Текст книги "История Франции в раннее Средневековье"

Автор книги: Эрнест Лависс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 54 страниц)

Выше рабов стояли амбакты, которых римляне называли клиентами. Лишь немногие из простого народа избежали клиентелы и сохранили независимость. Нужно ли представлять себе таких «свободных» в виде тех авантюристов, которые первыми сбежались на призыв Верцингеторикса? Или, может быть, это были первые элементы начинавшего создаваться среднего класса, обогащавшегося промышленностью и торговлей с началом обмена и прилива чужеземной предприимчивости? Во всяком случае, громадное большинство плебса состояло из клиентов. Три причины, по словам Цезаря, толкали их в клиентелу: притеснения сильных людей, долги и податной гнет. Слово tributa позволяет думать, что речь идет о земельном налоге. В таком случае тут разумеются мелкие собственники, отказавшиеся от права собственности, чтобы не нести связанных с нею тягот. Должники – obaerati, составлявшие довольно. многочисленную категорию среди клиентов, были людьми, закабаленными за неоплаченные ссуды. По-видимому, они попадали в положение, аналогичное положению римских nexi, обязанных работой в пользу заимодавцев. Может быть, они получали взаймы деньги, а скорее всего, – скот и землю. Среди них могли быть такие, которые не имели ничего, кроме того, что получили взаймы. Это были не разоренные собственники, а держатели земли от других, высших. Слово obaerati иногда имеет именно такой смысл у латинских писателей той эпохи. Цезарь говорит, будто патрон пользовался над клиентами теми же правами, что и господин над рабами, однако же он сам различает клиентов и рабов. Очевидно, сходство было не абсолютное.

Клиентела приобретала несколько особый, более высокий характер, когда она заключалась в виду военных обязательств. Это не значит, чтобы клиенты вообще были свободны от воинской службы, но среди них были такие, для которых она являлась специальным ремеслом.

В 56 году до P. X. Красе в походе против аквитанов встретил у сотиатов отряд в шестьсот воинов, которые на языке этого народа назывались soldurii. Эти люди были привязаны к своему вождю обетом, за верность которого ручались боги. Они были беззаветно преданы ему в счастьи и несчастьи, жили от его даров и стояли на положении друзей. Если он умирал, они должны были умертвить себя над его телом. Такая клиентела в форме военного товарищества существовала и у всех иберских народов. Она встречается у германцев, где цезаревых солдуриев напоминают тацитовы comites; она знакома была и галлам. Полибий, описывая нравы цизальпинских кельтов в III веке до P. X., употребляет слова «гетерия» или «товарищество», характеризуя отношения вождя к его свите. То же выражение встречаем в комментариях Цезаря. Тревир Амбиорикс, захваченный в своих владениях римской конницей, спасается благодаря верности своих «товарищей», своих «близких» – comites familiaresque eius. Арверн Литавик после поражения его войска бежит в Герговию, и его сопровождают клиенты, «так как преступно и нечестиво (nefas) покидать патрона в опасности». Все эти клиенты, товарищи, familiares, преданные до смерти, образующие дружину вождя – не держатели его земель, не сельские работники: это воины, которых патрон оплачивает и содержит на свой счет.

Система покровительства является и следствием, и причиной бессилия государства. Неизбежный антагонизм между государством и независимыми патронатными организмами обрекал галльскую civitas на постоянную анархию, на непоправимую слабость.

Civitas – государство, народец, обладала центральным правительством, но не составляла вполне однородного и сплоченного целого. Она включала известное число подразделений, округов, волостей, которые назывались по-латыни pagi (паги) и могли быть довольно обширны: civitas гельветов, равнявшаяся, по крайней мере, двум третям теперешней Швейцарии, насчитывала только 4 пага. Под ними следует разуметь мелкие племена, которые своим соединением создали civitas, но не отказались от всякой самостоятельности, не отрешились вполне от своей племенной индивидуальности. Паги арвернов образовали отдельные отряды в армии Верцингеторикса. Паги моренов разделились по вопросу об отношении к Цезарю: одни отправили послов, чтобы выразить покорность; другие воздержались от этого. Два гельветских пага отделились от тела нации и присоединились к походу кимвров и тевтонов против римлян. Инсубры и вертамакоры считались отделившимися от пагов эдуев и воконсов^[43].

Непосредственно перед римским завоеванием монархическая форма управления сохранялась у галлов только в виде исключения. Из 50 вождей, упоминаемых в комментариях Цезаря, восемь носят титул королей, и из этих восьми три были узурпаторами. Только у арвернов сохранилась древняя королевская власть. Она была окружена большим блеском и опиралась на народное сочувствие. Король Луерн называется у Посидония «демагогом». Не демократия низвергла старую монархию, и не она воспользовалась ее падением. Эта революция была в Галлии, как и в других странах, делом аристократии.

Civitas управлялась «магистратами». Цезарь употребляет именно это слово, которое заключает идею временной власти, вытекающей из избрания. Были магистраты низшие и один высший над ними. Высший назывался вергобретом у эдуев, лексовиев, сантонов II, вероятно, у других народцев. У эдуев он избирался на год, формальности избрания установлены были с большой мелочностью. Оно происходило в определенный день, в определенном месте, под председательством выходящего вергобрета. Если в государстве почему-нибудь не было в данный момент магистратов, избрание организовалось жрецами. Это единственный известный нам случай прямого вмешательства друидов в политическую жизнь.

Страбон сообщает, что каждая civitas в случае войны, независимо от обыкновенного магистрата, избирала полководца на вече. Ниже мы увидим, что следует думать об этом «народном избрании». Но сам по себе факт разграничения военной и гражданской власти подтверждается относительно вергобрета эдуев сообщением Цезаря, что он не смел покидать территорию своей civitas, значит, не мог совершать походов. Цезарь приписывает вергобрету право высшей уголовной юрисдикции. Само слово «вергобрет», кажется, значило «судья».

Упоминается иногда о лицах, которые занимают «принципат» или спорят из-за него. Речь идет в этом случае не о высшей магистратуре: Эпоредорикс и Виридомар спорят из-за принципата у эдуев, выдвигая каждый своего кандидата на пост вергобрета. Речь идет иногда об одном «принцепсе», иногда о нескольких. Эти последние, число которых не устанавливается точно, очевидно, только важнейшие граждане: они представляют Цезарю заложников, сообщают ему о настроении народа. Под именем принцепса, очевидно, подразумевается виднейший из знати, но это фактическое первенство санкционировалось и официально, и служило предметом соперничества. Принцепс мог быть главным полководцем, как, например, Сингеторикс у тревиров и Седулий у лемовиев, но Вертикс, принцепс ремов, командовал только конницей.

Главный источник власти покоился в так называемом сенате: он назначал магистратов, решал вопрос о войне и мире, давал направление всем делам. Число сенаторов могло быть довольно велико. У нервиев оно доходило до 600. Мы не знаем, как их избирали. У эдуев запрещалось членам одной семьи заседать в нем одновременно, точно так же, как занимать одновременно две магистратуры. Отсюда можно судить, что сенат являлся органом всей знати. Вероятно, каждая знатная семья имела в нем определенное место.

Порядок в собраниях этих сенатов поддерживался мерами, которые обличают грубость нравов. Особому должностному лицу, вооруженному мечом, поручалось обуздывать нарушителей тишины. Заседания происходили на открытом воздухе (галлы не умели строить обширных помещений) или под легким кровом в специально назначенных для этой цели местах. Место собраний сената эдуев, по-видимому, недавно открыто в Бибракте. Это широкая эспланада, окруженная глубокими долинами. Почва искусственно сравнена на пространстве в 90 метров ширины и 150 метров длины. В центре поднимается как бы платформа из естественной скалы в 4 метра высоты и 9 метров ширины. По преданию, здесь проповедовал св. Мартин. Историк имеет право предположить, что тут находилась трибуна Верцингеторикса. Навесы, сооруженные на некотором расстоянии, могли прикрывать колесницы вождей, созывавшихся ко дню собрания в oppidum.

У галлов практиковался прямой налог (tributum), главная тяжесть которого падала на простонародную массу. Взимались и косвенные, которые Цезарь называет portoria и vectigalia. Portoria – дорожная, таможенная пошлина. Венеты собирали ее с судов, вступавших в их гавани, альпийские племена – с купцов проходивших через их горы. Vectigal означало вообще косвенный налог, а частные – налог за эксплуатацию общественных земель. Все эти налоги, как и в Риме отдавались на откуп, и сильные люди, откупая их по дешевой цене, строили ш этом свое обогащение. Эдуй Думнорикс рассчитывал таким путем собрать нужные средства для осуществления своих честолюбивых планов.

Галльская civitas не имела постоянной армии. В случае войны созывали то что Цезарь называет concilium armatum – вооруженное собрание, куда входили все, способные носить оружие. Но контингент действующей армии был точно определен, остальные шли в резерв. Особенно хороша была конница. Пехота, набранная из плебса и легко вооруженная, представлялась менее надежной. Чувствовался недостаток дисциплины и военных знаний. Войско делилось по областям или по вождям патронатных союзов (т. е. уже по феодальному принципу) Единство достигалось общим полководцем и начальником конницы.

В области юстиции, как мы уже говорили, слабость государства вела к усилению авторитета трибунала друидов и развила режим покровительства. Так как друиды судили только знатных, то для плебеев клиентела была единственны»/ средством ограждения личности и имущества.

V. Борьба внутри государств (civitates) и между ними^[44]

В распространении союзов частного покровительства с его крайностями и злоупотреблениями крылось достаточно условий для возникновения смуты внутри государств. Для знатных слишком силен был соблазн становиться выше законов. Сенат и магистратура, действовавшие под давлением одного человека какого-нибудь Оргеторикса или Думнорикса, – вот картина, сразу поразившая Цезаря. Порою за власть спорили двое, вызывая междоусобную войну^[45]. Нет государства, которое, по словам Цезаря, не раскалывалось бы надвое. Нет волости деревни, дома, где не кипел бы дух вражды и разделения. Зло обострялось общим состоянием брожения Галлии накануне завоевания. В таком возбуждение открывалась благоприятная почва для замыслов честолюбцев.

Мы описывали управление галльской civitas, не упоминая о массе простого народа: она не принимала в нем никакого участия, занимая, по словам Цезаря положение вполне зависимое. У галлов не было ничего похожего на народное собрание. Время от времени народ созывается знатью, и ему делаются сообщения но он не смеет ни рассуждать, ни голосовать. Чаще всего его совсем устраняют от общественных дел. Важные новости сообщались прямо магистратам. Всякое обсуждение их вне сената запрещалось. Может быть, такое положение было не правом, а фактом. Но олигархическое правление и бессилие народа являлись общераспространенным порядком.

Впрочем, в других местах у того же Цезаря «плебс» рисуется не презренным косным стадом, а силой, с которой приходилось считаться, которая могла составить противовес установившейся власти, сбросив ее и стать на ее место. Это – противоречие фактов, а не мысли историка. Юридически плебс ничего не смеет, но иногда он стремится выйти из своего приниженного положения, и порою настолько успешно, что овладевает государственной властью.

Движение это проходило по Галлии из конца в конец. Мы не знаем, искала ли масса политической власти или материального улучшения, но видим, что, добиваясь победы, она рассчитывает не на свои силы. Она ждет толчка извне, ищет освободителей в рядах своих владык и тиранов. Так образуется между низшими классами и перебежчиками из аристократии союз, целью которого было восстановление монархической власти. Память о ней была так же дорога плебсу, как ненавистна знати. Там, где она удержалась, она служила страстям толпы, – в чем признавался Цезарю Амбиорикс, законный король эбуронов. Если в таком положении оказалась наследственная монархия, – каково же было бессилие тех случайных властей, которые могли поднять и низвергнуть одни и те же руки!..

Среди подобных претендентов на корону нам особенно хорошо известен эдуй Думнорикс. Он был «принцепсом», но метил выше. Чтобы добыть необходимые средства, он в течение нескольких лет откупал сбор налогов по низкой цене, причем никто не осмеливался ее повышать. Разбогатев, он мог щедростью привязать к себе простонародье и содержать большой отряд конницы. Его происки пошли вширь и захватили большую часть Галлии. Между честолюбцами разных civitates создавалась солидарность, проявлявшаяся во взаимной поддержке. Думнорикс склонил на свою сторону битуригов-кубов, выдав свою мать за одного из их вождей. С вождями других народов он породнился через сестру и других родственниц. Сам он стал зятем Оргеторикса, который замышлял то же у гельветов, и толкал на ту же дорогу Кастика, сына последнего короля секванов. План его уже созрел, но ему помешало противодействие римлян.

Верцингеторикс был также, подобно Думнориксу, искателем королевской власти. Уже отец его Целтил пытался восстановить у арвернов в свою пользу трон Луерна и Битуита. Он не достиг этого и погиб на костре, оставив в наследство сыну завет мщения и преданность своих сторонников. После долгих лет уединения и безмолвия юноша собрал своих клиентов и зажег их своим словом. Изгнанный из города сенатом, он прошел деревни; во главе вновь образованного отряда он вернулся, изгнал своих противников и провозгласил себя королем. До сих пор его история представляет довольно обычное приключение. Но местное движение, с которого она начинается, станет для Галлии сигналом борьбы против чужеземцев.

Спор между аристократией и демократией занял все галльские civitates, поглотил их внимание и силы, когда появление на сцене Цезаря поставило перед каждой из них вопрос об их независимости. О ней мало думали, и когда, наконец, опасность стала ясна для самых близоруких, этот высший интерес все же плохо соединял сердца. Партия продолжала свои распри на глазах римлян. Они звали или отталкивали Цезаря, смотря по тому, могли ли рассчитывать на его поддержку для себя. Симпатии аристократии были на стороне Рима. В нем блестяще воплощался дорогой для нее строй. Брешь, пробитая в прежней римской конституции новыми событиями, была не видна издали и не разрушала общего впечатления постройки: богатым классам принадлежала власть, через сенат они повелевали народом. По тем же основаниям демократы ничего не ждали от Рима. Они не были разборчивее своих противников и не задумались бы, признав со своей стороны германцев, но германцы были тогда менее грозными врагами. Силой вещей красивая роль досталась им. Их интерес оказался в согласии с долгом, и их дело слилось с делом отечества.

Цезарь верно схватил положение вещей. Перечисляя причины восстания 57 года, он указывает на вражду претендентов, дело которых было проиграно в случае торжества римлян. Действительно, среди них он встретил самых страшных врагов: эдуя Думнорикса, тревира Индутиомара, арверна Верцингеторикса. Он не отказывался в принципе от их союза: политика его была слишком гибкой, обстоятельства слишком изменчивыми, чтобы он стал руководиться абсолютными правилами. Он искал дружбы Верцингеторикса, не пренебрегал ничем, чтобы привязать Амбиорикса, вождя эбуронов; он заставил сенонов и карнутов принять потомков их старых династий Каварина и Тасгета. Но из всех, кто занял трон или рассчитывал на него, только эти два остались ему верны до конца.

Монархия казалась галлам непременной формой демократии, а вражда между демократией и Римом была неизбежна. Победа над ним всегда совпадала с подъемом народа, поражение – с аристократической реакцией. В 56 году лексовии, аулерки, эбуровики начали во всех трех государствах избивать членов своих сенатов, так как они отказались воевать с Римом. Когда римляне одолели восставших, знать явилась к победителю и свалила ответственность за происшедшее на народ: крушение нации не казалось ей дорогой ценой за восстановление ее собственной власти.

Цезарь завоевал Галлию при помощи галлов. Его легионы набирались большею частью в Цизальпинской и Трансальпийской Галлии, которой он управлял и жители которой, привыкнув служить в римских армиях, не чувствовали солидарности с людьми той же расы на берегах Сены и Луары. Но и эти последние доставляли ему поддержку. В каждой общине он мог найти союзников и агентов среди самых знатных. Они удерживали или приводили в повиновение свои народы. Пиктон Дураций, нервий Вертиск, тревир Сингеторикс были римскими шпионами. Арверн Эпаснакт предал завоевателю и палачу геройского города Укселлодуна его защитника кадурка Луктерия. Борцы за независимость встречали врагов и предателей среди своих близких: Сингеторикс был зятем Индутиомара, Дивитиак – брат Думнорикса, был путеводителем и поверенным Цезаря. Дядя Верцингеторикса изгнал его из Герговии.

Армии, боровшиеся с Цезарем, были сплошь демократические. Цезарь говорит о них с презрением, как о скопище разбойников и бродяг, брошенных в лагерь отвращением к труду и страстью к грабежу. Конечно, надо учесть патрицианскую и римскую спесь Цезаря, надо подумать о гневе великого полководца, у которого не раз эти банды отнимали победу. Но была и доля истины в обидных его описаниях. Беспорядочные массы, набранные из подонков общества, должны были являть странный вид рядом с легионами Цезаря. Решившись воевать, они избирали вождя. Этим объясняется ошибка Страбона, который, приняв революционный акт за норму, приписал плебсу право избирать полководца. Но этот вождь, избранник своих солдат, обладал слабой властью. Подозрения и обвинения, объектом которых он себя постоянно чувствовал, были одной из больших трудностей, опутавших предприятие Верцингеторикса.

У Цезаря есть строчка, кидающая грустный свет на общее состояние Галлии. Редко минет год, говорит он, без того, чтобы какое-либо государство не вооружалось для нападения или отражения своих соседей. Итак, в семьях, общинах и между общинами свирепствовала непрерывная война.

Свойственно ли было галльским племенам что-нибудь вроде общегалльского патриотизма? – И да, и нет. Для галла, как и для грека, отечеством была его civitas. Вместе с тем общность расы, нравов, языка и религии, не препятствуя галлам враждовать между собой, все же заставляла их чувствовать друг друга не совсем чужими. Отсюда пробудится, наконец, нечто вроде более широкого патриотизма под повторяющимися ударами завоевателей.

Интересно проследить за развитием и ростом этого чувства. Сперва начинаются местные или областные движения без предварительного сговора, без общего плана, но постепенно создается соглашение, усилия координируются и растут. В 54 году половина Галлии поднялась: эбуры, тревиры, нервии, адуатики, сеноны, карнуты, дальняя Арморика берутся за оружие; другие заявляют готовность примкнуть. Амбиорикс – душа заговора. Совершенно новым языком заговорит он с послами Цезаря. Речь идет о предприятии, в которое вошла вся Галлия. Пришла пора отвоевать свободу! «Какой галл откажет в помощи галлам?». Памятные слова, которые зазвучат с еще большей силой в устах Верцингеторикса! Они взволнуют нацию, но… они увлекут ее не всю и ненадолго. Помощь, оказанная вождю арвернов, будет не единодушной, не без отступлений и не без задних мыслей. Народы, увлеченные этим порывом, скоро о нем пожалеют, вернутся к близорукой политике, и когда эгоизм маленьких государств присоединится к партийному, – «галльское отечество» после короткого дня блестящей жизни умрет навсегда.

Галлы выработали некоторые федеративные учреждения, но их соединения были обыкновенно частичны, всегда непрочны и часто навязывались насильно.

Они основывались не на равенстве сторон, а на принципе клиентелы, перенесенном на международные отношения. Степень зависимости клиентов – государств была различна. В одних она доходила до полного подчинения. В таком подчинении находился, например, ряд племен по отношению к арвернам. Другие сохраняли военную и политическую независимость и составляли часть лиги, главой которой было господствующее государство. Эдуи стояли в таком отношении к битуригам-кубам, сенонам, паризиям.

Когда несколько государств подготавливали совместное предприятие, они избирали послов, которые собирались на общие совещания. Так поступили белгские civitates в 57 году, когда нужно было отразить римлян. Почти все государства были представлены в 52 году в Бибракте на конгрессе, созванном Верцингеториксом. Это случайные соединения, которые не следует смешивать с собственными конфедерациями.

Народ, сгруппировавший вокруг себя большое число клиентов, получал гегемонию. Из-за этого также происходило немало смут в Галлии. Таких народов, которые могли бы стремиться к гегемонии, было немного: в Белгике – нервии, еще больше – тревиры и в особенности суэссионы. Казалось, будущее принадлежало им. Политика Цезаря и влияние Рима откололи от этого объединения племя ремов, бывших до той поры клиентами суэссионов. Их измена переменила роли, и суэссионы перешли на положение клиентов.

Белгика представляла самостоятельное тело, однако и она в течение некоторого времени была подчинена арвернам – первому государству Кельтики во II веке до P. X. Им некогда подчинялась большая часть народов от Пиренеев до Океана и Рейна. Господство арвернов пало в 121 году после победы римлян, но о нем сохранилась память, которую Верцингеторикс хотел сделать действительностью.

Эдуи были соперниками и наследниками арвернов. Опираясь на массив Морвана (как арверны – на Центральное Плато), на скрещение долин Сены и Луары, они господствовали над ними через сенонов и битуригов-кубов. Через сегузиавов они прикасались к Роне и Севеннам. Они распространили свое влияние на Белгику через союз с белловаками, но их теснили с боков секваны, верные арвернам, а на юге им грозили гельветы.

По пути клиентелы Галлия шла к объединению. Арверны на время его осуществили. Возможно, что наступил бы момент, когда какое-нибудь племя, более ловкое и счастливое, утвердило бы его прочно. Но для этого нужно было время и спокойствие, а непрерывное соперничество между двойной грозой Германии и Рима было вечной причиной слабости, дверью, открытой чужеземному вторжению: к нему прибегали государства и партии. Арверны бросили на эдуев банды Ариовиста, эдуи призвали легионы и ввели Цезаря в Центральную Галлию. Годом позже ремы, из ненависти к суэссионам, открыли ему доступ на север. Единство, которого Галлия не достигла в пору независимости, установлено было силой завоевания.

Глава II.

Римское завоевание

I. Завоевание и организация Трансальпийской Провинции (154–58 до R X.). – II. Походы Цезаря (58–50 до P. X.). – III. Характер и следствия завоевания. –  IV. Восстания в I веке по P. X.

I. Завоевание и организация Трансальпийской Провинции (154–58 до P. X.)^[46]

Добрые отношения кельтов и греков были особенно выгодны Марселю. Кельты, став господами Испании, избавили город от соперников карфагенян и очистили для него поле деятельности между Пиренеями и Гибралтаром. Они воздержались от захвата побережья, как ранее, – Ронского бассейна. Их помощь сделала возможными путешествия Питея. К тем же результатам привело вторжение кельтов в Италию. Когда они закрыли для этрусков торговые пути между Рейном и Адриатикой, ими овладели марсельские купцы и распространили свои монеты в долине По, итальянском Тироле, южной Швейцарии.

Мы видели, как в III веке нарушилось это согласие и на востоке, и на западе. Ронский бассейн был захвачен кельтами, как и Эллинский полуостров. Новая опасность вставала для массалиотов. На севере их теснили кельты, на юге им угрожал могущественный рост карфагенской державы. Их колонии в Испании падали одна за другой под ударами Гамилькара и Гасдрубала (236–220). Чтобы справиться с этими затруднениями, нужна была поддержка Рима. Так создался союз, который должен был кончиться подчинением более слабой Массалии и завоеванием Галлии римлянами.

Вторая пуническая война подвергла испытанию преданность Марселя и впервые обратила внимание Рима на трансальпийских галлов. Ганнибал выбрал путь в Италию через Альпы отчасти именно потому, что на море грозил ему сильный флот массалиотов, тогда как на побережье население было подкуплено пуническим золотом. Но в устье Роны преобладало влияние массалиотов. Они предупредили сенат, приняли армию Сципиона и расположили отряд вольков-арекомиков на левом берегу реки. Приморский путь был заперт, и только после многих круговых маршей, преодолев невероятные трудности, Ганнибал спустился в долину По. Когда Испания станет театром войны, Марсель снова примет в ней участие, обеспечивая доставку легионов^[47].

Поражение и нападение Карфагена открыло для Марселя все торговые пути Запада. Защита Рима дала ему возможность вполне отдаться своему торговому призванию; она же, однако, отучила его от войны. Постепенно равновесие сил двух могущественных союзников нарушалось. На этом пути Марселю грозило падение.

В 154 году он просит помощи сената против оксибов и дециатов, напавших на Антиб и Никею. Посланный сенатом консул Опимий отвоевывает захваченную территорию и возвращает ее Марселю с одним условием, чтобы массалиоты охраняли путь в Испанию. В 126 году новые жалобы вызваны вторжением саллувиев. Но в этот момент настроение Рима было иное. Стоявшая у власти партия Гракхов выдвигала программу расширения территории, широкой колонизации, распространения латинской цивилизации. Защищать массалиотов послан был горячий приверженец этой программы, консул Фульвий Флакк. Долина Роны, где он открыл военные действия, казалась ему прекрасным полем для ее применения.

В войну вовлечен был ряд племен: лигуры, саллувии, воконтии, соседи их аллоброги и покровители последних, могущественные арверны. Против всех этих врагов сенат искал союзников и нашел их в эдуях, дружба которых с Римом оказалась столь гибельной для кельтской независимости^[48]. В сражениях при Виндалии и Изаре (121 г.) консул Фабий Максим и консуляр Домиций Агенобарб разбили кельтов, и король арвернов Битуит, захваченный предательством, украсил собою и своей серебряной колесницей триумфальную процессию римских полководцев.

По-видимому, именно в это время была образована провинция, названная Трансальпийской Галлией, которая включила все вышеупомянутые народы, кроме арвернов.

Главный смысл этих завоеваний Рим видел в обеспечении сношений с Испанией. Домиций, оставшийся проконсулом в Испании, прежде всего укрепил дорогу, по которой некогда шел Ганнибал. Так создалась via Domitiana (дорога Домиция), для прикрытия которой еще присоединены были вольки-тектосаги и часть рутенов. Граница, отодвинутая, таким образом к западу, шла затем на Севенны, подходила к Роне, у впадения Соны, и шла вверх по ней до выхода ее из Леманского озера. Далее она следовала по линии Альп до Вара и моря. В последней части ее, конечно, трудно было урегулировать. Глубокие альпийские долины, почти неизведанные, нескоро дождались римских воинов.

Обширная область устроена была неодинаково. Тут установилась целая иерархия отношений, которая позволяла, во-первых, соразмерять требования и милости по отношению к подчиненным с благонамеренностью каждого из них II, во-вторых, разбить их интересы, чтобы тем укрепить свою власть.

В самом лучшем положении находились союзники (civitates federatae). Они сохраняли свое управление, земельную собственность, свободу от земельного налога, зато они обязаны были доставлять помощь людьми, кораблями, деньгами, отказывались от всякой инициативы во внешних сношениях, склоняясь всегда перед maiestas populi romani (величием римского народа), т. е. его верховной властью.

Особое положение в данном ряду занимают массалиоты. Они рукоплескали и содействовали римским победам, за что и заслужили милости. Дважды уже их владения округлялись за счет соседей. Великодушие победителей шло дальше. Помпей (77–72 гг.) дал им земли саллувиев, Цезарь в 58 г. – земли вольков-арекомиков и гельвиев. Эти подарки сделали их господами всей нижней долины Роны до того места, где ее сжимают горы Дромы и Ардеши.

Не столь благосклонно отнеслись к другим, недобровольно отдавшимся Риму. С ними не договаривались, как с равными (aequo hire), как с Марселем. То были союзники, подчиненность которых выделялась гораздо сильнее. В таком положении находились вольки-тектосаги, быть может, и арекомики, не упоминаемые среди племен, покоренных Домицием и Фабием. Права союзников были отняты у тектосагов в наказание за их измену в кимврской войне 106 г. Они были дарованы воконтиям, вероятно, Помпеем в 77–72 годах.

Все эти государства не входили в собственно Провинцию и не подчинялись власти проконсула. Она обнимала лишь стипендиариев, уплачивавших, помимо всех тех обязательств, которые несли союзники, еще stipendium, понимаемый как земельный налог, который собирается с держателя земли в пользу ее законного владельца. Stipendium всегда являлся характерным признаком состояния подчинения. Таким образом, стипендиарные племена подчинялись всей суровости законов завоевания и сохраняли частные и публичные земли только на прекарном праве: что оставляла им милость победителя. В таком положении, за немногими исключениями, были все народцы – civitates в границах Трансальпийской Галлии. У них терпелось племенное управление: оставались свои князья, имена которых фигурируют на монетах.

Римские поселения были довольно редки в Галлии. Политика Гракхов потерпела крушение: система колонизации осталась в проекте, впрочем, на почве Галлии она получила некоторое осуществление. Лициний Красе (118 г.) добился от сената выполнения последнего желания Гая и основал Нарбоннскую колонию – Narbo Martius, по имени бога, которому она была посвящена. Несколько сот римских граждан, поселенных здесь, стали проводниками латинской культуры. Город, стоявший на пути в Испанию, достаточно далеко от соперничества Марселя, быстро развился. К сожалению, он был одинок, и влияние его слабо. Крепостей также было немного. Мы знаем только две: одна у Тулузы, прикрывавшая Нарбонну, другая – там, где в 124 году консул Секстий Кальвин после победы над саллувиями оставил небольшой гарнизон. Место оказалось выбранным удачно: оно господствует над долиной, соединяющей Нижнюю Рону с лигурийским приморьем и переходит в плодородную долину с теплыми источниками, откуда сама крепость получила имя Aquae Sextiae (Воды Секстия). В описываемый момент она была только лагерем, а не городом, не колонией и не являлась очагом света для окружающих варваров.