утра видели ее с книгой на берегу реки. Но сейчас ее там нет.

– Что? – вскричал Омар. – Да я вам всем спины переломаю. Сколько раз твердил: не пускайте ее никуда.

Он схватил бурку, фонарь и шагнул с крыльца в темноту. Рахимат не посмела пойти за ним.

Когда Сидрат в полдень возвращалась из школы, она увидела почтальона и друга Рашида – Гусейна. Он всегда приносил письма от Рашида. Вот и сейчас он шел со стороны райцентра, значит, с почты, и девушка остановилась, поджидая его.

Каждый раз, когда она его видела, сердце ее заливала теплая волна, радостная и тревожная. Редкий день не было от Рашида письма, и все-таки каждый раз Сидрат волновалась: а вдруг… В этот раз Гусейн еще издали заулыбался ей: значит, все в порядке. И верно, подойдя, он покопался в недрах своей толстой сумки и вытащил большущий пакет.

– Смотри, какое тяжелое. Не иначе сердце свое вложил…

– Да ну тебя, Гусейн. Не можешь без шуток. Давай скорее письмо, – и Сидрат вырвала пакет.

– Эх, жаль, что я не Рашид. Давно бы тебя похитил. А теперь ничего не поделаешь, прозевал… Одно мне осталось – завидовать другу. – Он говорил легким голосом, а глаза смотрели с грустинкой. И непонятно было, то ли он шутит, то ли всерьез.

– Похить Чакар, если такой храбрый, – отпарировала Сидрат. И убежала. Ей не терпелось скорее прочесть письмо, но проходившие мимо люди с любопытством смотрели на нее: они уже заметили и то, что она стояла с Гусейном и какой большой пакет держит в руках. Ведь аул не избалован новостями.

Сидрат пошла на полянку к ореховому дереву, чтобы побыть одной. Там разорвала конверт: на колени выпало письмо, тетрадь и фото. Она нежно взяла фотографию в руки, всматриваясь в дорогое лицо, в котором уже появилось и что-то чужое. То ли Рашид возмужал за год, то ли она не привыкла видеть его на фотокарточке.

Рашид писал, что ему осталось служить три месяца всего, а потом они вместе поедут в город учиться.

А в тетради оказались стихи. Сидрат так разволновалась, что не могла читать сидя. И ходила, ходила по кругу.

«Ведь это все о нас, – думала она, прикладывая к щекам ладони. – Интересно, он сам сочинил или переписал из Махмуда?»

В конце тетради были записи. Сидрат читала, и любимый становился ей еще ближе, словно они сидели рядышком в этой траве и он делился с ней самым сокровенным.

«Если ты камень, стань домом. Если ты дерево, дай плоды. Если ты человек, люби».

«Любовь у человека должна быть одна, как у неба солнце. Никакая туча не может помешать солнцу раздавать свои лучи».

«…раньше я не знал языка птиц. Я просто не замечал их. Оказывается, они поют о тебе».

…Маленькая птица с длинным хвостом села совсем близко и, склонив голову набок, посмотрела на Сидрат. Девушка вздохнула, и птица, чирикнув, отлетела подальше. Она что-то нашла в земле между травинками и засуетилась, зачирикала, радостно, призывно. А в самом деле, о чем поют птицы? Ей показалось, что она слышит застенчивый голос Рашида, что он здесь, рядом, нужно только зажмуриться, протянуть руку, как в детской игре в салочки, и ее рука найдет его теплые волосы…

Девушка и не заметила, как с гор сползли тучи и заволокли солнце. И только когда порывом ветра у нее вырвало из рук письмо и понесло над травой, она испуганно вскочила.

Воздух потемнел мгновенно. Гром раскололся над ней, небо рассекла молния. Сидрат задрожала, как лист на дереве: «Вай, вай, зачем я так далеко ушла? Куда теперь спрятаться?»

Снова загремело в горах, блеснула молния, из расколовшейся тучи мутными потоками хлынул ливень. В одно мгновение девушка стала мокрой с головы до ног, словно выкупалась в реке.

Черные волосы слиплись, с них за ворот текла вода. Задыхаясь, Сидрат добежала до большой скалы, нависшей над дорогой, и спряталась под ней. «Пережду здесь. Сильный дождь долго не бывает», – утешала она себя.

Вдруг совсем рядом сверкнула молния. Казалось, она ударила именно в эту скалу. Сидрат вскрикнула и потеряла сознание.

Долго ли продолжался дождь, сколько времени пролежала она здесь под нависшей скалой, она не знала. Очнулась Сидрат оттого, что четкий свет бил ей прямо в сомкнутые веки. «Бабушка, закрой дверь», – хотела сказать она, думая, что это лампа на веранде мешает ей спать. Но кто-то сильно тряхнул ее за плечо. Нехотя девушка открыла глаза: перед ней стоял отец и светил ей в лицо фонарем.

…Омар, увидев дочь живой, страшно обрадовался. Он боялся, что река, скачущая, как бешеный зверь, унесла ее. А теперь у него даже лицо обмякло и глаза потеплели. Почти нежно склонился он над дочерью. И тут в глаза ему бросилась фотография Рашида. Намокшая, она лежала тут же у ног Сидрат, рядом валялось скомканное письмо.

– Домой, проклятая, опозорить меня хочешь! – закричал он не своим голосом, – Вся в мать пошла.

Сидрат вздрогнула, еще не понимая… И тут увидела в руках отца фотографию Рашида. С намокшей бумаги, облепленной землей и травинками, на нее смотрел Рашид и, ничего не подозревая, улыбался. Сидрат выскользнула из-под рук отца и побежала по лужам, по траве, скользкой и мокрой. Она спотыкалась, падала и снова вставала. По дороге она потеряла туфлю, но даже не заметила этого. Намокшая, перепачканная землей, с растрепавшимися косами, с туфлей на одной ноге, оставляя на полу мокрые следы, предстала она перед бабушкой и Рахимат.

– О аллах, – закричала бабушка, то ли радуясь, то ли ужасаясь.

– Переодевайся скорее, – засуетилась возле нее Рахимат. – Сайгибат, ставь чайник.

Омар молча прошел в комнату и закрыл за собой дверь. Там при свете керосиновой лампы прочел он письмо и стихи Рашида. И Омар, который за всю свою жизнь не сказал ласкового слова женщине, был потрясен. «Маменькин сынок. Слюнтяй. С детства было видно, что из тебя мужчины не выйдет», – говорил он сам с собой. Но почему-то слова Рашида жгли, будоражили, лишали покоя. Он отмахивался от них, как от назойливой мухи, но в ушах все звучало: «Раньше я не знал языка птиц. Оказывается, они поют о тебе». И что-то чуждое, недоступное его пониманию, странно волновало его. От этого Омар еще больше злился.

Дверь осторожно приоткрылась. Вошла Рахимат. Она старалась держаться спокойно, но внутри у нее все дрожало.

– Какое счастье, что бедняжку не убило молнией, – робко вымолвила она.

– Лучше бы убило, – процедил сквозь зубы Омар и добавил: – Никому ни слова о том, что я нашел ее под скалой. Скажи, что спала в другой комнате, а мы, мол не заметили и подняли панику.

– Хорошо, Омар, хорошо, – поспешно согласилась Рахимат.

– И мать предупреди. А то вы, женщины, хуже сорок.

– Скажу, Омар. Не сердись. Сидрат – хорошая девушка и плохого себе не позволит.

– Я тебя не спрашиваю, хорошая она девушка или плохая. Молчи уж, – оборвал Омар.

О том, что нашел письмо и фотографию, он не сказал никому. Всю ночь проворочался Омар в своей постели. «Сам виноват, – ругал он себя. – Не зря говорят: взрослая дочь, что бурная река. Если вовремя не направить по руслу, – разольется. Надо выдать ее замуж. Тогда забудет этого оборванца». Решив так, он успокоился и уснул.

Не прошло и недели, как Сидрат подслушала разговор между отцом и теткой Рахимат:

– Я дал слово отдать дочь за Гаджи. Они не хотят откладывать дело в долгий ящик. Так что приготовь все, что нужно для дочери.

– Вай, что ты говоришь? Зачем так спешить? Как мог дать слово, даже не намекнув дочери?

– Не твое дело. Слушай, что говорят. Я дал слово и, пока жив, обратно не возьму.

– Вай, не знаю… Умно ли ты поступаешь. Подумай. Ведь у тебя одна дочка. И времена теперь другие.

– Какие времена! Что теперь – отцы не в счет? Это ты хочешь сказать?

– Нет, но все же теперь спрашивают согласия у дочери. А ты, как в старое время, – сам решаешь. Вот и соседка Субайбат просит нашу девочку для своего Рашида. И Сидрат его любит. И нам он будет как сын.

– Я не женю дочку, а замуж выдаю. А Рашид – кукай.

– Чем же не угодил тебе Рашид? У них семья хорошая, и соседи они добрые. За много лет мы друг другу злого слова не сказали. И Сидрат его любит.

– Какие там еще любови. Я сам знаю, кого ей любить. Сказано тебе, Гаджи – мужчина, а Рашид – кукай.

– Ох, не знаю, Омар. Не одобряю я твой поступок. Да и рано Сидрат замуж. Она еще в школу ходит. А там, бог даст, и учиться поедет, как другие девушки.

– Школу она скоро кончает. А насчет института пусть они с мужем решают.

– Не знаю, не знаю, Омар.

– Зато я знаю, – заключил разговор Омар. – Сказано тебе, приготовь все к свадьбе.

…Сидрат стояла, зажав руками рот, чтобы не закричать. «Отец, не губи меня. Не выдавай за нелюбимого», – хотелось ей просить, умолять отца. Но она стояла неподвижно: слишком хорошо она знала его характер.

Сидрат не могла оставаться дома и побежала на свое любимое место к ореховому дереву. «Лучше умереть», – шептали ее губы. И дерево, которое знало ее с детства, отвечало глухим ропотом: «Не сдавайся, Сидрат. Сама решай свою судьбу».

Потекли тяжелые дни. Сидрат осунулась, под глазами появились темные круги. Тетя Рахимат и бабушка Сайгибат смотрели на нее с опаской, как на тяжелобольную, боялись отпускать из дому, говорили при ней шепотом:

– Вай, вай, дочь моя. Угораздило же тебя уронить фотографию, – покачивала головой Рахимат.

– Откуда я знала, тетя Рахимат, что так получится. Лучше бы в тот день меня убила молния.

– Ой, золотце, большой грех говорить такие слова. Может, отец еще изменит свое решение. Ведь в душе он не такой уж зверь. И за что только он невзлюбил Рашида? Парень хоть куда. Добрый, ласковый. Я и сама полюбила его, – говорила Рахимат, вытирая глаза.

– Мне теперь все равно. Хуже смерти не будет. Пусть отец радуется моему горю.

– Вай, вай, не разрывай мое сердце. Попробую еще поговорить с отцом.

– Ничего не выйдет, – безнадежно ответила Сидрат.

С детских лет она была воспитана в покорности. Она видела, что и Рахимат и мать Омара дрожали, когда он приходил, говорили при нем вполголоса. Омару нравилось, чтобы от звука его шагов все в доме трепетали. За это не любила мужа мать Сидрат, хотя во всем повиновалась ему и ничем не выдала того, что чувствовала.

Когда в дом пришла Рахимат, вторая жена Омара, она тоже подчинилась мужу. И только сейчас, впервые, встав на защиту неродной дочери, осмелилась перечить ему.

Но ее уговоры не помогали. Омар и слышать ничего не хотел. У него были свои понятия о чести, и он крепко держал «мужское» слово, данное Гаджи.

«О, если бы здесь был Рашид. Он бы нашел выход, – убивалась Сидрат. – Как он сказал тогда, на лугу: «Я во всем буду тебе опорой». Но любимый был далеко.

Однажды, когда Сидрат, понурившись, шла по воду к источнику, она столкнулась с Гусейном. На этот раз он не шутил, не улыбался. Глаза его смотрели на девушку с упреком.

«Он осуждает… – больно укололо Сидрат, – думает, наверное, я сама дала согласие. – Она почувствовала злость к Гусейну: – И он тоже не понимает меня», – и хотела пройти мимо. Но Гусейн взял ее за рукав:

– Тебе письмо, Сидрат.

– Давай, если есть, – ответила Сидрат безучастно.

Даже письмо от любимого не могло теперь обрадовать ее.

– Не дам. Ты, оказывается, не стоишь его. Он тебе верит, а ты смеешься над ним.

– Дай аллах, чтобы твое сердце всю жизнь так смеялось, как мое сегодня, – не выдержала Сидрат.

– Кто же тебя заставляет? – усмехнулся Гусейн, еще не веря…

– Отец.

И тут Гусейна взорвало:

– Тебя ведут к скале и бросают в пропасть, а ты молчишь. И с таким заячьим сердцем думала связать жизнь с мужественным солдатом. Нужно было сразу признаться, что ты трусиха. А я-то думал…

– Хватит, Гусейн, – оборвала его Сидрат. – Не сыпь соль на рану. Мне и так нелегко.

– Ладно, бери письма, – смягчился Гусейн. – Уже три накопилось. Я от злости не отдавал тебе. А вчера получил телеграмму от Рашида. Беспокоится, не заболела ли.

– Ох, лучше бы я умерла, – и Сидрат прижала к себе письма.

– Ты получила аттестат зрелости? – уже деловито спросил Гусейн.

– Сегодня получу, – уныло проговорила Сидрат.

– А свадьба в четверг…

– Так быстро? Откуда ты знаешь? Не может быть! – воскликнула изумленная Сидрат. От неожиданности она выпустила из рук кувшин. Но ни она, ни он не обратили на это внимания.

– Я сегодня был у твоего жениха Гаджи, – пояснил Гусейн. – Хотел с ним договориться, чтобы оставил в покое девушку моего друга. Я думал, что имею дело с горцем, а оказалось – с бараньей тушей. «Я, – говорит, – тоже ее люблю и буду жениться». Гусейн передразнил Гаджи.

– Сидрат, а ты помнишь «Бэлу» Лермонтова?

– Ну и что?

– Так вот, Азамат украл Бэлу для Печорина. А я украду тебя для Рашида.

– Да ну тебя, – отмахнулась Сидрат.

– Нет, я серьезно. Посажу в поезд, а Рашиду отправлю телеграмму: встречай драгоценный груз.

– Ой!

– Что, не согласна? Ты не думай, что я сгоряча… Я все продумал. Дело осталось за тобой. Ну, решайся.

Гусейн смотрел на девушку не отрываясь. Глаза Сидрат, блеснувшие было надеждой, снова потухли.

– Отец убьет меня.

– Заяц первым попадается охотнику, – не отступал Гусейн.

– А отец?

– А что отец? Пошумит, пошумит да и простит. Что ему остается делать. Ну?..

– А что я должна, Гусейн… – голос у Сидрат дрогнул. В нем были и страх и надежда.

– Вот это другой разговор, – обрадовался Гусейн. До этого он хоть и говорил уверенно, а все-таки сомневался. – Слушай мой план, – горячо зашептал он. – Приходи завтра вечером на дорогу. Мы спустимся на шоссе, проголосуем и на попутной машине – в город. А там на поезд. Деньги у меня есть.

– Прямо так сразу, – неуверенным голосом спросила девушка. – Ни с кем не простившись? Не смогу я…

– Тогда пеняй на себя, – сказал Гусейн сурово и ушел. Когда он оглянулся, Сидрат все так же стояла на дорожке и смотрела ему вслед.

– Я буду ждать, – крикнул он и, не дожидаясь ответа, спрыгнул с холма вниз на дорожку, ведущую к аулу.

А Сидрат осталась одна. Все в ней было взбудоражено. «Решайся», – словно говорил ей кто-то. «А как же бабушка, тетя Рахимат, отец?» – мелькала растерянная мысль.

В эту ночь она не могла уснуть, все думала, думала… То ей виделся длинный поезд, вот он подходит к вокзалу, а за окном в толпе – радостное лицо Рашида. То это лицо сменялось другим, перекошенным злобой, и грозный голос отца кричал: «Ты опозорила меня. За это я убью тебя!»

Кинжал, который она видела с детства на стенке, на ковре, и который никогда не вынимали из ножен, навис над нею. Сидрат вскрикнула и закрыла лицо руками.

– Что с тобой, доченька? – перепугалась бабушка и, спустив ноги с постели, прислушалась.

Сидрат хотелось броситься к бабушке, как в детстве, забраться под одеяло и, прижавшись к ней, всхлипывая и утешаясь, все рассказать. Но тогда бабушка обязательно начнет плакать и они с тетей Рахимат ни за что не выпустят ее из дому.

Поэтому Сидрат ничего не ответила бабушке. Она притворилась спящей и, затаив дыхание, ждала, когда бабушка снова уснет.

Лежа в постели в темной комнате, она вдруг подумала о матери. А подумав, почувствовала обиду на нее. Как мать была нужна ей сейчас, в эти дни. «А ей, видно, никто не нужен, кроме Алибулата. Она даже не знает, что отец хочет насильно выдать меня замуж».

Если бы мать была с нею, Сидрат просто положила бы голову ей на колени, уткнулась в подол ее платья, пахнущего клевером, и рассказала обо всем. А потом они бы сидели, обнявшись, как две сестры, старшая и младшая. И ничего не говорили – просто сидели рядом – плечо матери чуть выше дочернего плеча – и все стало бы ясно и понятно. А может быть, все было бы не так. Может быть, мать стала бы плакать и метаться по комнате и просить Омара пожалеть дочь, как тогда, когда Сидрат была маленькая, и Омар все равно разлучил их. Сидрат помнит глаза матери, которые молили о пощаде, и глаза отца, отталкивающие эту мольбу. И она подумала: может, это и к лучшему, что мать ничего не знает… Сидрат почувствовала жалость и нежность к матери. Ей захотелось увидеть ее во что бы то ни стало. Она привстала на кровати, опираясь на локоть. Прислушалась – тишина. Встала, накинула на плечи платок, осторожно открыла дверь на веранду.

На дворе было темно. Юный месяц исчез с неба. Только вяло перемигивались звезды. Слышен был голос совы, кричавшей где-то в скалах.

Девушке стало страшно. Пока она шла к воротам, колени у нее дрожали. Она старалась не слышать этого крика со стороны гор, но он лез в уши, как бы предупреждая: «Берегись, Сидрат!»

Проходя мимо соседнего двора, она вспомнила ту ночь, когда прощалась с Рашидом. Вспомнила детство, их дружбу и услышала рядом его голос: «ну чего ты боишься темноты? Какая разница – день или ночь. Ночью все то же самое, только солнышко отдыхает». И верно, подумала Сидрат, вот груша у забора, она та же самая, что и днем. Только тень от нее гуще. И забор тот же самый. Только белее. Это так кажется, потому что вокруг темно. И трава та же самая. Только холодная и мокрая. Это потому, что роса и солнышка нет. Сидрат нагнулась, сорвала травинку, пожевала ее и, успокоенная, смело зашагала в соседний аул.

Но чем ближе подходила она к дому Алибулата, тем меньше храбрости оставалось в ней. Словно она растеряла ее, пока шла. Вот и дом, который ей нужен. В саду на траве – квадрат света, падающего из окна. Значит, там еще не спят.

Сидрат обрадовалась было такой удаче, но вдруг мысленно представила себе: Алибулат сидит, развалившись на тахте, и гладит рукой волосы матери, припавшей к нему. От такого видения Сидрат даже зажмурилась. Она повернулась и, перепрыгнув через мокрый кустарник, бросилась наутек. Сердце ее стучало, словно копыта скачущего коня.

Но, отбежав далеко от дома, она оглянулась и не увидела вдали света. Может быть, дерево на дороге заслонило его. А может быть, там легли спать и просто погасили свет. И Сидрат стало грустно и пусто.

«Что бы матери выйти во двор. Вот если бы корова замычала, она бы обязательно вышла», – подумала Сидрат. И снова тучи обиды заволокли ее сердце. «Наверное, прав был отец. Мама очень любит Алибулата», – от этой мысли в ней проснулась нежность к отцу. Она увидела его другим, не суровым и непреклонным, а несчастным и одиноким.

Юный месяц, выспавшийся в облаках, важно выплыл на середину неба, сияя так, будто его почистили золой. И сразу аул преобразился: он уже не казался таким мрачным. Сидрат поднялась по ступенькам и прокралась в комнату отца. Он всегда спал один, в своей комнате. Здесь было темно, потому что окно выходило на веранду. И сначала Сидрат ничего не видела. А потом глаза ее привыкли к темноте. Она подошла к кровати. Постепенно вырисовывались его черты, суровые и грубые, будто вырубленные в скалах топором. Большая голова занимала полподушки. Голова была выбрита до блеска – отец считал, что отпускать волосы не к лицу настоящему горцу, и всегда брился наголо. Рука, большая, жилистая, в черных трещинах, похожих на трещины в скалах, тяжело лежала на одеяле.

И так жалко ей стало отца, что все обиды забылись. «Да он умрет с горя, если я уеду. А сколько хабаров будет в ауле. Из-за них отцу придется опустить свою гордую голову… Нет, нет, нет, лучше умереть, лучше выйти замуж за нелюбимого…»

Так Сидрат приняла решение остаться и покориться отцу.

Когда она проснулась, на полу веранды лежало солнце. «Долго же я спала», – сказала себе Сидрат: ни отца, ни Рахимат в доме уже не было. Наверное, ушли в поле.

На веранде, освещенной солнцем, сидела Сайгибат и пропускала шерсть через чесалку: готовила приданое для Сидрат.

Увидев это, девушка все вспомнила, и ей показалось, что на веранде стало темнее, словно солнце спряталось за тучу.

И вдруг она увидела Субайбат, которая стояла на стене, разделяющей их дворы, и делала ей какие-то знаки.

«Я пойду груши соберу», – сказала Сидрат бабушке и, взяв таз, спустилась с крыльца. Приближаясь к стене, где стояла Субайбат, она почувствовала, как лицо ее начинает гореть.

Субайбат, не сказав ни слова, повела девушку за собой в дом, и Сидрат увидела упрек в ее глазах.

«Наверное, она, как и Гусейн, не верит мне. Думает, выхожу замуж по своей воле».

Как подсудимая, она вошла в комнату и вздрогнула от неожиданности. У стола сидела ее мать. Лицо у нее было суровым и старым.

– Доченька моя, – сказала Зулхишат, вставая. – Ты что, совсем отвыкла от матери? Не делишься со мной даже тогда, когда решается твоя судьба. – Зулхишат вздохнула.

– Мама, так хочет отец, – сказала Сидрат подавленно. И испуганно покосилась на Субайбат.

Но Субайбат отвела глаза.

– Этого я не допущу, – сказала Зулхишат. И Сидрат удивилась: так жестко прозвучал ее голос. Она даже не знала, что ее нежная мать может быть такой. – Хватит, – продолжала Зулхишат. – Отец своей глупой гордостью искалечил мне жизнь. А теперь хочет и тебе… Я сегодня только узнала. Алибулат пришел с работы возмущенный. Он говорит, что прошли старые времена. Теперь за это даже судят.

– Вы хотите судить моего отца? – воскликнула Сидрат, пятясь к двери.

– А ты что же, на самом деле хочешь послушаться отца? – в свою очередь удивилась Зулхишат. – О аллах, что сделали с моей дочерью. Ягненка из нее сделали.

– Доченька, зачем обманываешь Рашида, ты разобьешь его сердце, – вмешалась до этого молчавшая Субайбат.

– А мне не разбили сердце? Обо мне кто-нибудь подумал…

Все, что накопилось в сердце за эти тяжелые дни, все, что долго удерживалось внутри, как вода под землей, прорвалось. И Сидрат, громко плача, бросилась к матери. И Зулхишат сделала то, что так часто представляла себе Сидрат в своих мечтах: обхватила голову дочери и прижала ее к себе, будто защищая. И Сидрат почувствовала знакомый с детства запах клевера. И еще ей показалось, когда мать стала гладить ее по голове, что в ветреный день весны, когда ломается лед и зимний платок падает с головы на плечи, теплые солнечные лучи касаются ее волос.

Из дома Субайбат Сидрат вышла другим человеком. Она уже не чувствовала себя одинокой: ведь мать понимала и поддерживала ее. Конечно, Зулхишат никогда бы не посоветовала ей бежать из аула. Расскажи ей об этом Сидрат, она пришла бы в ужас. Но допустить, чтобы Омар насильно выдал дочь замуж, она не могла, хотя еще не знала, как помешать этому.

«Что-то придумает мать? – размышляла Сидрат. – Как сможет помочь мне, чем повлиять на Омара? – И вдруг, как молния, ее пронзила мысль о суде: «Теперь за это даже судят», – так сказала мать.

Сидрат представила, как отца ведут по улице и весь аул высыпал посмотреть на него, а он идет, опустив свою бритую голову, и на руках у него звенят цепи.