Текст книги "История Франции в раннее Средневековье"

Автор книги: Эрнест Лависс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 48 (всего у книги 54 страниц)

Когда бенефиций и должность стали наследственным феодом, Каролинги вовсе перестали выбирать вассалов и назначать графов. Пред лицом королевской власти ее вассалы сплотились в силу, которая ставила себе собственные задачи. Казалось, графов можно было бы считать по-прежнему делегатами, чиновниками короля, только чиновниками наследственными, а не сменяемыми. Однако они окончательно утратили прежний характер. Они всецело присвоили себе права, которые прежде делегировало им государство. В момент, когда это произошло, – образование феодализма завершилось.

V. Дезорганизация публичной власти. Феодальное дробление^[527]

Уже в сельском поместье меровингской поры владелец обладал целым рядом прав, которые собственно должны бы принадлежать государству. Он имел над сервами и лидами право принуждения, которое силою вещей становится правом юрисдикции. В каролингскую эпоху поместья, как мы видели, растут, и крупная собственность начинает преобладать. Владелец увеличивает свои аллоды многочисленными бенефициями, на которых также живут сервы и лиды, и вилла его тем самым увеличивается. Каролинги продолжали давать епископам, аббатам и верным дипломы иммунитета. Карл Великий одарил ими многие церкви; Людовик Благочестивый был на них еще более щедр. Иммунисты распространили свою власть на всех свободных людей домена. Они стали собирать с них фискальные повинности в свою пользу. Они стали судить их. Более того – они начинают судить и чужих людей по поводу проступков и конфликтов, возникших на иммунитетной территории. Целые округа ускользали, таким путем, от королевской власти. По-видимому, в каролингскую эпоху само содержание прав иммуниста расширилось. Раньше король запрещал вступление на иммунитетную территорию графу и его агентам. Теперь он оградил ее от самого себя, и иммунист стал совершенно независимым сеньором. С другой стороны, король продолжает давать частным лицам и церквам рынки, пошлины, доходы с монетных дворов. Не имея больше земель и графств, которые он мог бы раздавать, и вынужденный непрерывно давать что-нибудь, – он раздает доходы, регалии, которые становятся частным достоянием и рассматриваются, как феоды.

Но силу государей подтачивают в еще большей степени непрерывные, исподволь совершающиеся узурпации. Графы и герцоги все более присваивают себе публичную власть. В своих доменах и бенефициях они осуществляют всю власть земельных собственников, но эту самую власть они простирают и на все пределы герцогства и графства. В этих пределах они осуществляют за личной своей ответственностью все те государственные права, которые некогда принадлежали здесь им, как делегатам государства: суд, сбор налогов и набор войска. Граф обязан еще королю клятвой верности, которая скоро превратится в homagium (оммаж). Но связь эта довольно слаба. В действительности, граф – полный хозяин у себя. Он – король в своем паге.

Так же держит себя викарий в своем кругу власти. Иногда граф назначал в свой паг наместника – виконта (vicecomes), отдавая ему часть своих доходов. Виконт присвоил их себе, он вступал с графом в борьбу из-за обладания регалиями, и последний вынужден делиться с ним доходами своей должности. Так, наряду с графствами и викариатами, формируются виконтаты с правами, в общем, аналогичными правам графов.

Епископы получили от королей, как мы это видели, административные права. Они обязаны были наблюдать за графом, иногда судить вместе с ним. Случалось, что они приобретали настоящую сеньериальную власть в своей епископской civitas. Подобно графам, епископы, в конце концов, присвоили себе делегированную им государственную власть. Зачастую они добивались пожалования им самого графства со всеми связанными с ним правами. В таких случаях графство оставалось навсегда связанным с епископством. В 940 году Людовик IV Заморский дал архиепископу Артольду все графство Реймское. В 969 году Лотарь, вспоминая о Константиновом дарении, пожаловал епископу Лангра графство этого округа, и т. д. Эти прелаты станут впоследствии церковными пэрами. В этой комбинации короли видели известные выгоды. Наследственные графы ускользали от их власти, тогда как всякий новый епископ – граф ждал от них назначения.

Таким образом, графы, виконты, викарии и епископы овладели публичной властью. Если бы этим ограничивалась дезорганизация, карта феодальной Франции повторила бы отчетливые кадры карты Франции каролингской. Старые графства сохранились бы с теми же границами, правильно разбитые на викариаты. Прежняя иерархия графов, виконтов и викариев сохранилась бы, превратившись в иерархию сеньоров.

Но внутри графств и викариатов всегда жило немало крупных собственников. Многие из них получили иммунитет, а земли их стали сеньориями, другие вырывают сеньорат путем борьбы. Графство и викариат таким путем дробились. С другой стороны, большие и малые сеньоры смотрели на свои сеньории, как на частное достояние. Графство делится между детьми и рассыпается на все меньшие, иногда причудливо перекрещивающиеся доли. Его куски даются дочерям и сестрам, обмениваются и продаются. Город, центр графства, отделяется от самого графства. Он распадается на два или три участка, разделяемые ручьем, улицей, условной границей. Замок принадлежит одному сеньору, бург – другому.

Но дробится не только графство, как территориальный округ. Дробится сама власть графа. Часть ее узурпируют вассалы, другую отчуждают сами графы, путем дарений, продаж и т. д. В итоге, эта власть оказалась весьма несходной, по качеству и по обнимаемому ею району. Не везде захватил граф в одинаковой степени и королевские права: граф Шартрский никогда не утверждал епископов Шартра, тогда как утверждение архиепископа и епископов Руанской провинции зависело от герцога Нормандского.

Так росли сеньориальные права из земельной собственности, или из уступки (либо узурпации) государственных прав королевскими чиновниками. Иногда эти права создавались путем специальных договоров, а иногда, наконец, как результат насилия. Сеньер, домены которого бывали опустошены, или который желал возделать пустоши и лесные местности, обращался с призывом к соседям, либо к бродячим элементам, которых было немало в Средние Века. Так поступил в середине Х-го века гренобльский епископ Изарн, земли которого опустошили сарацины. Благородным он дал замки, крестьянам – земли, но он сохранил за собою «сеньорию», – целый ряд прав на послушание, на услуги и повинности, которые были установлены по общему соглашению. Таким образом, люди добровольно признала власть, которой они не были подчинены ранее. Путем свободного договора создались новые феодальные права. В других случаях сеньоры, пользуясь своей силой, требуют при известных обстоятельствах повинностей, на которые они не имели права. Привычка укрепляет их, время узаконит насилие.

Эти новые права часто создавались в стране любым пришельцем-насильником, норманном или венгром, который утверждался силой и страхом. Итак, феодальные сеньоры вышли не только из крупных собственников, иммунистов или королевских чиновников, – они вышли из авантюристов и разбойников.

Что же сталось с прежними «регалиями», которыми распоряжался король, и от его имени государственные чиновники? Что сталось с налогами, военной службой, судом?

Всматриваясь в то, как собирались налоги в каролингскую эпоху, мы поймем, почему они превратились в частную повинность. Писанный кадастр, libri censuales, исчез и для земельного, и для личного налога, и больше не возобновлялся. Обложение основывается на обычае. Налог стал «кутюмой». Для сеньоров не было ничего легче, как сохранить для себя налоги, которые потеряли правильный характер публичных сборов. Понятно также, что они изменили свой характер. Граф смешивает их с цензом, который он берет с держателей своих манзов, и с личным цензом, который он взимает с сервов и лидов.

Некогда король получал во время больших собраний королевства дары от своих магнатов. С исчезновением собраний исчез и этот вид налога. Прежде та часть судебного штрафа, которая шла государству (fredus), делилась между графом и королем. Теперь граф, перестав вершить суд от имени короля, удержал fredus в свою пользу безраздельно. Что касается непрямых налогов, торговых и дорожных сборов, то уже во времена Карла Великого некоторые из них переданы были частным лицам, с обязательством содержать дороги. Теми же, которые принадлежали королю, он распоряжался – мы это видели – в пользу церквей и светских сеньоров. То, чего он не отдал добровольно, было узурпировано и стало частным достоянием. Никто не думает больше о том публичном интересе, во имя которого были установлены эти налоги. На пошлины и дорожные сборы начинают смотреть, как на доходы с именья. Их дают в качестве бенефиция, делят между несколькими владельцами, и в довершение зла они растут и множатся. Каждый земельный собственник претендует на право поставить барьер посреди дороги и требовать взноса с проходящих людей и товаров.

На какие доходы может отныне претендовать государь? И он, как и его магнаты, вынужден жить со своих земель. Но ведь он роздал свои земли. К концу падения династии у государя не осталось ничего…

Подобно публичному налогу, и церковный налог, десятина, попадает в частные руки. Карл Великий сделал ее обязательной. Неоднократно, однако же, случалось, что Церковь, нуждавшаяся в деньгах, за единовременное крупное вознаграждение раз и навсегда отчуждала свои десятины. Иногда она уступала часть десятин в качестве феода сеньорам, покровительство которых хотела обеспечить за собой. Десятина, став частной собственностью, продается, подразделяется, инфеодируется и подъинфеодируется. Какое-нибудь частное лицо, совершенно чуждое той или иной вилле, владеет в ней наследственно «⅘ с ^_5/12» десятины с хлеба; другое – захватило в ней «⅔ с ⅛» десятины с винограда. Церковь, как мы выше указывали, принадлежит владельцу виллы. С разрешения епископа, он назначает настоятеля этой церкви, которому в вознаграждение должен предоставить доходы с «манза», причисленного к церкви, и доходы от треб. Но часто, вместо всего этого, он назначает ему настоящее жалованье и взимает сам церковные десятины, как и платы за мессы – молебны, за венчанья и погребения. Он торгует в розницу этими священными правами и делает из них феоды.

Одним из важных государственных прав, одной из доходнейших «регалий» было право чеканки монеты^[528], и очень понятно, что Каролинги при их вступлении во власть настойчиво на него претендовали. К концу каролингской эпохи, однако, и это право попадает в руки частных людей. Способ этого перехода очень характерен для того пути, каким вообще узурпировались и разлагались регалии.

Уже в царствование Пипина, Карломана и Карла мы, рядом с денариями, чеканившимися во дворце, видим также денарии, чеканившиеся в монастырях и капитулах^[529].

С одной стороны, они носят имя короля, с другой – имя святого, которому посвящена данная церковь или обитель, либо – имя города. Это все, несомненно, королевские монеты. Но доходы с чеканки предоставлены королем церквам и аббатствам. При Каролингах число таких пожалований только возросло. Они обыкновенно соединялись с дарованием права рынка. Для процветания рынка ему необходимо иметь монетный двор поблизости, чтобы купцы могли разменять свои слитки или вышедшие из употребления деньги на ходячую монету. Так, в 827 году император Людовик жалует «монету» (monetam) св. Медарду Суассонскому. В 873 году Карл Лысый дает ее св. Маммесу Лангрскому и св. Стефану Дижонскому, etc.

Короли не отказываются в этих случаях от самой регалии. Они жалуют не ius monetae (иначе, ius cudendae monetae, право чеканки монеты) но, отчасти или целиком, доходы с этой чеканки. Однако, мало-помалу, путем систематической узурпации, все эти учреждения присваивают себе право чеканить монету от собственного имени. К имени святого или города они начинают в таких случаях прибавлять личные эмблемы. В царствование Людовика Благочестивого епископы Страсбурга начинают прибавлять к легенде Stratburgus завиток – намек на епископский посох, а впоследствии – их собственные инициалы: Оd. вм. Odbertus (Одберт) (907–913) и т. д. Монета из королевской становится епископской. В 974 году Оттон II санкционировал этот факт, признав за епископом Эркембальдом монетное право, и с этих пор имя епископа пишется полностью на епископских монетах. Епископы Тулузы и архиепископы Реймса ставили на монетах свои инициалы или полное свое имя уже ранее избрания Гуго Капета. Архиепископ Реймса Адальберон совсем отбросил все каролингские знаки, сохранив только имя Лотаря; аббаты Корбии со времен Эда отбросили имя короля. Поэтому обе монеты считаются первыми феодальными монетами.

Это право рано узурпировали и графы. Многие из них имели надзор за монетными мастерскими. Они начинают эксплуатировать их в свою пользу. Затем  они узурпируют монетное законодательство, определяя вес и цену монеты. Они сохраняли, конечно, королевский тип, но мастерская уже принадлежала им: это ясно доказывается тем, что они ставили на монетах не имя царствующего короля, а того последнего короля, власть которого они еще признавали. Таким образом, иммобилизировался тип Карла Лысого. Новая феодальная монета могла бы не иметь хода. Отсюда вытекала необходимость сохранять королевский тип, как в Меровингскую эпоху – византийский тип. Вскоре, под тем предлогом, что они не знают, кто из боровшихся в конце X века кандидатов есть настоящий король Франции, графы отбросили имя короля, не заменив его, однако, никаким другим и сохранив только обозначение города. В этих анонимных монетах можно видеть первые светские феодальные монеты. Во вторую половину IX века некоторые бароны решились, наконец, поставить на монетах свои имена. Таким образом, пример был дан раньше, чем Гуго Капет стал королем, и вскоре Франция узнала бесчисленное множество сеньериальных монет.

Нет больше и королевской армии. Во времена Карла Великого военная служба базировалась на обладании известным числом земельных манзов, все равно, на аллодиальном или на бенефициарном праве. Когда аллоды исчезли, военная служба легла исключительна на бенефиций. Затем, как мы видели, бенефициарий призывается в войско своим сеньором. Вскоре он будет помнить свой долг только перед ним, а сеньор начнет считать руководимую им армию своей и подчинять ее своим целям. Когда король позовет его на войну, он сочтет себя в праве отказаться и даже может повести свою армию против короля.

Был один случай, в котором, в принципе, все население обязано было идти на войну. Это случай, когда королевство подвергалось нашествию. Тогда провозглашался «Landwehr». «Пусть весь народ подымается, чтобы общим усилием отразить нашествие», – гласит Меерсенский капитулярий 847 года, а эдикт 864 года повторяет: «Пусть приходят для защиты отечества все, без всякого извинения». Но во времена нашествий венгров, норманнов, сарацин уже не было общей защиты, а была только местная.

Чтобы быть в силах противостоять врагу, тот, кому устрашенное население доверило эту защиту, воздвигает замок на возвышенном месте, на изгибе реки, на скрещении двух дорог. Эти замки, firmitates, окружены обыкновенно несколькими оградами, состоящими из бревен и плетня (haiae), которые переложены камнем. В центре, на самой высокой вершине (la motte) высится главная башня, круглая или квадратная, – донжон. Подле донжона на большую глубину врыт колодце. Окрестное население приносит камни и бревна на укрепление замка, оно воздвигает его стены. Оно же несет сторожевую службу, и когда враг близится, оно сбегается в ограду и участвует в защите. В конце IX века королевство Франции покрывает чешуей феодальных замков, и эти крепости становятся столицами новых сеньорий^[530].

Замки эти дают возможность сеньору пренебрегать королевской властью, а также теснить крестьян, которые его построили. Скоро они станут для населения страшнее норманнов. Карл Лысый на Питрском собрании 864 года повелел их разрушить, с угрозой сорвать их самому, если его повеление не будет выполнено в установленный срок. Но он был бессилен выполнить свою угрозу, и замки продолжали расти, испещряя карту Франции.

Король теряет и свои судебные права. Сеньоры всех родов распоряжаются правосудием, но в неравной мере. Графы продолжают судить, отныне от собственного имени, важные дела, касающиеся жизни и свободы. Таков источник того, что называлось в феодальном мире iustitia alta, haute justice (право высшей судебной власти). Викарии судят меньшие дела, vicaria или viaria, которые составят содержание basse justice (низшей судебной власти). Но все эти разграничения не безусловны и не носят характера общности. И здесь царит большая сложность. Правосудие рассматривается прежде всего, как источник наживы, как consuetudo, – доходная кутюма. В этом качестве, ее можно отчуждать, делить, трактовать ее, как фьеф. Суд графа и викария таким путем дробится. В пределах старого графства возникает множество переплетающихся правосудий. В одной и той же деревне один сеньор имеет «низшую юстицию»; другой среднюю, третий – высшую. Разделение правосудия совершается и вертикально: один сеньор судит одних жителей, другой – других, в зависимости от случайностей договоров и продаж. И этот сеньор-судья может быть лицом отличным от коренного собственника виллы, от сеньора – владельца десятин, от патрона церкви. Полное смешение наступило и в этом вопросе.

Следует ли удивляться, что в момент, когда власть таким образом рассеивается, мы не встречаемся уже с мероприятиями общего характера, имеющими в виду публичный интерес? Законодательная деятельность короля остановилась. После знаменитого капитулярия, данного в Керси-на-Уазе 14 и 16 июня 877 года, мы можем указать разве только на некоторые меры, принятые Карломаном против разбойников и грабителей (22 февраля 883 г.), на некоторые постановления, какими этот король стремится восстановить порядок в своем дворце, и напоминает крестьянам и священникам обязанности гостеприимства. К чему законодательствовать, когда у короля нет сил, чтобы сделать законы действенными? Да и кроме того, вообще исчезла потребность в общих правилах. Горизонт сильно сузился, умы не подымаются над мелкими фактами местной жизни. В жизни действительны только индивидуальные соглашения, и ничто не отличает больше тех договоров, которые подписывают короли (дипломы) от тех, которые издаются от имени церквей или сеньерий (хартии).

Так завершается эволюция от монархии к феодализму. Феодальный строй является нам с тремя характерными чертами.

В монархическом государстве личности имеют над собой только короля. Они обязаны ему индивидуально повиновением, потому что они – подданные. Он – их единственный владыка, dominus. При феодальном строе личности образуют группы, члены которых привязаны друг к другу взаимными клятвами верности и покровительства. Сам король является главой одной, самой большой из этих групп. Члены этой группы обязаны ему послушанием, не столько в качестве подданных: они взяли на себя по отношению к нему специальные обязательства, строго определенные. Все группы, создавшиеся в государстве, связаны одна с другой. Они составляют иерархию, которая венчается королем.

Далее, так же как существует иерархия личностей, существует иерархия земель. Полная собственность, свободно наследуемая и отчуждаемая, существует только в виде исключения. Владения обусловлены одни другими; одна земля зависит от другой, которая в свою очередь зависит от третьей, и т. д. Иерархия земель и иерархия личностей сливается в нечто единое, в чем реальный момент доминирует над личным: res – вещь, земля дает человеку его качество.

В третьих, король потерял большую часть государственных прав. Они осуществляются сеньорами – владельцами феодов: сеньоры собирают налоги, набирают войско, вершат суд. Они – независимые господа на своих землях, связанные только известными обязательствами в отношении сюзерена.

VI. Образование больших феодов

Когда феодальный строй победил, казалось, что Франция обречена была дробиться до бесконечности. Но, параллельно с разлагающими силами, в ней начнется работа сил, восстановляющих государственное единство. Известное число феодальных сеньоров сумеют распространить свою власть на обширные территории и сделать эту власть весьма прочной. По их примеру король, верховный сеньор, станет увеличивать и организовывать свой домен. Из него-то он и будет извлекать ресурсы, которые позволяют ему сделать власть свою действительной на всем протяжении королевства Франции, от Шельды до Испанской марки, от Мааса до Атлантического океана и воссоздать единство Франции.

Ранее всего обнаруживается стремление графов воссоздать свое графство в его пределах. Путем покупок, войн, удачных договоров они опять сделаются господами тех частей, которые были от него отрезаны. Они срывают замки, мешающие их росту. Они принуждают своих вассалов к действительному повиновению. Феодальные графы Вермандуа и Суассона вернулись к границам каролингских графств того же имени. Но многие графы раздвигают свои границы и за счет соседних. Приобретя где-нибудь вне своих границ клочок земли, они немедленно воздвигают на нем замок и не знают покоя до тех пор, пока не захватят власть над соседней территорией и не сольют непрерывной цепью захваченных земель замок этот со своим графством. Так графы Анжуйские, построили на Луаре замки Амбуаз, выше Тура, а ниже его – Ланже; и Тур, запертый между этими двумя крепостями, вынужден будет признать в 1044 году их власть. Аналогичной политикой они расширили графство Анжуйское в двух направлениях. Так создался огромный феод, владельцем которого станет некогда герцог Нормандский и Аквитанский и король Англии^[531]. Нередко в руках могучих сеньоров сосредоточивалось два, три и более графств, сливающихся в одну территорию или разбросанных в разных частях Франции. Брачный союз сочетал, таким образом, графства Ле-Манса и Анжу, и воды, скрещение которых образует Мэн, оросили большей частью своего течения земли Плантагенетов. Амьенские графы приобрели графство Мантское и французский Вексен с городами Шомон и Понтуаз. Графства Блуа и Шартр, виконство Сансерр II, одно время, графство Турское принадлежали одному и тому же сеньору. К 1023 году эта же семья приобретает графства Труа и Бри, основные узлы, вокруг которых впоследствии создастся великий феод – графство Шампанское. Случалось, наконец, что каролингские короли уступали какому-либо могущественному вождю целую страну, включающую большое число графств. В 863 году Карл Лысый сделал из страны к югу от Шельды марку, – маркграфство Фландрское и отдал власть над ним своему зятю Балдуину – «Железной Руке». Эта область простиралась вначале от Шельды до Аа. Преемники Балдуина увеличили ее на юг^[532]. Карл Простой и Рауль точно также уступили Роллону и Гильому, по прозванию «Длинный Меч» тремя пожалованиями (911, 923 и 933 года) всю церковную провинцию Руана, страну, которая несколько позднее получит имя Нормандии. Так над малыми сеньориями в стране создается известное число больших феодов.

Главы некоторых из этих феодов сумеют сделать свою власть сильной. Герцог Нормандии требует повиновения от всех подчиненных ему вассалов прямо, без всякого посредничества. Он создает общие учреждения, делает общие постановления, которые бароны его обязаны соблюдать. Он сохраняет за собой одним монополию высшей юстиции, ius spatae; он один осуществляет право опеки несовершеннолетних из благородных семей. Он один имеет право на рыбу, выбрасываемую волнами на берег, на так наз. warech, т. е. все, что море выбрасывает на землю. Он создает центральную и местную администрацию, которая вся находится в его руках. Другие сеньоры, конечно, не имеют такой абсолютной власти. Но все они обращают взгляд свой на это нормандское герцогство и стараются подражать его герцогу, каждый соответственно своим ресурсам, слабости своих вассалов и личному своему темпераменту.

VII. Восстановление королевской власти

В свою очередь король, лишенный, как мы это видели, всех своих прерогатив, поставит задачей своей восстановить в ее прежних пределах королевскую власть. Пособника в этом случае он найдет в самом феодализме.

Феодализм слагался постепенно, но когда он уже создался, явилась потребность установить его основы и формулировать правила. В 1066 году, когда норманны завоевали Англию, они вводят на острове строй, родившийся на континенте. А когда крестоносцы создали Иерусалимское королевство, они в XII и XIII веках кодифицировали феодальные обычаи в том памятнике феодального права, который называется Иерусалимские Ассизы. В самой Франции в XIII веке появились юрисконсульты, как автор сочинения Livre de Justice et Plaid (Книга правосудия и тяжбы), как Пьер де Фонтен, Филипп де Бомануар, которые сделали попытку извлечь из фактов феодальную теорию. В силу этой теории, на вершине здания стоит верховный феодальный сеньор, seigneur fieffeux, сюзерен сюзеренов, сеньор – король. Он является «ключом свода постройки». Он имеет два рода непосредственных, прямых вассалов. Это, во-первых, вассалы его домена II, во-вторых, герцоги и графы, стоящие во главе больших феодов. Они должны принести ему покорность, hommage, и клятву верности. Она обязывает их доставлять ему auxilium, т. е. личную и денежную помощь, и consilium, т. е. помощь советом. Вассалы герцогов и графов являются арьер-вассалами короля. Находясь под началом своего прямого сеньора, они также имеют обязательства относительно короля, смотря по весьма разнообразно варьировавшимся положениям феодального договора. Теоретически – все домены вассалов идут от короля непосредственно; домены арьер-вассалов идет от него же опосредованно, и король является, таким образом, верховным собственником королевства, от которого исходят все феоды и все земли.

Феодисты провозглашают далее, что королю должен быть уплачен выкуп всякий раз, как положение феода изменяется, т. е. когда он продается, передается по наследству, дается Церкви, приобретается человеком неблагородного звания. Они провозглашают, что ни один феод не может быть «уменьшен» без согласия сюзерена, что без его согласия не может быть создана коммуна в ущерб феоду. По мере того, как определяются принципы феодализма, растет могущество короля-сюзерена. Феодализм, рождаясь, лишил короля его прерогатив; формируясь – он даст ему новые.

Усилия, которые сделали в свое время крупные феодалы для укрепления своей власти, пойдут с течением времени на пользу королю. Сперва он утвердится внутри своего домена, и затем, выступив на завоевание своего королевства, присоединит одно за другим создавшиеся герцогства и графства. Придет час, когда он сольет границы Франции с границами своего домена, и тогда окажется, что сеньоры, работавшие над организацией своих государств, трудились для него. В этот день он будет не «верховным» собственником, а действительным и единственным владельцем своего государства.

Но король был не только верховным сюзереном. Он был преемником римских цезарей. Власть его была старше феодализма, она стояла вне и выше его. Он был король, король – судья, король – глава войска, защитник королевства. Теоретически он сохранил эти признаки в пору величайшей своей слабости. И даже в эту пору сделан будет важный шаг. Сыновья Пипина, Карла Великого, Людовика Благочестивого и Людовика Заики делили царство, как вотчину; с 888 года был только один король. Лотарь царствует, устранив брата своего, Карла Лотарингского. Он делает второго своего сына, Оттона, каноником, чтобы он не оспаривал корону у старшего брата своего, Людовика. Таким образом, королевская власть становится во Франции монархической, и положение, начавшее устанавливаться при последних Каролингах, примут и укрепят Капетинги.

Позднее, в XII и XIII веках этот вне феодальный король найдет в римском праве принципы, аргументы и тексты, с помощью которых он восстановит свою суверенную власть. Из теории королевской власти, которая не затонула в крушении королевских прав, легисты сумеют вывести все кроющиеся в ней заключения. Бомануар, переводя знаменитую латинскую фразу: Quidquid principi placuit, lex esto (все, что угодно государю, да будет законом), скажет: «все что ему будет угодно сделать, должно считаться законом».

Наконец, королевская власть сохранила свой церковный и священный характер. Со времени царствования Пипина Церковь помазывает короля. Лотарь, чтобы обеспечить престол сыну своему Людовику, заставляет помазать его при своей жизни, – политика, которой будут следовать и Капетенги. Выйдя из Реймского собора, король является помазанником Божиим. Божественная печать почиет на нем. Ослушаться государя, значит противиться Богу. По выражения Ренана, царское помазание есть восьмое таинство, на котором основывается религия королевской власти. Среди полной раздробленности феодального мира, Церковь не перестает провозглашать универсальный характер королевской власти.

Итак, королевская власть не исчезла. За нею – ее престиж, воспоминания ее могущества и величия, известное число прежних прав, а также и новых, родившихся из самого феодализма. Среди общественных бедствий она будет являться, как надежда; среди анархии, – как начало порядка, среди печальной действительности, – как идеал. Медленно, путем непрерывного творческого усилия, она воссоздаст и сформирует Францию.

notes

Примечания

1

Ernest Lavisse. Histoire de France, T. 1, 2 partie (par G. Bloch); t. II, 1 partie par Ch. Bayet, Ch. Pfister, A. Kleinclausz, Paris (Hachette), 1900–1903.

Книги 1–5 написал Гюстав Блок, книгу 6 и главу V 7-й книги – Шарль Байе, главы I–IV 7-й книги и главы VI–VII 8-й книги – Кретьен Пфистер, главы I–V 8-й книги – Артюр Кленклоз.

2

Что касается библиографии – редакция перевода дополнила литературу подлинника только указанием некоторых важнейших иностранных и русских книг, появившихся за период 1900–1913 г., и воздержалась от систематической сводки новой литературы, которая бы загромоздила книгу – не в интересах данного типа издания.

При передаче собственных имен (географических и личных), в общем, приняты следующие правила. Географические имена Римской Галлии даются, при первом их упоминании, в подлинной латинской форме (Burdigala, Aquae Tarbellicae) с современным французским эквивалентом (Бордо, Дакс). В дальнейшем – дается только последний. Имена личные даются в латинской форме, если речь идет о лицах, живших до XI в. (Дезидерий, Одон), в германской – для ранних варварских королевств (Хлодвиг, Гунтрамн, Эйрих). С XI в., – а для рано романизовавшихся частей Галлии и раньше, – доминирует французская форма (Дидье, Тьерри, Эд, Эрик). Есть, впрочем, случаи, когда мы не решаемся выдержать этот принцип, отступая перед непривычностью подлинной формы. Мы пишем Клотильда, а не Хротихильда, Хлотарь, а не Хлотахарий, Гунтрамн, а не Гунтхрамн. Таких отступлений, надеемся, очень немного, и их нам не поставят в упрек. В распределении материала мы сохранили деление на книги, главы и параграфы, но уничтожили деление на тома и части, слишком осложняющее систему книги.