Текст книги "Родники рождаются в горах"

Автор книги: Фазу Алиева

Калимат вошла в свою каморку и, спрятав голову в подушку, впервые зарыдала. Жамалудин до этих пор никогда не видел слез матери.

В ту ночь Хамзат, наслушавшись наговоров Нупайсат, избил жену. Жамалудин пытался защитить мать, но Хамзат отбросил его к стене, как ягненка.

– Уйдем, мама, отсюда, – просил мальчик плача, когда отец выскочил во двор.

– Куда же, сынок, мы уйдем?! Руками узел не развязать – он тугой, зубами взяться – грязный. И оставаться трудно и уходить некуда. Мать меня учила: «Сдержишь себя в минуту гнева – не будешь раскаиваться сто дней». Потерпи еще. – Она поцеловала Жамалудина.

– Разве ты сможешь терпеть?

– Ты еще маленький, сынок, успокойся… Много не понимаешь.

– Я уйду из дома, если ты не хочешь… И Наби возьму с собой.

– Куда же вы пойдете?..

– В горы. Нищими будем.

– Дорогой мой! – Калимат обняла сына. – Никогда не допущу этого!

Сегодня впервые Калимат почувствовала, что сын – ее опора. Десятилетний мальчуган вырос в ее глазах. «Может быть, Жамалудин прав, надо уйти. Но куда?»

Целую ночь раздумывала Калимат, как поступить. К отцовскому дому дороги были заказаны. Там лютовала мачеха. Не выдержав ее жестокости, Калимат без согласия отца вышла замуж за Хамзата. Это было неслыханной дерзостью. Отец не мог и не желал простить позора, до сих пор отворачивался при встрече с дочерью. Вот и приходилось терпеть все бесчинства Хамзата! Родной отец отступился от дочери. Откуда ждать помощи?

Калимат решилась. Она перебралась с детьми в полуразвалившийся дом тетки. С трудом перезимовали, а с наступлением весны построили себе жилище. Тетка уступила им клочок земли во дворе. Жамалудин сам выкладывал стены. Это была его первая работа без пригляда отца. Соседи сочувствовали горю Калимат, помогали ей. В тот день, когда домик накрывали крышей, все они собрались в тесной комнатушке – справить новоселье.

– Потеряла Калимат крепкую мужскую руку, а детей воспитала хорошо!

– Дети с такой матерью – не сироты! – говорили соседи.

Калимат завела двух коров, кур. Небольшой огород приносил хороший урожай.

Жамалудин остался верен традициям своего рода – в двенадцать лет пошел помощником к старому каменщику. Калимат боялась, что сын надорвется, каждую свободную минуту бегала к Халиду.

Старый каменщик шепотом успокаивал мать:

– Росток колючки уже колется! Еще в цветке можно различить, будет ли плод или завязь пустая. Руки твоего сына – руки мастера. Может быть, я и не проживу долго, но запомни мои слова: это будет большой мастер. Он и сейчас понимает язык камней.

– Халид, мне трудно жить, но я не пускала его работать! Он мал еще. Да вот не могу его удержать. А я не помню себя от страха. Ведь кости у него еще мягкие, мышцы рыхлые.

– Птица делает то, к чему приучили ее в родном гнезде. Не надо, Калимат, бояться! Трудолюбивому легче живется! Лень и безделие – самые страшные болезни на свете. А что касается нас… Неужели мы будем заставлять твоего ребенка таскать тяжести?

– Дай бог, Халид, тебе здоровья, ты Жамалудина учишь, как родного сына. Старики говорят: добро, которое приносишь людям, что зерно, брошенное в разрыхленную землю. Нам нечем отплатить, но до конца дней будем тебе благодарны!

III

Жизнь Хамзата два-три года шла как в сказке. Опьяненный любовью Нупайсат, Хамзат смотрел на мир только ее глазами. Она не отпускала его ни на минуту. Как нитка, вдетая в иголку, всюду за ним бегала. А вот хозяйкой оказалась плохой. За скотом ухаживать не желала, в огороде не работала. Только обед умела кое-как сготовить. Очень скоро она перерезала всех кур, продала на базаре корову. Так постепенно шло прахом все, годами накопленное Калимат и Хамзатом. А теперь как бы умело ни работали две руки, две другие все пускали по ветру. В доме не хватало то одного, то другого. Менее ласковой стала Нупайсат. Сердилась, всем завидовала, замучила попреками. Хамзат будто очнулся после запоя, но было поздно.

Нупайсат одарила Хамзата двумя сыновьями. А Жамалудина и Наби не выносила. Хамзат, опасаясь злобных выходок Нупайсат, боялся даже разговаривать с сыновьями Калимат. Встретив на улице, отворачивался. Прежде веселый и общительный, он будто поссорился со всем миром. Работал с утра до поздней ночи, не знал отдыха – Нупайсат все было мало. Хамзат похудел, одежда на нем висела, как на палке, на висках появились первые нити седины.

– Калимат его вознесла на вершину горы, как молодого орла, Нупайсат, как общипанного гуся, бросила в овраг! – говорили соседи, с сочувствием глядя вслед Хамзату, когда он, понурившись, шел на работу или домой.

Однажды весь аул проснулся от криков. Они неслись из дома Хамзата. Хозяина, истекающего кровью, нашли у двери. В углу кричали испуганные ребята. Нупайсат не было в комнате. Ее разыскали утром, недалеко от аула – она была убита.

Подробности выяснились только после похорон Нупайсат.

Хамзат строил дом в соседнем ауле для богача. Разряженная Нупайсат каждый день ходила к мужу. Стройную красавицу в чужом ауле сразу заметили. Нупайсат приглянулась сыну хозяина. Доверчивый Хамзат, ничего не подозревая, считал, что жена его так расцвела от радости, что он получил сразу много денег. Недаром в ауле говорили о ней: «Нупайсат летает, не касаясь земли, наверное, Хамзат хорошо заработал». А иногда, покачивая головами, шептали: «Нупайсат с трудом ноги от земли отрывает – видно, успела все размотать».

Хамзат иногда оставался ночевать в соседнем ауле, чтобы не подниматься с рассветом. Нупайсат, обычно не любившая оставлять мужа одного, теперь уговаривала его не ходить каждый вечер домой. Хамзат был уверен, что Нупайсат заботится о нем. И в этот вечер он снова решил остаться в чужом ауле. Возвращаясь с работы к кунаку, у которого в таких случаях ночевал, он увидел молодую мать с мальчиком на руках.

Хамзату взгрустнулось. «Давно ребят не видел», – подумал он. Особенно он любил маленького Сайпудина. Ребенок был очень похож на Хамзата. Отец представил себе, как мальчуган бросится ему на шею с криком: «Дада! Дада!»

Хамзат долго стучал в ворота, ему не открывали. «Рано легли спать», – подумал он и поднялся на веранду через стену соседнего дома. На стук в дверь никто не откликнулся. «Может быть, погибли от угара», – мелькнула страшная догадка. Хамзат выломал раму и через окно влез в комнату.

Нупайсат и ее любовник бросились к двери – она оказалась запертой. Непрошеный гость, обернувшись, ударил Хамзата кинжалом. Тот упал без сознанья, так и не разглядев своего обидчика.

…Руки Хамзата, привыкшие к работе, могли держать любые инструменты, кроме оружия. Каменщик ни разу в жизни не зарезал курицы. Все жители аула были уверены: Хамзат к убийству Нупайсат не причастен. Ее убил любовник.

Калимат узнала о случившемся, но к раненому Хамзату не пошла. Услышав же, что он при смерти, сказала:

– Что же поделаешь, он отец моих детей! Уколешь один глаз – слезы текут и из другого. Умрет Хамзат – мои дети останутся сиротами.

Взяв сыновей за руки, Калимат вернулась в свой прежний дом. Она продала корову, пригласила лекаря. Забыв обо всех обидах, ухаживала за больным. Детей Нупайсат она поила, кормила и обстирывала, как родных. Через два месяца Хамзат был на ногах. От раны остался рубец. И только перед кровоточащей раной в сердце оказались бессильными лекари всего мира. Калимат никогда не напоминала мужу о прошлом. Но между ними будто бы выросла стена. Хамзат постоянно чувствовал свою вину перед женой. В сердце Калимат иногда просыпалась боль от нанесенных обид. Хамзат молчал, но она понимала его муки и стыд, защищала его перед земляками.

– Глупец бросит в колодец камень, а сто мудрецов не в силах его достать. Все несчастья в наш дом принесла Нупайсат, – говорила она.

Хозяйство снова наладилось. Жамалудин работал наравне с отцом, строил дома, а Наби подавал раствор и тоже учился мастерству каменщика.

Хамзат никогда не говорил с Жамалудином о былом, хотя любил сына все больше. Жамалудин же смотрел на Хамзата, как на случайного гостя – отец оставался для него чужим и далеким. Сын обращался с отцом почтительно, всю свою любовь отдавая матери. Она держалась гордо и спокойно.

Однажды за работой Хамзат схватился за левый бок. Жамалудин и Наби положили отца на бурку. Хамзат слабым голосом попросил Наби принести воды из родника, а когда мальчик убежал, сказал Жамалудину:

– Ты, сын мой, теперь взрослый, можно говорить с тобой откровенно. Жизнь человека, как свеча на ветру. Сегодня на земле, завтра – в земле. Я чувствую, что жить осталось мне недолго. Ты молод, и в руках у тебя мастерство. Это дороже всех богатств мира… Не огорчай никогда мать… Я так оскорбил ее, она никогда не припомнила мне этого! Она – настоящая горянка, выше всего для нее намус… Женский намус… Намус семьи… Она его не уронила… Я виноват перед ней и перед вами. Мне и тысячи лет не хватило бы, чтобы искупить свой грех. Я это понимаю. У аварцев есть предание: «Куропатка лелеяла своего птенца, кормила вкусно, баловала. Но птенчику захотелось поискать жизнь еще лучше… Не послушавшись матери, он покинул гнездо… Попал в силки к охотнику. Тот, не долго думая, оторвал птенцу голову и зажарил его на вертеле». Вот так получилось и у меня в жизни. Калимат ни разу не упрекнула меня, и вы, дети мои, тоже молчали. Мне было бы легче, если бы меня ругали. Ну, что же поделаешь. Я сам себя наказал…

– Реке, что течет с гор, не взобраться на гору. Мы обо всем давно забыли, и тебе пора забыть, – ласково сказал Жамалудин, пожалев отца.

– Когда с гор катится маленький камешек, грохота не слышно и следа не остается. Но если сорвется скала и полетит вниз – пыль поднимается до небес, по пути глыбы навсегда остается овраг. В нем задерживаются туманы, в дождь он наполняется водой. Прошу, сынок, не бросай младших братьев. У них другая мать, но отец у вас один. Приучай их к нашему мастерству… Было время, кроме той женщины, ничего не видели мои глаза. Мне чудилось – у меня выросли крылья. Я крепко ее любил. Люблю и детей ее… – Хамзат говорил с трудом… – Если меня не станет, уважай всегда мать. Я ее измучил… Прошу тебя…

Каменщик не мог понять, сколько времени он лежал, вспоминая прошлое. На тахту к Жамалудину вскочила кошка. Почти совсем стемнело. На очаге булькала кастрюля с мясом. Жамалудин подбросил в огонь дров, поднял крышку… В ту же минуту заскрипели ворота, послышался шорох знакомых шагов по гравию. Жамалудин бросился на веранду…

Хаджимурад поднимался по лестнице, прыгая через ступеньки.

– Отец, мы здорово выступали! Горчоковцы хлопали, кричали! По два, по три раза заставляли меня повторять песни! – Хаджимурад выкрикивал это, кружась по веранде.

– Остался бы еще там на две-три ночи! – недовольно проговорил Жамалудин.

– Ты знаешь, какой был ливень! Потоки! Река разлилась… Нас почти силой оставили, а утром нельзя было уехать – у одинокой старухи подмыло стену дома. Пришлось помочь.

– Ну и как? Вы помогли?

– Помогли! Я выложил стену… Старушка меня благодарила. Я высек на стене молоток!

Жамалудин кашлянул. Он гордился сыном, но не любил, когда Хаджимурад бахвалился. Ухо скромного Жамалудина резали в речах сына слова «я», «мне», «обо мне». Не раз Жамалудин выражал свое неудовольствие, но Хаджимурада отучить было нелегко. Когда сын забывался, Жамалудин выразительно кашлял.

…Хаджимурад подробно рассказал о поездке. Легли они поздно, по Жамалудин поднялся на рассвете, как привык. Осторожно оделся, стараясь не шуметь.

Выйдя на веранду, Жамалудин посмотрел в небо. Ночью казалось, что оно от тяжести звезд вот-вот упадет на землю. Только горы – надежные подпорки – удерживали его на своих плечах. Теперь небо стало легким, отлетело ввысь, горы отдыхали. Омытая росою долина расстилалась перед Жамалудином. Он глубоко вдохнул воздух, будто знойным летним днем выпил глоток прохладного, легкого вина. «Пусть Хаджимурад поспит подольше. Устал он от своей поездки. И чем-то взволнован». Жамалудин вернулся на веранду, взял пиджак, вдруг снова вспомнил о сыне. Лицо его просветлело. Он резко повернулся к двери и осторожно вошел в комнату Хаджимурада. Жамалудину захотелось увидеть сына, поправить одеяло, убедиться, что он крепко спит. Кровать оказалась пустой. «Встал и ушел раньше меня… Что-то ему не спится, – в растерянности размышлял отец. – Чего-то он не досказывает».

…Хаджимурад искупался в реке. Он шел цветущей лужайкой в горы. Почему-то ему вспомнилась легенда, которую он слышал несколько лет назад от взрослой девушки. Хаджимурад и чабан, отдыхающий от дневного солнца, сидели на бурке у скалы. А юная тоненькая девушка, положив мальчику руку на плечо, взволнованно говорила:

«Рассвет, это влюбленный – все стремится догнать ночь. А ночь тоже места себе не находит – мечтает повидаться с рассветом – затаившись, ждет-пождет возлюбленного, а его все нет и нет! Они никак не могут встретиться. И рассвет то на гору взберется, то заглянет в ущелье – ночи не видно! Обливаясь слезами, рассвет, усталый, приляжет отдохнуть. А на землю, где еще недавно царила ночь, приходит день. Рассвет, отдохнув, мчится искать любимую, а день сменяется ночью. Убедившись, что он опять потерял ее, рассвет одевается в траур туч».

Смысл этой легенды Хаджимурад тогда понять не мог. Не понимал он также, почему чабан, слушая девушку, так волнуется и отчего дрожит ее голос. И рассказ этот Хаджимурад до сегодняшнего утра не вспоминал. А теперь будто кто нашептывал ему сказку о влюбленных, которые никак не могут встретиться. – Да что со мной? – спросил он громко. В его памяти возникла стройная девичья фигура, прозвучал голос: «Ты думаешь, только у джигитов крепкое слово. Почему ты такой недоверчивый?»

Хаджимурад споткнулся. Боль в пальцах напоминала ему одно из поучений отца: «Не ходи, задрав голову к небу. Ты же не собираешься лететь. Смотри под ноги, когда шагаешь!» Жамалудин не уставал, усмехаясь, повторять эти слова сыну, если тот возвращался домой с разбитым пальцем.

Хаджимурад нагнулся и сбросил камень с тропинки в ущелье. «Коль ты не можешь людям принести другой пользы, убери хоть камень с дороги», – опять вспомнилось ему поучение отца. «Скажу старику – будет доволен», – Хаджимурад улыбнулся.

Одним прыжком взобрался на уступ скалы, смотревшей на долину, как грозный великан. Внимательно оглядел противоположную гору. Она как бы охраняла долину, раскинувшуюся у подножья.

«Эх, была бы у меня сила – сдвинул бы я гору с места! И нужно же такой огромной горе преградить дорогу к Горчоку! А в объезд-то как долго нас трясло на машине!»

Хаджимурад покачал головой. С губ его сорвалась песня:

 
Вчера я, ладонь положив на сердце,
Сказал, что дорогу забуду к тебе.
Сегодня я вспомнил о слове своем,
Когда под окном оказался твоим.
Видать, не напрасно у нас говорят:
Любовь не находят в селенье чужом.
Чем так мне томиться и ночью и днем,
Уж лучше влюбиться в соседскую дочь.
Чтоб в саклю ее невзначай забегать,
Идет она по воду – ей помогать.
 

И Хаджимураду казалось, что через ущелье и горы эхо доносит эту песню до Шарифат.

…Хаджимурад каждое утро бежал навстречу почтальону, шагавшему с кирзовой сумкой за плечами.

– Нет ли мне письма, дядя Саид? – спрашивал он, а сам боялся услышать ответ.

– Говорят, одна красавица пишет тебе. Другой раз принесу! – Дядя Саид, улыбаясь, шагал дальше.

– Я жду пьесу! – кричал вслед ему смущенный Хаджимурад.

Каждый день, глядя через окно на дорогу, любого прохожего Хаджимурад принимал за дядю Саида. Все заметили: веселый непоседа Хаджимурад поскучнел, меньше бегал на переменах, реже пел.

Хаджимурад тысячу раз в мечтах сочинял себе письмо от Шарифат. Какими бы ласковыми ни были эти письма, ему казалось, что слова Шарифат будут нежнее, чем он придумал. Он подолгу теперь сидел в саду один, прислушивался к шороху листьев, любуясь красотой цветов. Во всем, за чем он наблюдал, Хаджимурад находил какую-то особую прелесть, которую не замечал раньше.

После уроков он спешил к отцу.

– Разреши мне помочь…

Работали они обычно до захода солнца.

– Боюсь, что стена получится кривая, – усмехался Жамалудин, наблюдая за сыном. – Уже темно…

– Так ведь луна взойдет, отец!

«Луна или луноликая девушка тебя окрыляет, сын мой», – размышлял Жамалудин, но спрашивать вслух не решался. Жамалудин гордился, что Хаджимурад хорошо орудует молотком, полюбил мастерство, которым славился их род. Наблюдая за Хаджимурадом, Жамалудин видел, как точно находил его сын подходящий камень, как уверенно обтесывал края.

«В нашем роду будет еще один мастер», – повторял про себя Жамалудин с гордостью. Эту гордость старый каменщик старался скрыть от сына, но не всегда это ему удавалось: Хаджимурад перехватывал любовный взгляд отца.

– Сын мой, Хаджимурад, мне и умереть не страшно. Я вижу, что ты уже знаешь цену труду. Нет ничего выше настоящего мастерства. Оно делает человека независимым, он всегда может ходить с поднятой головой. Окинь глазом аул. Больше половины домов построены мастерами из нашего рода. Мой дед, да простит бог его грехи, передал дар чувствовать камни моему отцу, отец передал мне. Я передаю тебе мастерство, чтобы ты служил, как весь наш род, людям, чтобы про тебя не сказали недостойного слова, унижающего наш аварский намус.

– Я знаю все дома в ауле, построенные нашим тухумом, – ответил Хаджимурад. – Каждый день смотрю. «Работа рода Хамзата – красивая; стена, построенная им, стоит долго», – я часто слышу такие слова. А кто впервые оставил на стене этот знак – молоток, который стал нашим родовым гербом?

– Говорят, мой прапрадед. Он завещал, чтобы передавали этот обычай от отца к сыну. Прошло много лет со дня его смерти, все выполняют этот завет свято.

– И как хорошо придумано! – восторженно сказал Хаджимурад. – Молоток – орудие каменщика. Разве можно допустить, чтобы стена с такой меткой оказалась непрочной!

– Конечно, достойное имя каменщиков рода Хамзата надо нести высоко! А ты подумай, Хаджимурад, каким дальновидным и умным человеком был твой пращур. Он за много лет предвидел, что наступит время, когда рабочий человек станет хозяином земли, а молот займет свое достойное место. Что изображено на знамени нашей Родины? Серп и молот, ты знаешь.

– Ты прав, отец! – Хаджимурад, посмотрев на Жамалудина, ударил молотком о камень. – Ты прав, как всегда, – повторил он задумчиво.

– Видно, что успокоился! Получил наконец письмо! – весело крикнул Саид, проходя мимо со своей вечной сумкой.

– Я ничего не получал, – растерянно возразил Хаджимурад. – До захода солнца ждал на дороге, дядя Саид! Вас не было долго, я пришел помогать отцу.

– Да, я задержался в районе. А ты, верно, забыл совет стариков: «Днем работай, вечером ложись рано!» Посмотрите, луна взошла, а вы все молотками бьете. Домой пора…

– Ты только эту одну пословицу и знаешь, – улыбнулся Жамалудин. – Очень она тебе подходит – не про тебя ли сочинили? Но есть и другие советы: «Не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня».

Саид добродушно рассмеялся:

– Недаром говорят, Жамалудин: «Прежде чем вступать в бой, семь раз взвесь силу врага!» Не надо было мне с тобой говорить пословицами. Работай себе на здоровье до рассвета. – И, вспомнив о Хаджимураде, стоявшем с поднятой рукой и с застывшим вопросом в глазах, добавил: – Разве тебе письмо не передали? Было, было письмо, дорогой, и довольно толстое. Спроси у директора.

– Ты помнишь, дядя Саид, что письмо было именно мне? – Хаджимурад спрыгнул со стены, оставив без внимания испуганный окрик отца:

– Осторожней! Здесь три метра…

– Валлах! Я уверен в том, что письмо тебе, если ты действительно Хаджимурад, сын Жамалудина!

Отец смотрел вслед сыну, мчавшемуся к школе. «Бросил работу, побежал, не оглянувшись. От кого же это письмо? Прыгнул с такой высоты. Хорошо, что стена, а не скала, хорошо, что внизу земля, а не бездонное ущелье. Если что задумал, ни перед чем не остановится… Всегда спешит, как бы глупостей не наделал… Еще хвалиться любит… А так – ничего не скажешь – настоящий джигит».

Запыхавшись, Хаджимурад подбежал к дверям школы, они оказались запертыми. Он помчался к домику сторожа. Это было близко.

– Дядя Хирач, говорят, у директора лежит письмо. Для меня! Наверное, в кабинете. Я хочу взять его! Дай мне ключ! – выпалил Хаджимурад.

– Письмо? А я думал, увидев тебя, что пожар в ауле или река вышла из берегов. – Хирач, спокойно глядя на Хаджимурада, поглаживал усы.

– Дядя Хирач, дай ключ! Очень важное письмо!

Сторож и не думал спешить.

– Иях! Важные письма на чужом столе не валяются. Никуда оно не денется! В школе ни разу куска мела не пропадало с тех пор, как товарищ Хирач стал сторожем. Твое письмо, пусть отрубят мне голову, будет целым! Если бы дело было неотложное, тебе бы, дорогой мой, не письмо, а телеграмму прислали бы. Вот хорошее дело телеграмма. Интересно, кто все это изобрел?.. Настали времена: телеграмма, телефон!

Хаджимурад по опыту знал, что этим рассуждениям не будет конца. Хирач начнет теперь сравнивать прошлое с настоящим, потом расскажет всю свою жизнь.

– Дядя Хирач, я очень прошу…

– Хорошо, Хаджимурад, сейчас. Сперва пообедаем. Попробуй, какой плов Чакар сготовила.

Хаджимурад с надеждой смотрел на сторожа. Но какое дело нудному старику до сердца Хаджимурада, клокотавшего в груди, как вулкан!

– Спасибо, дядя Хирач, я только что поел. Дай ключ, я очень спешу…

– Река, которая спешит, до моря не доходит. Хоть ты и поел, но, пока бежал, наверное, снова проголодался. В твои годы я всегда был не прочь перекусить.

– Ну, давай твой плов, – сказал Хаджимурад, смирившись. Но и Хирач, увидев, как взволнован Хаджимурад, смягчился. Он полез в карман.

– Ох, эти бездельники, получающие зря деньги! Они живут так: «Ты водил коня гостя к реке?» – «Да, водил!» – «А напоил водой?» – «Это уже не мое дело, я водил!» Так и Саид. Если бы он кому надо вручал письмо, ты бы, дорогой мой Хаджимурад, не сидел бы передо мною на бушующей волне, и мне не пришлось бы нарушать обет сторожа. Так, значит, письмо нужное? От кого такое нужное? Может быть, из Москвы?

– Вот увижу, тогда узнаю откуда. – Хаджимурад выхватил у Хирача ключ.

– Смотри, Хаджимурад, я тебе доверяю! Обет для тебя нарушил. Возьмешь письмо – и сразу обратно! – крикнул сторож, но все-таки побежал следом.

Хаджимурад ликовал – все окончилось благополучно. Он мчался, сжимая ключ в руке. Иной человек, получивший ключ от сокровищ всего мира, радовался бы меньше.

Жил Хаджимурад от своей школы не близко, но никогда дорога к ней не казалась ему такой длинной, как сегодня, – от дома Хирача.

У Хаджимурада от волнения дрожали руки, он долго не мог попасть ключом в скважину. Наконец, ощупью нашел дверь кабинета директора, распахнул ее и еще не успел включить свет, как сзади услышал тяжелое дыхание Хирача.

– Почему ты в темноте? – Луч от ручного фонарика выхватил из мрака часть письменного стола. Хаджимурад увидел большой толстый конверт…

– Вот оно! Нашел! – Хаджимурад схватил письмо обеими руками.

– Постой! Постой! Семь раз отмерь – один отрежь! – Хирач взял из рук школьника письмо, не торопясь включил свет. Медленно прочел все, написанное на конверте. – Оно из Горчока, – заметил он разочарованно. – Я-то думал, тебе из Москвы пишут, что ты большой певец, – он небрежно сунул письмо Хаджимураду.

– Для меня оно очень важное, – сказал Хаджимурад и вышел в коридор. Хирач догнал его, взяв за руку.

– Одно из достоинств человека, сын мой, – добросовестное отношение к службе. На пост самого большого министра я не променяю свое ночное дежурство. Ты слышал, чтобы дядю Хирача кто-нибудь упрекал в халатности? Слышал, чтобы в школе что-нибудь пропало? О! Ты всего не знаешь! Если собрать все забытые шапки, шубы, пиджаки, которые я вернул ребятам, то образуется целая гора! Начинаю я свой вечерний обход с учительской. Она самый важный участок службы. Журналы, ведомости всегда лежат на месте. Ну, иногда в беспорядке… Гляжу раз – на умывальнике блестят золотые часы. Я их сразу узнал, они были всегда на руке Ольги Григорьевны. Видно, она умывалась, да надеть забыла… Мне, примерному сторожу, портрет которого висит на Доске почета, не к лицу покидать пост, но я все-таки ушел из школы. Учительница дома проверяла тетради. Я ей вручил часы, она меня так благодарила, что я не мог ее обидеть, посидел немного с ней, выпил чаю. Она предлагала мне вино, я отказался, потому что в служебное время пить нельзя.

– Правильно, дядя Хирач, – сказал Хаджимурад. – Правду говоришь. – Он попытался освободить руку. – Вот мы тебя и любим больше, чем директора…

– Директор ночью спит, а сторож начеку. Ты помнишь, когда в клубе был пожар, я поднял на ноги весь аул, а что если бы я спал на службе? К утру от клуба остались бы только развалины.

– Тогда еще в газете про тебя писали!

Хаджимурад, наконец, вырвался из рук Хирача. Под уличным фонарем разорвал конверт, бережно вынул содержимое. Из пачки листов, на которых чернела машинопись, выпала страничка. По ней бежали кривые строчки – от руки.

«Хаджимурад, обещанное – как возведенный мост. Если он рухнет – заглохнет дорога. Но мост можно возвести заново. Если человек не сдержал слово – рушится вера. Ее не построишь, как мост. Слово свое сдержала – высылаю пьесы. Их две. Если понравятся – ставьте. С приветом Шарифат».

Хаджимурад несколько раз перечитал письмо, как будто желая найти между строк еще что-то.

– Умная девушка… Но о чем она? «Если человек не сдержал слова – рушится вера. Ее не построишь, как мост». Написала! Не забыла! Помнит!

Пьесы он, не посмотрев, сунул обратно в конверт. Записку спрятал во внутренний карман курточки – слева.

Хаджимурад очутился у реки – готов был прыгнуть на тот берег, одним рывком взобраться на вершину горы. Холодный ветер из ущелья охладил его пыл. Хаджимурад в нерешительности остановился.

«Что со мной? Из-за девушки, которую только раз увидел, мир засверкал огнями. Письмо, что лежит на груди, жжет, как огонь!»

Он присел на камень у реки. Небо, луна, звезды лежали у его ног. Он бросил камешек. В воде блестела разбитая на куски луна, в беспорядке сверкали осколки звезд.

Какая ночь! Никогда не видел прекраснее!

Звуки, казалось, родились сами по себе, заполнили все вокруг:

 
В ясном апреле, в красном апреле,
Не постучав, не открыв дверей,
Весна распевом тончайшей свирели
В сердце вошла и сказала: – Скорей!
Весна у меня на престоле сердца
Не дала и секунды оглядеться.
Что за голос слышится мне?
Что за голос, какой свирели?
Как на земле, звучит в вышине
Голос, взлетающий из расселин.
 

По дороге домой Хаджимурад сочинял ответ Шарифат. Чем ближе он подходил к аулу, тем ярче ему навстречу сияли приветливые огоньки окон.

«Этот свет зовет к себе путников, приглашает в дом. Огоньки – это вестники: постучи в любое окно, тебя впустят, накормят, разделят горе и радость… Огоньки манят, обещают тепло и уют в доме. На стенах многих – герб нашего рода. Столетиями будет напоминать он об умелых руках. Так бы и мне оставить навсегда в сердце Шарифат память. А я не могу сочинить всего несколько слов. Была бы у меня сноровка писать такие письма. А что я умею? Только петь, складывать стены да оставлять на них наш герб – родовой герб».

Хаджимурад сейчас был уверен, что неспособен написать и двух слов. Все, что приходило на ум, казалось невыразительным, бедным. Огорченный, недовольный собой, он медленно плелся по тропинке. Вдруг – «тварх!» – из-под ног Хаджимурада вспорхнули две птицы.

«Куропатки!» – определил он. Вспомнилась старая примета: «Вспугнешь куропатку – жди удачи в делах».

Хаджимурад усмехнулся:

– Уж эти приметы! Сколько мне их пересказал отец… А может быть, и правда придет на ум что-нибудь путное.

Незаметно он ускорил шаг и очутился в своем дворе.

Хаджимурад распахнул дверь. Жамалудин, сидевший у очага, поднялся навстречу сыну.

– Ты, услыхав о письме, побежал, как жеребенок, ужаленный оводом. Я ведь не знаю, что за письмо, откуда? Мог бы и поторопиться домой, рассказать мне.

– Прости, отец! Я обо всем забыл. Погулял немного. Какая сегодня звездная ночь! Выйди на минутку! – Хаджимурад легонько подталкивал отца к двери.

– Никуда я не пойду! Звездные ночи тысячи раз видел. А ты вот расскажи, что за письмо. Почему оно тебя переворошило?

Жамалудин не знал – радоваться ему или печалиться.

«Хаджимурад готов оторваться от земли, будто у него выросли крылья. Глаза блестят, как угольки в костре. Что-то важное в его жизни случилось. Но что?»

– Мы будем ставить в школе пьесу. Просили ее нам прислать, вот и получили. – Хаджимурад показал отцу конверт с пьесами.

– Хорошее дело, сынок, песни и пьесы. Но иногда я вижу, что тебя больше всего к веселью тянет, и у меня душа болит. Песни не накормят, пьесы не оденут. Это все интересные дела, но пользы от них чуть. По правде говоря, не выношу я этих артистов. Не мужское это дело – драть глотку да мазать лицо красками. В одном котле две бараньи головы варить не принято. Я хочу тебя видеть лучшим мастером рода. А чтобы быть лучшим, нужны не только умелые руки, но и знания. Сейчас и чабаны без грамоты никуда! Я мечтаю, чтобы ты окончил институт. Нет предела женской красоте, нет предела знаниям.

Хаджимурад внимательно слушал.

– Ты не беспокойся, отец, то, что ты мне с детства внушал, буду век помнить. И учиться в институте буду, если так хочешь, отец. Но без песен мне трудно…

– Нет, сынок, никогда я тебе не дам совета отказаться совсем от песни. Это – природный дар. Когда ты поешь, я сам забываю все огорчения. Особенно люблю «Письмо казака».

– Ну вот я тебе и спою ее, – весело сказал Хаджимурад.

 
В степи широкой разлилась река,
Как мне, пловцу, от бурных вод спастись?
Не ждет, не ищет счастье казака,
Как удальцу мне от невзгод спастись?
Ни месяца, ни звезд в полночный час.
Темно, пятак уронишь – не найдешь.
У светлокосой – родинка меж глаз,
Ни мылом, ни песком не ототрешь!
 

Хаджимурад пел, а Жамалудин горестно вздыхал. «Не хотелось бы, чтобы ты пением прославился. Но что поделаешь? Талант».

Хаджимурад подпрыгнул, достал рукой бревно на потолке.

– Я, отец, сегодня лягу на веранде…

Жамалудин усмехнулся.

– Ох, мерещится мне, что ты будешь спать на небе, под голову положишь месяц!

– А что, и попробую! Ничего нет невозможного, – пошутил Хаджимурад. – Еще и облаком накроюсь.

– Не спеши, сынок! Раньше времени кукарекающий петушок, потом кудахчет.

– А ты мне ответь – ты всегда был такой спокойный? Неужели никогда не мечтал достать луну с неба?

– Все было в моей жизни, сынок. Не хочу, чтобы ты повторял мои ошибки…

Лицо Хаджимурада омрачилось.

– Спокойной ночи, отец, – сказал он сухо.

Жамалудин сделал вид, что не заметил неудовольствие сына.

– Дай бог тебе счастливого рассвета! – смеясь, сказал он. – Желаю проснуться на своей постели. На земле упадешь – обопрешься о землю. А за облако, боюсь, не удержишься!