Текст книги "Родники рождаются в горах"

Автор книги: Фазу Алиева

V

Утром, молча позавтракав, отец и сын вышли вместе. Отец – на работу, сын – в школу. Пока Хаджимурад не скрылся в кривых улочках за домами, Жамалудин смотрел ему вслед. Недолго еще осталось провожать Хаджимурада. Скоро сын окончит школу, поедет учиться. Мысль, что придется остаться в ауле одному, пугала Жамалудина. Трудно будет, но сын должен окончить институт. Это – заветная мечта Жамалудина. И именно строительный, чтобы родовое мастерство подкрепляли знания.

А Хаджимурад сегодня меньше всего думал об ученье! Перед глазами, как стая весенних птиц, летели строки из письма Шарифат. И над сердцем в кармане лежал ответ, над которым Хаджимурад сидел всю ночь.

«Спасибо, Шарифат, за то, что ты сдержала слово и послала мне пьесы. Мне обе очень понравились. Особенно образ смелой, решительной Умагани в первой пьесе. Замечательная девушка, она боролась за свое счастье и нашла его. Трудностей не боялась. Такие должны нам быть примером. Напиши мне свое мнение. Приезжайте к нам в гости. С приветом Хаджимурад».

Он был доволен своим ответом на письмо Шарифат, но не знал, о чем бы еще спросить, чтобы она снова ему написала. Об этом думал он и на уроке. Он смотрел в окно на огромные черешневые деревья. Они уже отсвечивали красным – ягодки наливались соком.

– Ура! – чуть не крикнул Хаджимурад. Он обрадовался, как ученый, сделавший открытие всемирной важности. Как только прозвенел звонок, Хаджимурад помчался к секретарю комсомольской организации.

– Хасан! У меня великая идея! В этом году давай отметим праздник черешни – поможем колхозу! На следующий год мы уже будем в институтах и неизвестно, когда еще попадем на этот праздник! И пригласим учеников из Горчока.

– Вот это мысль! У тебя на шее голова мудреца! И откуда только берутся такие гениальные проекты! – Хасан, состроив торжественную мину, пожал Хаджимураду руку.

– Кто подпишет приглашение горчоковцам? – деловым тоном спросил Хаджимурад.

– Конечно, комсомольская организация колхоза. Да и школьная тоже. Но сначала это дело надо обсудить на комсомольском собрании. Ты и я еще не представляем комсомольскую организацию.

Хаджимурад ждать не желал: к собранию письмо было готово. Не успел последний человек уйти из зала, как Хаджимурад уже бросил надписанный конверт в почтовый ящик.

Через четыре дня пришел ответ от горчоковских школьников: они радовались, что их пригласили на традиционный в Цибилкуле праздник сбора черешни. У горчоковцев черешня не вызревала.

Солнце трудилось, как терпеливый опытный ювелир. Вы видели в наших горах май на исходе? В ушах его качаются винно-красные или янтарно-желтые серьги черешен, на шее снизки из бус – зеленоватых еще, но с легким нежным румянцем, вишенок… Темно-вишневые бусы – это уже наряд июня.

Май готовился в путь, расставался с Цибилкулом на целый год. Провожать гостя, облегчить его тяжелые, дорожные хурджины, переполненные первыми плодами весны, выходят и молодые, и старики. Этот день называют байрамом черешни.

Утром, лишь только начали гаснуть небесные звезды, Цибилкул ожил, стряхивал пылинки сна. Настежь распахивались окна. Какая погода? На небе ни облачка! Синь! Благодать! И у каждого на сердце становится светло и ясно.

Теперь можно подумать и о земных делах. Как получше проводить май – справить байрам черешни.

Старики с бородами цвета зимнего льда вынимают из сундуков праздничные одежды, глубоко вздыхают, вспоминая молодые годы. Давным-давно, задолго до войны кружились они на празднике черешни с подругами. Черные косы подруг тоже теперь заиндевели… Что ж! Каждому свое время! Старики и старухи постоят в стороне, а внуки и внучки будут плавно скользить по солнечной лужайке.

Улицы наполнились народом, все радовались солнцу, теплу, празднику. Ребятишки держались вместе, как стая цыплят. Они то бегали по площади у клуба, где звучали первые сигналы зурны, то мелькали возле котлов – у садовода колхоза.

Старый Хабиб распоряжался, как разместить котлы, чтобы огню не мешал ветер с юга.

Хаджимурад волновался больше всех в ауле. С вечера он погладил, почистил новый костюм. Оглядев себя в зеркале – остался недовольным: ему казалось, что одет он мешковато, брюки не то слишком широкие, не то коротки. Не давали ему покоя и мысли: «Как бы не осрамиться перед гостями! Подготовились плохо, ничего не получится. Зря поспешили пригласить посторонних. Стыдно упасть лицом в грязь!» И волновался он больше всех и радовался. Всю неделю нервы Хаджимурада и его друзей были напряжены и натянуты, как струны пандура. До поздней ночи участники самодеятельности репетировали. А накануне праздника Хаджимурад отпустил своих «артистов» домой только после первых петухов. Повезло в эту последнюю ночь любителю пения сторожу Хирачу. Он не раз заявлял:

– За всю свою жизнь один только раз я насладился пением досыта. Это когда женился брат Хайрудина. Хайрудин обещал мне пригласить на свадьбу знаменитых певцов, и они пели мне до тех пор, пока я не сказал: «Спасибо, хватит»!

– Второго такого любителя песен, как Хирач, не найти во всей Аварии. Его хлебом не корми, водой не пои, только бы пели вокруг да веселились, – говорила жена Хирача.

Хаджимурад позвал школьного сторожа на последнюю репетицию: пока не поздно, можно, что надо, исправить.

Хирач очень ценил, когда к нему обращались за советом. В этот последний перед праздником вечер старик наслаждался. Хаджимураду пришлось повторить каждую песню, чтобы получить его одобрение. Старик успокаивал себя: «Я же в тот вечер доверил ему ключ от школы, пусть уж он попоет мне сегодня!» Вслух он говорил:

– Ты знай, Хаджимурад, чем больше тренируешь коня перед скачками, тем выносливее он будет! Повтори-ка еще раз…

– Верно, дядя Хирач, – соглашался Хаджимурад и старался петь еще лучше.

А сам Хирач, как земля, омытая дождем, сиял. Старик прожил еще многие годы и потом перед всеми, кому не надоедало, хвалился, как во второй раз в жизни он досыта наслушался песен и музыки. И было это в год окончания Хаджимурадом десятого класса…

Взошло солнце. Лучших учеников школы послали встречать гостей. Среди них был и Хаджимурад. Дружно поднялись на гору, которая разделяла районы Маарулли и Хиндалли. Помня назидания старого Хирача – знатока обычаев, – приглашенных стали ждать на вершине. Когда приезжают желанные, званые гости, их должно встретить на границе своей земли и произнести: «Наш край открыт вам, как открыты наши сердца перед вами». Хирач повторял школьникам эти слова гостеприимства несколько раз.

Ребята отдыхали на камнях. Хаджимурад прыгал по уступам, глядя в сторону, откуда должны были появиться гости. Он слышал биение своего сердца, и ему думалось, что космонавт перед полетом в таинственный космос волновался меньше, чем он перед свиданием с Шарифат. Он потерял покой с той самой минуты, когда горчоковцы позвонили, что отказались от тряски на грузовике по неровной дороге и придут через горы пешком. Хаджимурад представлял себе эту гору и поднимавшуюся вверх по каменистой тропинке Шарифат. Что он ей скажет? Понравится ли ей Цибилкул, школа? Что думает она о нем, Хаджимураде?

На повороте показались школьники Горчока. Хаджимурад упустил эту минуту, погруженный в свои раздумья, и голос Хузайпат: «Идут!» – вернул его на землю.

Сердце его забилось, как птенец, который хотел бы взлететь на неокрепших крыльях. Хаджимурад вглядывался в приближавшихся гостей, издали нашел среди других тоненькую и длиннокосую Шарифат. Хаджимурад побежал навстречу, увидел вблизи продолговатое, чуть скуластое личико. Сегодня оно не было таким веселым и беззаботным, как в тот первый вечер, когда Хаджимурад и Шарифат встретились. Чуть зарумянившаяся от ходьбы Шарифат взглянула на Хаджимурада чуточку грустно и высокомерно. В темно-карих глазах затаился испуг. «Как у лани, почуявшей охотника», – пришло Хаджимураду в голову.

Горчоковцы выжидающе смотрели на цибилкулцев. Те с шутливой торжественностью шествовали навстречу гостям, Хаджимурад забыл все слова, он смотрел и смотрел на зеленое, как весенний луг, платьице, открывающее худые ключицы. Беспорядочно вились на лбу и на висках не покорившиеся косе легкие волосы.

Хаджимурад и Шарифат глядели друг на друга, как два зверька, столкнувшиеся на лесной тропе. Первым из оцепенения вышел Хаджимурад. Он всем по очереди пожал руки.

– Мы здесь думали, гадали, кто придет – Шарифат или Шамсутдин, – пошутил он, осторожно беря чуть дрожащую руку Шарифат.

– Это зависит от того, в ком у вас нужда. Одежда для двоих едет в машине с вещами!

Хаджимурад почувствовал, что шутка разрушила гору отчуждения. И Ибрагим, не спускавший с них глаз, понял, что девушка своими словами как бы снова перекидывает мостик дружелюбия, соединяющий ее и этого чужого парня. Вот почему она спешила сюда. Даже отдыхать не желала. И он весь сияет. «Нет! Задерживаться мы здесь не станем, как можно скорее вернемся домой!» – закипела ревность в душе Ибрагима.

Шарифат стояла на краю пропасти, раскрыв руки, как будто хотела обнять все что видит. Здесь она не бывала. В первый раз с этой горы смотрела на долину. Глаза блестели, на ярком солнце они стали светло-карими. Она в восхищении любовалась цветущим краем, раскинувшимся у ее ног.

Разговаривая с Ибрагимом и другими школьниками Горчока, Хаджимурад все время глядел на Шарифат. Девушка казалась ему неотделимой от родной долины, где шумели сады, сверкала река, прихотливо разбрелись уютные домики. Хаджимурад боялся только одного: вот Шарифат взмахнет руками и вспорхнет со скалы, как весенняя птица. Если бы так случилось, он нисколько не удивился бы!

– Багжат, ты только посмотри, как красиво там внизу! Никогда не думала, что за горой таится такая прелесть! – крикнула Шарифат, оглянувшись на подругу.

– Да! Это, наверное, и есть та райская долина, о которой рассказывают наши бабушки, – подхватила Багжат. – Я тоже здесь в первый раз.

Хаджимурад невольно посмотрел на Багжат – девушка стояла к нему боком. Озаренная солнцем, тоненькая, как струна пандура, фигурка ее тоже казалась сотканной для полета. Багжат повернулась к Хаджимураду, улыбнулась ему. «Какая красивая девушка! – подумал Хаджимурад. – Улыбнулась, будто солнышко блеснуло».

– Эй, Багжат, продай мотоцикл и почаще ходи сюда любоваться райской долиной. – Асадулаг встал рядом с девушкой. – Шарифат, ты тоже почаще бегай сюда – мы сегодня еле успевали за тобой! И вообще я тебе советую – поменьше сиди за своим станком, больше двигайся!

– Когда платье скроено, по другому фасону его не сошьешь! – Багжат тряхнула головой и засмеялась. – Мы, милый друг, сами знаем, что нам делать и как поступать. А сводить нас сюда полюбоваться видом могли бы и раньше.

Багжат и Шарифат, взявшись за руки, легко взобрались на соседнюю скалу, напоминавшую голову мохнатого серого медведя. Они осторожно пристроились на самом краю и, вытянув шеи, глядели вниз.

К подругам присоединилась Загидат.

– Подумайте только! – Загидат развела руками. – Одна такая гора – и разные земли, как грудь и спина! В Горчоке сейчас холодно, собирается дождик, а в Цибилкуле светит солнце! Думаю, весна к вам раньше приходит и зима наступает поздно.

– Вся долина утопает в деревьях, – подтвердила Шарифат.

Багжат неожиданно запела:

 
На горе я, как в седле.
Облако – около.
Буду рвать, да разрывать,
Да бросать вам облако.
 
 
Мне еще скакать и плыть
На коне-кораблике:
Буду с солнца я трусить
Золотые яблоки!
 

– А я, девушки, вспомнила стихотворение. Мы учили его еще в седьмом классе, – сказала Загидат.

 
Однажды на снежной вершине Акоро[16]16
  Акоро – название горы.


[Закрыть]
В груди моей сердцу вдруг сделалось тесно,
В седых облаках утопали вершины,
Стремнины застыли, разинувши пасти.
Срывались стремительно горные реки.
И крикнули сердцу незримые строки:
«Нам тесно в тебе, отпусти нас на волю!»
Все выше тропа уводила и выше,
Змеясь по могучей спине Тагальрыба[17]17
  Тагальрыб – название местности.


[Закрыть].
В рассветной прохладе цветы раскрывались,
Я в них не росинки увидела – строки:
О бурной Койсу, о ручьях хлопотливых,
Укравших слезинки летящего снега.
Их воды в Сулак не хотели вернуться,
Который бежит, меж камней петляя,
И мысль, словно птенчик в яйце,
Шевельнулась
И вырвалась, ждать не желая, наружу.
 

Шарифат захлопала в ладоши.

– Пока не поднялись на вершину, все молчали, будто в рот воды набрали, – засмеялась она.

– Девушки-то наши расчирикались, как ласточки весною! – крикнул Ибрагим, не сводивший глаз с Шарифат.

– Кто однажды ступит на нашу райскую землю, тот останется здесь навсегда. – Неожиданно для себя Хаджимурад посмотрел на Багжат.

Она, сложив руки на груди, не отрывала взора от Цибилкула.

– И заговорили, и запели. Сейчас начнем сочинять стихи! – крикнула Шарифат.

– А вы знаете легенду о возникновении нашего аула? – обратился Хаджимурад к гостям.

Багжат засмеялась.

– Слышали, Хаджимурад, от ваших стариков-колхозников, что приезжали к нам передавать опыт разведения садов. С тех пор романтики из нашей школы тоже ищут всякие предания и легенды о нашем ауле.

– И ты запомнила эту легенду, Багжат? – Хаджимурад подошел к девушке, заглянул ей в глаза. – Кто раз увидит нашу райскую долину, тот не захочет уезжать.

Ибрагим с удивлением посмотрел на Хаджимурада. Шарифат, явно недовольная, отвернулась. Губы ее дрогнули, она отстранилась от Багжат.

Молодежи не хотелось спускаться вниз – то один, то другой находили все новую прелесть в этой долине, что была как бы продолжением горы, на которой столпились и цибилкулцы и горчоковцы. То здесь, то там в садах виднелись аулы, как ульи среди цветущих полей. Еще не совсем просохшая утренняя роса сверкала на далеких деревьях. Каждый домик, родник, лужайка просматривались с горы и, казалось, манили к себе гостей. Забывшей о короткой обиде Шарифат привиделось, что это сама природа, широко расправив могучую грудь, приглашает всех любоваться собой.

– Никогда я не думала, что здесь так красиво!

– Мы привыкаем ко всему, что видим каждый день, – заговорил Ибрагим, – побудешь неделю в городе, вернешься домой и новыми глазами смотришь на свой Маарулли.

– Тебе не понравился наш Хиндалли? – быстро спросил Хаджимурад.

– Пусть говорит, что хочет, но лучше, красивей этой долины я не видела, – вмешалась Шарифат, как бы назло Ибрагиму.

– Нет слов, природа у нас очень красивая. – Хаджимурад вспомнил, что он хозяин и обязан занимать гостей. – Но если бы вы знали, сколько труда вложил человек, выращивая здесь каждое дерево. Сколько пота пролил, прежде чем построил дом.

– Если ты будешь утверждать, что человек покоряет природу, не будем спорить. – Багжат засмеялась.

– Орел! Орел!

Хасан показал пальцем. Все проследили за его рукой. На скале – совсем рядом, – словно задумавшись, замер огромный орел с опущенными крыльями.

– Старый! – заявил Асадулаг. – Подберемся поближе.

– Он не клюнет? – спросил кто-то опасливо.

– Нет! – Первым подошел к обессилевшей птице Хаджимурад. – Асадулаг прав, орел очень старый.

Орел с трудом поднял голову, печально и холодно смотрел на ребят. Школьники собрались вокруг птицы.

– По-моему, он голоден. Его надо покормить, – обратилась Шарифат к Ибрагиму.

А орел сгибал и вновь пытался поднять опушенную шею. Казалось, он просил помощи у старых своих друзей – древних скал. Вот он расправил крылья, попытался взлететь.

– Бедный, бедный, – сказала Загидат.

– Давайте возьмем бедняжку в живой уголок. – Багжат боязливо приблизилась к орлу, погладила по крылу… Орел, как будто поняв смысл ее слов, вздрогнул и развернул могучие крылья. Вдруг он легко оторвался от земли и полетел, сперва вяло, а потом все увереннее взмахивая крыльями.

– Орел – гордая птица, жалости не терпит. Он отказался от помощи и правильно сделал! Жалость унижает и зверя, и птицу, и человека! – Ибрагим многозначительно посмотрел на Шарифат.

Ребята наперегонки помчались с горы. Веселую компанию заметили из аула – навстречу молодежи полетели звуки зурны и барабана. Под деревьями распался круг танцующих. Цибилкулцы побежали навстречу гостям.

Старый Хайрулаг – садовник – раздал девушкам из Горчока заранее приготовленные цветы.

Первая запела Багжат:

 
Ах река, голубая кобылка!
Голубая копилка воды! —
 

подхватили горчоковцы, —

 
Тебя в руки взяла горянка
И пошла в молодые сады.
У природы традиции добры:
Первый тост – за дающего пить!
И за счастье горянки, за здравие
Пили корни – бородачи,
Пили цветки, пили ветки,
Пили весело без конца.
Пили белые черешни – копейки,
Пили груши – умные деревца.
Пили яблоньки – баловницы,
Абрикосовые стволы,
В заревые наряды свои
Поспешившие нарядиться.
И хмелели проказницы-яблони.
И, вступая в земной разговор,
Пили персики, юные баловни,
За прекрасных людей гор!
 

Не успели замереть голоса гостей, как вперед вышел Хаджимурад:

 
Радость пришла той дорогой длинной,
Которой ты сама прискакала на коне.
Той же дорогой
В твоих хурджинах
Счастье пришло ко мне!
 

Музыка гремела.

Высоко поднимая цветы над головами, танцующие девушки то скрывались между деревьями, то появлялись вновь. Они в такт зурне и барабану двигались по тенистой лужайке… Пели все.

Песня росла, ширилась, рвалась к небу.

 
Обтянувшись пестрыми шелками,
Надушившись цветочными духами,
Распустив зеленые ветра,
Пляшет, пляшет майская пора.
Красотой она, и плача, не рискует —
Голубые глазоньки чисты.
Пляшет и на веточках рисует
Влажные зеленые листы.
К детям с разноцветными флажками
Подбегает майская пора,
И звенит черешнями-серьгами
Посреди весеннего двора…
 

Хайрулаг знал, что песням не будет конца, он снял шапку и помахал ею вошедшим в азарт зурначу и барабанщику. Наступила тишина. Под деревьями замерли танцующие пары.

Председатель колхоза поздравил собравшихся с байрамом черешни. Открыть праздник, сорвать с самого молодого дерева первую ягоду и выбрать королеву байрама он предоставил Хайрулагу.

– Мои дорогие дети, – сказал старый садовник, обращая морщинистое лицо и потерявшие блеск глаза к весеннему небу. – Сотую весну я встречаю. Ни одна из них не выдавалась похожей на другую. Я помню годы, когда в нашей долине не было даже куста, чтобы козленку сорвать листок. Скалы, одни голые скалы. Мы и думать не могли, что на этой земле вырастет такой сад. Сразу после революции приехал к нам в горы человек из России Алексей Попов. Он повел речь о садах, и, по правде говоря, я не поверил ему. Но я ошибся. Вы видите, сколько выросло деревьев. Люди таскали на спинах землю. И постепенно, дети мои, мы пришли к такому изобилию. Оказывается, все зависит от наших рук. Раз мое предоставили слово, расскажу вам одну старинную быль. Давно это было. Далеко это было. Один юноша отправился путешествовать за горы, моря и реки. Очутился в пустыне. Видит, старик сажает в землю какие-то семена. Молодой человек спрашивает:

– Сколько, дедушка, тебе лет?

– Девяносто, – отвечал старик.

– А ты знаешь, дедушка, сколько лет пройдет, пока из семян вырастут деревья, а на них созреют плоды?

– Знаю. Сорок лет пройдет.

– Ты, что же, надеешься прожить еще сорок лет?

– Нет, сынок, я уже ощущаю сам, как мои кости торчат углами в моем кожаном мешке. Я ел плоды с тех деревьев, что сажали мои деды. Пусть теперь с деревьев, что я посадил, полакомятся мои внуки. Цибилкулцы, взращивая в этой долине сады, думали о детях и внуках. Пусть и у вас всегда будет сила и энергия работать так же. Поздравляю вас с байрамом черешни. Желаю каждому из вас встретить свою стопятидесятую весну и танцевать на байраме черешни.

Старик снял папаху и приблизился к самому молодому деревцу. Цибилкулцы знали – оно плодоносило первый год. Худые темные руки быстро мелькали между ветвей. Хайрулаг бережно складывал янтарные ягодки в папаху, наполнив ее доверху.

«Как гнездо птицы с птенчиками», – подумал Хаджимурад, любуясь уверенными взмахами рук старца.

Хайрулаг, как драгоценную чашу, подняв обеими руками свою красочную ношу, безошибочно начал с самого старого жителя аула, каждому предлагал угоститься. Все по очереди брали эти сережки весны в руки, осторожно раздавливали в пальцах и смазывали сладким соком щеки и губы.

Последнюю ягоду взял сам Хайрулаг.

– Смотрите, люди! – крикнул он, потрясая папахой. – Как по счету: досталось каждому. Ни одной лишней! Наугад и точно. Говорят, когда так получается, исполнится любое желание. Каждый может задумать!

Как будто ветер подул – шорох прошел по саду. Одни верили в эту примету, шептали что-то, другие переговаривались, насмешливо улыбаясь. Украдкой посмотрев на Хаджимурада, что-то тихонько произнесла Багжат, но он не заметил ее грустных, обращенных в его сторону глаз. Он, посмеиваясь сам над собой, тоже что-то шептал и любовался Шарифат. А она веселясь, как ребенок, мазала лицо соком черешни. Хаджимурад подошел к девушке:

– Какое задумала ты желание? О чем просила?

Она удивилась.

– О чем и у кого я должна была просить?!

– Да вот же наш старый Хайрулаг сказал…

– Я не верю сказкам.

– Неужели у тебя нет мечты, исполнения которой ждешь?

– Как нет! Есть мечты… И желаний у меня не меньше, чем у других.

– Ну, а какое – самое заветное?

– О заветных желаниях можно говорить лишь в том случае, если они исполнятся… Ой, посмотри, он что-то еще придумал!

– Так сегодня же байрам черешни, – сказал Хаджимурад. – Все это только начало.

Хайрулаг подошел к той же самой молодой черешенке и снова стал срывать налитые солнцем ягоды. Отойдя в сторону, старый садовник ловко сплел из черешен нечто вроде шапочки. Тут же отломанную от дерева веточку он украсил самыми крупными ягодами.

Старый садовник внимательно оглядел всех пришедших из Горчока девушек и подошел к Шарифат.

– Если мне не изменяют мои старые глаза, я вижу перед собой самую молодую, – проговорил он улыбаясь и надел на голову Шарифат шапочку из ягод.

И вдруг цибилкулцы запели хором:

 
Тебе судьбу вручили мы садов,
Судьбу деревьев тонких, белоснежных,
На персиковом дереве цветов
Нежны букеты —
Будь такой же нежной,
Задорной, словно птичья щебетня,
И шустрой, как ручей под пеной белой.
 

Растерянная Шарифат не знала что делать, как ответить. Она беспомощно смотрела по сторонам.

– Вот возьми и это! Выбери себе смелого храброго джигита-телохранителя. – Хайрулаг подал Шарифат ветку, украшенную черешнями.

Шарифат передала веточку стоящему рядом Хаджимураду.

Хаджимурад покраснел и растерялся. Старушка Хатун вздрогнула, повернулась к Жамалудину и, кривя отвисшую нижнюю губу, принялась что-то злобно нашептывать. Жамалудин отстранился: он знал, что Хатун давно мечтает женить Хаджимурада на своей внучке.

Хатун снова прошипела что-то на ухо Жамалудину, но он ничего не сказал: глядел на сына. Хаджимурад счастливо улыбался, не сводил взора с Шарифат.

«Не эта ли девушка виновница того, что он ступает, не касаясь земли, до глубокой ночи бродит под звездами, до рассвета строчит что-то на бумаге. Ничего не скажешь, красивая, стройная девушка…»

И тут звонкий голос Хаджимурада разнесся по саду, и сразу будто нежный ветер зашелестел в листьях.

 
Как солнце, щедрой,
И любовь храня,
Будь нашего байрама королевой,
Будь госпожой сегодняшнего дня!
Весенний сад огнем цветов горит,
Мир над землей спокойною царит,
И путь открытый ясен, бесконечен.
Я – твой телохранитель.
Я суров.
Я душу за тебя отдать готов.
Ты выйди, королева, мне навстречу.
 

Шарифат сама не знала, откуда взялась у нее решимость. Сжимая в каждой руке по темно-золотистой косе, она запела:

 
Спасибо за доверие, друзья,
За то, что королевою меня
Избрали от души вы, бескорыстно.
Я облака густые разорву
И солнца свет, и неба синеву
На ваши плечи я стряхну, как листья.
 

Она замолкла, голос ее дрогнул. Девушка вопросительно посмотрела на Хаджимурада.

– Подойди к самой старой черешне, сорви с нее ягоды. Ты должна начать байрам, – шепнул ей Хаджимурад. – Вот корзинка, возьми ее.

– Но я ведь не знаю, какое дерево самое старое, – растерялась девушка.

– К нему привязан зеленый платок.

Шарифат рвала черешни со старого дерева. Все следили за ее руками. Сначала она работала медленно, потом ее пальцы стали проворнее бегать от ветки к ветке.

– Когда наполнишь корзинку с верхом, угости самого старого, а потом по очереди обноси всех, – шепнул ей Хаджимурад. Он не отходил от Шарифат.

– А кто самый старый! Хайрулаг?

– Да. Это садовник колхоза.

– А потом кто?

– Я тебе все объясню, не беспокойся. И сама поймешь…

Шарифат, пританцовывая, подошла к Хайрулагу и подала ему корзину.

 
Вы пробуйте на вкус
Плоды весны,
Что горною водой орошены;
Омытые рассветною росой,
Они насквозь жарой прокалены.
 

Хайрулаг взял ягоду, огляделся вокруг.

– Салимат, выходи сюда, – сказал он молодой женщине с ребенком на руках.

Салимат, прижав сынишку к груди, подошла.

– Вот самый юный среди нас! – старик, улыбаясь, погладил черноволосую головенку. – Самый старый должен произнести «Бисмиллах»[18]18
  Бисмиллах – слава аллаху.


[Закрыть], самый маленький первым отведать плоды урожая – так у нас принято. На, малышка, попробуй черешню! Ягода созрела в первую весну твоей жизни. – Хайрулаг вынул косточку и положил мякоть мальчику в рот.

Садовник взял из корзинки две черешни, пожевал беззубыми деснами.

– Хорошо созрели, и солнца было в меру, и дождь вовремя.

Хаджимурад выбрал две самые крупные ягоды, оторвал черенки и на ладони поднес ко рту Шарифат.

Она вспыхнула.

– У нас так принято, Шарифат, – прошептал он и сам покраснел до ушей.

Держа корзину обеими руками, Шарифат смущенно посмотрела по сторонам, приблизила губы к черешням, лежавшим на ладони у Хаджимурада! Он увидел слезы на глазах девушки. А может быть, это спелые черешни отразились в них?

Шарифат не смогла почувствовать вкуса ягод, от волнения она проглотила их целиком.

Хатун казалось: земля кипит у нее под ногами. Старуха появлялась то там, то здесь, шептала что-то, злобно брызгая слюной, на ухо соседке, вертелась около Жамалудина, заглядывая ему в лицо.

– Жамалудин, послушай! Посмотри! Что это за девушка?! Ведь таких девушек, как у нас в Хиндалли, нигде не встретишь! Зачем нам чужие?! Смотри, вот эта – не видная, хилая! Дунь на нее раз – сломается. Нашел Хайрулаг кого выбрать королевой байрама! Цибилкулцы готовы свое золото бросить на землю, а поднять чужой кусок железа. Не правда разве, а, Жамалудин?

Жамалудин молчал. «Сколько бы ты ни ластилась, не моя ты кошка. Как бы сладко ни мурлыкала, ничего не выйдет, Хатун». Она наконец поняла, что Жамалудин не желает с ней разговаривать, и обращалась только к соседке, которая, открыв рот от удовольствия, слушала все сплетни.

– Теперь твоя очередь угощать меня черешней из своих рук. – Хаджимурад взял у Шарифат корзинку.

Девушка секунду соображала, как ей поступить! Взялась за черенок крупной ягоды и поднесла ее ко рту Хаджимурада.

«Умница! Сообразила. Не задает лишних вопросов… Заставила меня самого сорвать губами черешню с веточки».

Жамалудин глядел то на сына, то на девушку из Горчока.

«Подходят друг к другу, как две черешни на одной веточке. Все это так. Да не хотелось бы брать для сына жену из другого аула. В этом права проклятая Хатун. Как черешневое деревцо, стройна эта Шарифат, но разве у нас нет стройных девушек?»

Сын Жамалудина не подозревал о сомнениях своего отца. Он всех по очереди весело угощал черешнями из корзинки. Что было ему грустить? Рядом с ним Шарифат!

И гости и хозяева охотно брали ягоды, любовались ими, пробовали, хвалили. Каждый говорил «баркала».

Дойдя до Жамалудина, Хаджимурад сказал:

– Это мой отец, Шарифат!

– Попробуйте, пожалуйста, черешни, – смущенно пролепетала девушка.

– Спасибо, королева! Пусть будут долго молодыми прекрасные руки, предложившие мне эти первые дары солнца!

Шарифат и Хаджимурад пошли дальше. Жамалудин, так и не донеся ягоды до рта, восхищенно глядел им вслед.

Хаджимурад подошел к Багжат, которая с каменным лицом смотрела перед собой. Вдруг взгляд его упал на дрожащие руки девушки. Жалость шевельнулась в сердце Хаджимурада. «Почему она так грустна? И прекрасна?» – подумалось ему.

Так и не подняв черных ресниц, Багжат взяла ягодку из корзины.

– Тебе нравится наш байрам? – спросил Хаджимурад.

– Очень! – Багжат посмотрела на Шарифат. Хаджимурада, стоявшего рядом, Багжат будто бы не видела.

Корзинка в руках Шарифат опустела. Все участники праздника, и хозяева и гости, разбрелись по саду, начался сбор урожая.

Дети в серьгах из ягод бегали между деревьями, мешали взрослым, озорничали.

– Осторожно! Не ломайте веток, – приговаривал Хайрулаг, появляясь то здесь, то там. Он с притворной строгостью грозил ребятишкам пальцем.

Сборщики наполняли корзины крепкими, поблескивающими на солнце ягодами. Смех, песни, веселые шутки не умолкали.

С потяжелевшими корзинками все собрались на лужайке. Поверх травы и полевых цветов лежали ковры и скатерти. Женщины разламывали горячий хлеб, ударяя о колено. Нельзя было понять, что благоухало сильнее: только что испеченный хлеб или свежесорванная зелень. Ветерок доносил от котлов запах жареного и вареного мяса.

Шарифат поставила рядом с другими свою корзину, полную черешен. Она решила, что ее обязанности окончены, и, невольно чувствуя облегчение, побежала к своим горчоковцам, собравшимся кучкой.

Девушка обняла Багжат.

– Что со мною сделали? Неожиданно выбрали, а я и не знаю, как быть. Ты считаешь, я вела себя ничего? Ведь я и не слышала об этом обычае…

– Да кто из нас слышал: откуда и знать все это нам, выросшим там, где и яблок-то не бывает, не только черешен. Но не волнуйся, ты очень хорошо себя держала.

– Правда?

– Конечно, правда. Особенно, когда ты… – Багжат вдруг осеклась.

– Что с тобою? – Только сейчас Шарифат заметила, что ее подруга бледна и смотрит невесело.

Багжат постаралась улыбнуться.

– Нет, ничего. Устала немного.

Разговор этот прервал Хайрулаг.

– Мы ждем королеву байрама. Все готово – пора начинать!

К Шарифат подошел Хаджимурад.

– Ты от меня удрала… На байраме черешни такой закон – ты все время должна быть на глазах. Без меня не можешь ни одного шага сделать. Я за тебя отвечаю…

– До сих пор ты за нее не отвечал, без тебя и впредь обойдемся! – оборвал Хаджимурада Ибрагим. – Нечего тебе так стараться!

– Мы не будем говорить о том, что было раньше, – мягко произнес Хаджимурад. – Вы наши дорогие гости, но должны подчиняться законам Цибилкула. Сейчас у нас один закон – накормить проголодавшихся.

Гостей проводили к самому нарядному ковру, – он красотой соперничал с цветущим майским лугом.

Женщины предлагали гостям еду и питье. Мясо, разложенное в больших деревянных тазах, испускало ароматное дыханье. На плечах хозяек в огромных балхарских кувшинах булькала буза…

Сквозь густой пар, поднимавшийся от вареного мяса, лица были видны, как через кружевное покрывало. В ореховом урбече, заливавшем чуду, купались солнечные лучи. Из рук в руки передавали блестящие шампуры с нанизанной бараниной. Пахло жареным мясом, политым уксусом.

Хайрулаг взял в руки большой турий рог.