Текст книги "История Франции в раннее Средневековье"

Автор книги: Эрнест Лависс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 54 страниц)

Кассиан, упоминавшийся нами ранее, содействовал укреплению успехов монашества. Родившись, очевидно, на юге Галлии, он посетил знаменитые монастыри Востока. В начале V века он основал в Марселе два монастыря – мужской (св. Виктора) и женский. На него смотрели, как на хранителя аскетических традиций. В 417 году по просьбе Кастора, епископа Апта, он написал свои «Монастырские Установления», где старается приспособить к употреблению галлов правила восточного монашества. Это странная книга, где кажется, что аскетический идеал ставит задачей не освятить и возвысить человека, а убить его личность, его ум, волю и сердце. В «Вечерях Отцов Пустыни» он больше занимается монашеской теологией и моралью. Это как бы «Подражание Христу» V-гo века – более сухое, лишенное тех высоких порывов души, которые составляют красоту сочинения Фомы Кемпийского, но проникнутое также идеей религиозного совершенствования и изысканием средств к его достижению.

Начало было положено. Вскоре Гонорат, член знатной языческой семьи, обращенный в христианство, по возвращении своем с Востока поселился на одном из островов Леринских, «пустынном, полном ядовитых змей». Со всех сторон к нему явились последователи; «лагерь Господень» был раскинут. Время от времени Гонорат покидал Лерин, отправлялся завоевывать тех, о чьих достоинствах довелось ему слышать II, «торжествуя, приводил свою добычу в пустыню». Часто у отшельников не хватало средств к существованию, зато всегда было довольно веры. Однажды Гонорат дал бедняку последнюю золотую монету и сказал своим ученикам: «Так как наша щедрость не может более ничего дать, то, несомненно, уже приближается некто, приносящий нам нужные деньги». Вокруг на Иерских островах возникают другие монастыри, группирующиеся вокруг Леринского. «Лерин, – говорит Евхерий, ученик Гонората, – принимает в свое милосердное лоно всех, кто спасся от крушения житейских бурь. Он принимает с любовью их, еще взволнованных грозами мира, чтобы они перевели дыхание под тихою сенью Бога». Но не всех удерживает он у себя. Большинство становится владыками Церкви. Отсюда вышли: сам Гонорат – епископ Арля, Иларий – его преемник, Евхерий Лионский, Луп – епископ Труа, Цезарий Арльский, Максим и Фавст – епископы Рие и много других.

В остальной Галлии стали также быстро множиться монастыри: около Вьенны (Гриньи), на острове Барб близ Лиона, в Реомэ (Мутье-Сен-Жан), в Юре (Сэн-Клод), в Турени (Лош), в Пуату (Сен-Жуэн, Сен-Мексэн) и т. д. Но, несмотря на все почтение, которое вызывала жизнь средневековых аскетов, в Галлии поняли, что их образ жизни не может быть усвоен без ограничений. Уже ученики св. Мартина, когда им говорили о вареном зелье и ячменном хлебе, которым питался один африканский отшельник, отвечали: «Может быть, киренеянину этого довольно, он по необходимости или от природы привык ничего не есть, но мы, галлы, не можем жить, как ангелы». Сам Кассиан признает, что надо «считаться с особенностями климата и человеческой слабости». Кроме того, эти люди, отказавшиеся от мира, часто вмешиваются в него, проявляя тщеславие и корыстолюбие. Один из собеседников, выведенных Сульпицием Севером, после восхваления добродетелей египетских отшельников говорит: «Кто из нас не возгордится немедленно, если ему поклонится бедняк, если женщина обратится к нему с пошлой лестью? Пусть он даже сознает, что он не святой, но если из угодливости или по ошибке с ним обходятся, как со святым – он начинает себя считать им… Если ему посылают богатые подарки, он хвалится, что Бог одаряет его своими щедротами, и что он во сне получает необходимое для жизни. Человек, не отличающийся ни добрыми качествами, ни добрыми делами, становясь священником, облачается с священные одежды, надувается, когда ему кланяются, начинает показываться всюду. Кто прежде ходил пешком, теперь с гордостью велит возить себя на покрытых пеной рысаках. Кто довольствовался тесной кельей, строит себе обширное, великолепное жилище… выпрашивает у милых вдов и у девиц, своих приятельниц, богатые платья»… Уже начинаются жалобы на распущенность, указывается на необходимость карать непослушных монахов.

Стремление к религиозной жизни рано распространилось среди женщин и особенно девушек, которые «хотят, по примеру мудрых дев, стать невестами Христа». На одной трирской эпитафии одна «дочь Господня» восхваляется за то, «что она поклонялась Богу во все дни своей жизни и во всех своих действиях соблюдала заповеди Спасителя». Надпись сделана одной из ее подруг Леей, которая «связана была с ней узами любви и религиозным рвением». Основываются многочисленные женские монастыри. В 506 году собор Агда запрещает строить их вблизи мужских, «во избежание козней диавола». Учителя церкви внушают страх к женщине, отвращение к ее красоте: «прелесть плотская вянет, как цветок полей». Они восхваляют девство. «Девство славно, – говорит св. Мартин, – брак только извинителен». Они стремятся даже разрывать супружеские связи и убеждать мужа и жену уйти в монастырь. Создаются поэтические легенды, прославляющие в браке общение душ, свободное от телесной связи.

Монашество встречает, однако, и враждебное отношение. В начале V века галл Рутилий Намациан жестоко высмеивает этих людей, «которые бегут от солнечного света и стараются сделать себя несчастными». С другой стороны, существует взаимное недоверие между монашеством и епископатом. Кассиан рекомендует монахам «избегать женщин и епископов». Последние, в свою очередь, стремятся наложить свою власть на монастыри. Так назревает уже конфликт между белым и черным духовенством. Несмотря на все это, однако, монахи множатся в числе, покрывают монастырями всю Галлию, до самых диких ее уголков. Расчищая почву, создавая деревни, они завоевывают варварский мир, и христианское общество Средних веков будет в значительной степени их созданием.

IX. Культ и верные

В V веке в Галлии существует особая литургия, так называемая галликанская, которая удержится до Пипина Короткого. К многочисленным общим праздникам, как Рождество, Пасха, Крещение, Вознесение, Пятидесятница, присоединяются всюду праздники местных святых. В конце V века Мамерт, епископ вьеннский, устанавливает так называемые Рогации – Моления. Это – процессии, совершающиеся три дня перед Вознесением и призывающие благословение на поля.

Важные акты христианской жизни совершались в несколько отличных от нынешних формах. Торжественное крещение совершалось только на Пасху. Оглашаемых приводили в крещальню, спрашивали о главных положениях веры, на что они отвечали тройным «Верую», затем их трижды погружали в купель. После миропомазания, сопровождаемого призыванием св. Духа, они получали белую одежду, епископ омывал им ноги, они присутствовали при мессе и в первый раз причащались. Брак не сопровождался непременно совершением таинства: верный мог, по желанию, просить или не просить благословения Церкви. В конце концов последняя усвоила обряды языческого брака, наложив на них только свою печать: сохранился обмен колец, брачное покрывало, венцы на головах супругов.

Блеском своих церемоний церковь старается действовать на воображение, придать красоту храму, где происходит богослужение. Епископы, священники, светские люди строят базилики. Эти здания в большинстве исчезли, но мы знаем их план и расположение. Пройдя первый портик, верные проникали в открытый двор – атриум, с четырех сторон обнесенный портиками. Притвор – nartex соединял его с церковью, которую двойная колоннада делила на 3 корабля. Правый назначался для мужчин, левый – для женщин, в середине, отделенной балюстрадой, двигалось духовенство. Два амвона или кафедры служили для чтения. Позади небольшого алтаря, помещенного в глубине абсиды, возвышалась кафедра (cathedra) священника. Большей частью каменная церковь была покрыта потолком и двускатной крышей. Вблизи храма обыкновенно помещалась крещальня (баптистерий) круглой или многогранной формы^[284]. Некоторые церкви замечательны своими размерами и своей декорацией. В той церкви, которую Пациан, епископ лионский, построил на холме над Соной, был золоченый потолок, разноцветные мраморы украшал абсиду, окна, пол. Церковь, воздвигнутая Перепетуем в Туре на гробнице св. Мартина, стала национальным галльским святилищем.

Не так давно открыты были и некоторые кладбища той поры^[285]. Кладбище Alicamps – Aelysii campi было так знаменито, что народное воображение, пораженное множеством его могил, считало его местом погребения дружинников Карла Великого, бившихся с сарацинами. Сам Данте упоминает о нем в 9-й песне Ада. В Средние века рассказывали, что Сен-Серенское кладбище в Бордо было освящено самим Христом. Более славные или богатые покойники лежат в гробах, украшенных барельефами. Некоторые декоративные мотивы заимствованы художником от языческого искусства, но чаще он вдохновляется сюжетами Ветхого и Нового Завета: Ной в ковчеге, Иона, выброшенный китом, переход через Красное море, три отрока в пещи огненной, чудеса Христа и т. п. Стиль – тот же, что и в языческих памятниках той же эпохи, но сюжеты, трактуемые проще и с меньшим числом действующих лиц, в символической форме выражают верования и учения христиан.

Могильные надписи дают возможность заглянуть в душу христиан этой поры. Часты формулы: «Смерть искуплена страстями Христа…», «почил с миром в Господе…», «ожидает с радостью дня судного…», «надеется на заступничество святых…», «воскреснет во Христе…». Эту веру в воскресение, на которой зиждутся остальные верования, христианину приходится защищать от нападок несогласных. Священник в проповедях, в сочинениях твердит ему постоянно, что члены его тела, даже разбросанные, даже растерзанные животными, соединятся, и тело возродится, как природа весной. Чтобы удержать его в покорности, он рисует ему грозные видения, картины Страшного Суда такими, как их будут изображать Средние века.

Почетные титулы, частые в языческих надписях, исчезают с христианских гробниц. Верный именуется «рабом Божиим», прославляется его смирение: «Мамелевб прожил 60 лет в милосердии и доброте…». Вильярик называется «отцом бедных». Хвалят целомудрие его жены, ее верность, милосердие «и все добродетели, которыми украсил ее Бог». Об одной женщине благородного происхождения говорится, что «она была деятельна, питала голодных, выкупала пленных, отправляла их на родину. Она имела святую душу».

Не следует, однако, закрывать глаза и на пороки и суеверия христианского общества этой эпохи. Сальвиан в середине V века жалуется на поверхностную и лицемерную набожность своих современников. Они произносят божбы, воруют, они развратники и пьяницы, их жены – кокетки. Правда, Сальвиан пессимист, но и у других авторов мы находим те же черты, которые он только сгущает. Сама религия все больше проникается грубыми элементами. Диавол занимает в ней все больше места: он постоянно появляется у св. Мартина и его учеников: он спорит с ними, обманывает их, устраивает им ловушки; проникает в тело эпилептиков. Устрашенный христианин думает, что воздух наполнен демонами… И много еще веков проживет человечество в этом кошмаре. Благочестивые люди принимают меры против этих опасностей. Организуется культ святых. Верные хотят быть погребенными возле их могил, чтобы покрыться их защитой. Тщетно соборы возражают против этого. Начинается жадная погоня за мощами. Фанатики рвут бахрому с облачения св. Мартина, носят ее на пальцах, на шее, думая, что она исцеляет болезни. Когда хоронили Гонората, его тело почти обнажили, так как каждый хотел иметь кусок его одежды. Повсюду видят мучеников. Распространяется слух, что в окрестностях Тура есть могила, содержащая священные останки, на ней воздвигается алтарь. Что же? Св. Мартин открывает, что здесь похоронен разбойник, казненный за свои злодейства. Кроме того, не довольствуясь своими святыми, отправляются в далекие путешествия: в Рим, в Египет, в Св. Землю. В царствование Феодосия одна знатная галльская дама отправилась в Палестину и написала свой итинерарий, который недавно был открыт.

Крайняя материализация религиозности вызвала протесты. Один галльский священник начала V века, Вигиландий из Калагуррис, выступил против нее с нападками, переданными в страстном памфлете Блаженного Иеронима: «Язычество возрождается, проникает в церкви». Он высмеивает веру в мощи, в материальное вмешательство святых и советует лучше помогать бедным своей страны, чем посылать милостыню в Иерусалим. Он осуждает крайнее воздержание, которое хотят навязать священникам; его тревожит умножение монастырей. «Если все запрутся в монастыри, кто будет править службу, благотворить, призывать грешников к добру?».

Многие светлые умы ужасались христианского политеизма, утверждавшегося на развалинах языческого.

X. Христианство и Империя

В недрах разложившейся Империи христианское общество составляет все более могущественное государство. Желало ли оно падения этой Империи, подготовило ли его вольно или невольно?

До Константина разные причины определяют отношение христиан к Империи. Верные наставлению Христа «Воздадите Кесарево Кесареви» – они молятся за тех, кто ими правит, и их апологеты уверяют, что у императора нет более верных слуг. Но они избегают военной службы, публичных должностей и гордо заявляют перед магистратами, что христианин не имеет ни родины, ни семьи. Один из наиболее проницательных их противников, Цельзий, в своей «Правдивой речи» обвиняет их в том, что «они подвергли мир опасности стать добычей самого грубого и дикого варварства^[286]. Своим воздержанием от публичной деятельности они и вправду содействовали ослаблению Империи в III веке.

В IV веке положение изменилось. Государство стало христианским, в интересах Церкви было его поддерживать. Часто это заявляют и учителя Церкви. Лактанций, верный идеям, которые обессмертил Вергилий, говорит, что судьбы мира связаны с судьбами Рима. Отныне армия, сенат, администрация наполняются христианами, в равной мере, как и язычниками. Епископы больше не отговаривают верных от вступления в них. Они сами вмешиваются в публичную деятельность.

Однако против этого течения все время шло другое. Как и раньше, мысль о близком конце мира тревожила благочестивые души. Св. Мартин возвещал пришествие Нерона и Антихриста: Нерон будет царствовать на Западе и преследовать христиан. Антихрист воцарится на Востоке и заставит поклоняться себе, как Христу. Потом он убьет Нерона и станет владыкой всего мира, до вторичного пришествия Спасителя. «Уже Антихрист родился, он растет, он ждет удобного момента, чтобы овладеть властью». К чему активно вмешиваться в судьбы Империи, дни которой сочтены? Не лучше ли жить в мире и молитве? Павлин Ноланский пишет одному знатному чиновнику императора, убеждая его «вступить на службу к Христу». Быть солдатом, быть чиновником – значило подвергнуть себя божьей каре. Надо избегать брака, семьи – забот, столь же тягостных, как и бесполезных. Недостаточно быть благочестивым. Добрый христианин должен удаляться от мира. Вот чему учил святой – в то время, как Империя обезлюдела, как отовсюду угрожали ей варвары. Успехи монашества содействовали распространению этих настроений. Неудивительно, что императоры часто относились к нему враждебно. Валент в одном из своих законов с гневом говорит об «этих тунеядцах, которые, чтобы избежать муниципальных повинностей, убегают в уединение и пустыню».

С другой стороны, тесные отношения Церкви и государства, вмешательство императоров в религиозные дела были новым элементом смуты. Император, смотря по тому, арианин он или православный, преследует своих противников. Они отвечают ему оскорблениями и угрозами. От этого уже ослабевшая власть императора еще более теряет авторитет. В своей хронике Сульпиций Север осуждает евреев, просивших у Самуила установления царской власти. «Народ, – говорит он, – требовал этого царского имени, ненавистного независимым народам; он желал променять свободу на рабство»^[287]. Комментируя книги Даниила, он видит именно в Империи железный колосс на глиняных ногах. «В самом деле, Империя управляется не одним императором, а несколькими, разделенными между собой войной и соперничеством». Она слагается из разнородных элементов: «римская почва занята чужими или мятежными народами, предана теми, кто притворяется покорными ей; в наших армиях, в наших городах, в наших провинциях варварские племена, и особенно евреи, живут рядом с нами, но не принимают нашей культуры. Это – явления, которые, согласно пророкам, предвещают конец мира».

Но эти чувства не являются чувствами большинства. Многие сохраняют и в христианстве римскую душу, бодрую веру в судьбы Империи. Поэт Пруденций, происходящий из соседней с Галлией области, был красноречивым выразителем этих надежд. Христианский Рим представляется ему наследником античного Рима, – его воспоминаний, его триумфов, его упований: «Доблесть римского народа не стареет, славе его нет конца». Итак, нельзя обвинять христианство, будто оно желало гибели Империи и сознательно подготовляло ее. Империя погибла от прежних болезней. Но христианство не спасло ее, а поколебало роковым образом многие учреждения, на которые она опиралась, и среди его учителей было много таких, которые примирили умы с идеей падения римского государства.

Глава II.

Германский мир в конце IV века. Германцы в Галлии^[288]

I. Древняя Германия. – II. Распределение германских народов в IV в. – III. Изменения в политическом строе и нравах германцев. – IV. Римская и германская культура. – V. Германцы в Империи. – VI. Отношение германцев к Риму; отношение римлян и христиан к варварам.

I. Древняя Германия

В течение IV века германские народы теснят и со стороны Рейна, и со стороны Дуная римскую границу. Во многих местах они ее переходят. Провинции покрываются варварскими колониями, целые племена утверждаются в них с согласия Империи. Германцы проникают всюду. Рим нуждается в них, чтобы защищаться и чтобы жить. Он делает из них солдат и земледельцев, он поручает им командование в армиях и публичные должности. Так, задолго до момента, когда в Галлии, Италии, Испании и Африке основались варварские королевства, варварство вливается в самые вены римского государственного тела.

Нельзя сказать, чтобы германцев возбуждала против Рима расовая вражда: они не думают о разрушении Империи. Ослепленные блеском римского имени, картиной богатства и процветания Рима – они тянутся к нему из побуждений жадности и честолюбия. Часто их предприятия имеют характер разбойничьих набегов. Шайки авантюристов, под начальством какого-нибудь смелого вождя, бросаются на провинции, разграбляют их и исчезают. Иногда, наоборот, целые народы просят земель или занимают их силой, но потом объявляют себя готовыми служить Империи и просят ее дружбы. Кроме того, эти народы находятся в вечной вражде между собой. Только в исключительных случаях они соединяются, и тогда обрушиваются, как ураган, на Галлию. Рим эксплуатирует их раздоры, рассчитывая остановить таким образом варварскую грозу. В I веке Тацит уже отметил этот факт в знаменитых строках своей «Германии»^[289]. В конце III века Мамертин повторяет то же самое в панегирике Максимиану. «Счастье Империи в том, что варварские народы вокруг нее со всех сторон терзают и убивают друг друга».

Из римских историков два в особенности, Цезарь и Тацит, старались познать и понять социальную и политическую жизнь древней Германии. При всей неполноте и иногда неясности, их сообщения представляют большую цену^[290].

Сама страна внушает римлянам мистический ужас. Тацит изображает, очевидно, чувство легионера в тяжелых походах по Германии, когда говорит: «Не говоря об опасностях безвестного и грозного моря, кто мог бы, покинув Азию, Африку или Италию, стремиться в Германию, с ее нескладными очертаниями, суровым климатом, диким и угрюмым ландшафтом?». Можно понять чувство ужаса, охватывавшее того кто покидая левый берег Рейна, где цвела римская культура, погружался в эти дикие страны. За рекой начинался огромный «Герцинский лес», покрывавший значительную часть Германии: 60 дней было недостаточно, чтобы его перейти. В глубине его жили странные животные: северные олени, лоси, зубры. Реки и потоки, бороздившие его по всем направлениям, разливались в озера и болота. К северу страна становилась еще более печальной и мрачной; деревья редели, обнаруживая топкий берег, болота которого незаметно сливались с морскими волнами. Наконец показывался «Германский Океан». Под тяжелым облачным небом бурное море вливалось в болотистый берег, в глубокие устья рек. Оно бросало корабли на скалистые острова, на скрытые песчаные мели.

Имя германцев позднего происхождения. Народы, которых называли так галлы и римляне, сами не давали себе этого имени. Вряд ли они имели ясное сознание общности своего происхождения. Но известная часть их – обитатели западной Германии, считали себя происходящими от общих предков: бога Туисто и его сына Манна. От трех сыновей Манна вышли будто бы три большие этнические группы: ингевоны, ирминоны, истевоны, сами подразделявшиеся на многочисленные подгруппы. Все они принадлежат к тому же великому арийскому народу, как кельты, эллины, италики, – но они позже выступают на арену истории, и их культура развивалась медленнее. Тем не менее, между иx учреждениями и учреждениями галлов до римского завоевания существовало сходство, поразившее древних.

Германец – прежде всего воин. Он считается членом племени только с того дня, когда он торжественно облекается оружием, чтобы с ним не расставаться. Он высок, силен, закален против холода, но не выносит ни жары, ни продолжительной работы. У него белокурые или рыжие волосы, голубые свирепые глаза. Одежда его груба и состоит из звериных шкур, усиливающих его страшный вид. Оружием его служит фрамея (короткое копье или дротик), стрелы, щиты, иногда мечи, пики, кирасы и шлемы. Железо у германцев редко. Они не любят селиться деревнями, где дома соприкасались бы. Их жилища, грубой постройки, удалены одно от другого. Часто они вырывают землянки, которые покрывают навозом. Здесь они скрываются зимой, здесь прячут припасы. В мирное время они бездельничают, проводят время у очага или пируют, причем напиваются допьяна. Иногда они охотятся или играют в кости с такой страстью, что, потеряв все, ставят на карту свободу. Полевые и домашние работы они предоставляют женщинам и старикам. Настоящая жизнь для них в бою. Ариовист хвалится, что он вождь армии, воины которой не спали под кровлей уже 14 лет. Их боги так же свирепы, как и они. У них нет храмов. Их святилища – лесные чащи. У семнонов в определенные сроки представители народа собираются в глубине лесов, убивают человека и совершают кровавые обряды.

Германцы – варвары, но не дикари. Их культура груба и примитивна, но у них есть известные учреждения. Семья пользуется влиянием и почетом. Моногамия является общим правилом. Германец целомудрен, чтит брачный союз, строго карает прелюбодеяние. Отец – безусловный властелин: он может не признать своих детей, продать их, наказать смертью в случае какой-либо вины. Муж имеет те же права над женой, которую он покупает, получая от родителей ту власть, какую они имели ранее над нею. Всегда под опекой мужа, жена, однако, является его товарищем в опасностях и в труде. «В войне и мире она делит его судьбу, соединясь с ним на жизнь и на смерть». В сражении она ободряет его криками, приносит ему пищу, останавливает его в случае бегства и вновь обращает на врага. Она окружена уважением и может достигнуть огромного влияния, как жрица и пророчица. Наследство передается сыну, женщина от него отстранена. Это сохраняет единство семейной группы. В случае обвинения одного из ее членов вся семья, вместе с друзьями и клиентами, сопровождает его на суд. За убийство или обиду сородича мстит весь род. Но родовая месть уже в раннюю пору смягчается обычаем выкупа: «Убийство может быть искуплено известным числом голов скота». Семья выступает как целое и на войне: «отряд составляется не из случайного сочетания людей, а строится по семьям и родам».

Германцы часто переселяются. Но они не кочевники. Они вступают в связь с землей, строят жилища. Правда, разные причины, преимущественно наплыв новых поселенцев в восточную и центральную Европу, сгоняют их с занятых мест. Кроме того, земля бедна. Она не может удовлетворить растущее население, которое не умеет ее эксплуатировать. Образуются дружины, идущие искать счастья в других местах. В самых ранних сношениях с Римом германцы просят не денег, а земель, где бы они могли поселиться.

Однако признать в них настоящих земледельцев – значило бы идти далеко и игнорировать точные исторические свидетельства. Много спорили по вопросу о формах собственности у германцев; много комментировали – совершенно, впрочем, ясные тексты Цезаря и Тацита. По Цезарю, личной собственности на землю не существует. Германцы питаются не столько хлебом, сколько молоком, скотом и продуктами охоты. Тацит говорит, что стада составляют их главное богатство, и что они не прилежат к земледелию. II, однако, в других местах он говорит о хлебных полях, описывает способ чередования участков при их ежегодном распределении. Собственность, по-видимому, имеет семейный характер. Дома стоят отдельно, окружены изгородями. Отсюда разовьется впоследствии индивидуальная собственность. Очевидно, в эту пору германцы переходили от скотоводства к земледелию. От Цезаря до Тацита произошел уже заметный прогресс, но способы обработки еще очень грубы.

Германцы имеют свое правительство. Каждое племя составляет государство, – то, что Тацит называет civitas. Эта civitas разделяется на волости – pagi. Каждый паг населен группой семейств. Взрослые воины собираются на большие веча – непременно в оружии. Председательствует жрец. Он устанавливает тишину, в случае нужды – останавливает и карает. Здесь выбирают лиц, которые с помощью заседателей должны творить суд в пагах. Вожди – principes вносят предложения: одобрение выражается звоном оружия, неодобрение – ропотом. Когда решается какой-нибудь поход, тут же избирается храбрейший в качестве вождя – dux'а. Каждый вождь имеет свою дружину товарищей – comites, которые следуют за ним, повинуются ему, в случае нужды служат его заложниками, защищают его в битве, умирают за него. В мирное время они составляют как бы его почетную свиту. Их водит он на грабеж и к победам, дает им оружие, коней, устраивает им пиры. Роль вождей очень велика. В сущности, они руководят судьбами народа, за их заслуги им подносят подарки хлебом и скотом. Один видный германский сторонник Рима советует Вару арестовать вождей: «Без них народ не решится ни на что».

У германцев существовала и королевская власть. Она опиралась на старые традиции: король происходит от богов. У некоторых племен он пользуется деспотической властью. У других – его власть, по-видимому, слабее власти вождей. Он не может ни наказывать, ни лишать свободы. Если он заставляет слушать себя на вече, то не силой власти, а силой убеждения. Несомненно, что в тех опасных предприятиях, которые так любили варвары, все больше выступала сила личного мужества и стиралась память о легендарном происхождении королей. С другой стороны, сам факт расселения в обширных областях, где соседи ещё мало теснят друг друга, не особенно благоприятен для сильной центральной власти. Народ разбивается на малые группы, каждая на своей территории и со своим вождем. Королевская власть в таких условиях слабеет и остается только фикцией. Может быть, у некоторых племен она и совсем исчезает. Западные германцы особенно враждебно относились к расширению королевской власти. Герой борьбы германцев с Римом в I веке, Арминий, был убит, потому что хотел стать абсолютным властелином.

Нередко коварное искусство Рима делало королевскую власть орудием его влияния. Это была одна из традиций его политики. Короли, которым он покровительствовал или которых навязывал, становились его агентами. Нередко само их присутствие служило причиной междоусобных распрей.

У германцев существовали разные классы. Тацит говорит о рабах, положение которых лучше положения рабов в Риме. Они не привязаны к домашним работам и личным услугам. Каждый из них имеет свое жилище, свое поле и обязан господину только натуральными повинностями. Раба редко бьют или заковывают в цепи, но случается, что в порыве гнева его убивают. Что касается отпущенников, то они не отличаются от рабов. Тацит не определяет с ясностью их положения. Может быть, это те, кого мы встречаем впоследствии в варварских законах под именем lidi (лиды) или liti (литы).

Выше стоят свободные и благородные люди. Тацит часто говорит о благородных, не выясняя их происхождения. Вероятно, оно связывалось с патриархальной организацией общества, и благородные были потомками более древних семей, из которых ранее состояло племя. Кажется, что, подобно королевской власти, знать также постепенно теряла свой авторитет. Сами principes – вожди не выходили непременно из ее рядов. Для них, кроме того, были часто роковыми международные распри: во время таких распрей, например, погибла вся знать херусков.

Германцы имели судебные учреждения. Государство карало только преступления публичного права, т. е. такие, которые нарушают мир и общие интересы народа. Предателей и перебежчиков вешали на деревьях, трусов и низких развратников топили в болотах, привязав им жернов на шею. В случае убийства право мести принадлежало семье. Впрочем, по мере того, как идея публичного права становилась более отчетливой, поняли вред этих частных войн. «Мщение» не было уничтожено, но заменено выкупом, и допущено вмешательство государства или представителей народа в установлении меры наказания. Часть штрафа при этом шла королю или государству, другая – жертве или ее родным. В изучаемую эпоху право передается только устно – в виде обычая.

Таковы, в общем, нравы германцев I века. Мы не перечисляем отдельных племен, приведенных у Тацита и Плиния. Эти имена скоро исчезнут, заменяясь другими. Для нас важно только, что эти народы были многочисленны, независимы одни от других и плохо спевались для общих предприятий.

II. Распределение германских народов в IV веке^[291]

С I по IV век густой мрак царит над Германией. Писатели этих веков, за исключением Аммиана Марцеллина, ограничиваются сухими замечаниями да сообщениями о войнах германцев с Римом. Поэтому мы не можем проследить за теми изменениями, которые к IV веку сделали Германию совершенно иной, чем она была в 1-м.