Текст книги "История Франции в раннее Средневековье"

Автор книги: Эрнест Лависс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 54 страниц)

Развитие нового города не затмило Лютеции. Она сильно пострадала во времена галльского вождя Камулогена, сжегшего город, чтобы не позволить римлянам укрыться в нем. Но следы этой катастрофы скоро сгладились, и перестроенная по-римски, Лютеция осталась центром и сердцем civitatis. С ней сообщались по деревянному мосту (продолжение улицы Сен-Жак), проходя под триумфальной аркой, богато декорированные обломки которой найдены отчасти в северной части Острова под церковью св. Ландерика (Saint-Landry), отчасти в южной под госпиталем (Hotel-Dieu). Пройдя эту арку, путник оказывался на форуме (ныне паперть собора Богоматери). Он остался в Средние Века хлебным рынком и еще был окружен римскими лавками, когда Хильдеберт I воздвиг базилику, которую 600 лет спустя должен был заменить знаменитый храм Сюлли. Раскопки, произведенные в 1847 году в западной части форума, вблизи Сент-Шапель, обнаружили остатки огромного здания, настоящего дворца, архитектурные и скульптурные обломки, стены, украшенные живописью. Трудно сказать, чем было это здание в римскую эпоху; вероятно, местом, где останавливались члены императорской фамилии, что подтверждается и позднейшим его применением: короли первой и второй династии, начиная от Хлодвига, часто живали в нем. Таким образом, он является как бы колыбелью французской монархии. Капетинги установили в нем свою резиденцию. Людовик Святой велел его разрушить и поставил на его месте более обширное жилище. Филипп Красивый построил подле него парламент, и только Карл V покинул его и переселился в Лувр.

Второй деревянный мост, составляющий продолжение первого, вел на правый берег. Здесь, тотчас за предместьем, простирались болота, перерезанные дорогами с их линией могил; тянулся водопровод Пасси, а на горизонте – храмы Меркурия и Марса на Mons Martis (Горе Марса) (Монмартр).

Постройку терм и амфитеатра, а, стало быть, – расцвет Парижа приходится отнести ко II веку. Подобно большинству галльских городов, он развернулся свободно, среди глубокого мира, едва только смущаемого отдельной грозой варварских движений и их бессильными нападениями на границу. Подобно им, он оказался беззащитным, когда впервые плотина прорвалась и неприятельская волна разлилась по стране. Тотчас вслед за варварским вторжением начался бунт багаудов, последним оплотом которого был полуостров св. Мавра (Сен Мор). Легко представить себе, чем были для парижской территории опустошения этого двойного врага. Только с династией Флавиев снова настали лучшие дни для Галлии и для Парижа. Для него начинается настоящий расцвет. Мы не знаем, жил ли там Констанций Хлор, но Юлиан сделал его своей резиденцией, избрав своим жилищем Дворец Терм. «Я пробыл, – пишет он, – зиму в моей дорогой Лютеции, – так кельты называют городок паризиев. – Он расположен на реке, обнимающей его со всех сторон. С обоих берегов к нему можно добраться по деревянным мостам. Высота речного уровня меняется мало, оставаясь почти одинаковой во все времена года. Доставляемая рекой вода превосходна для питья. Зима здесь умеренная, что приписывается близости Океана и мягким парам, которые он посылает, так как, по-видимому, морская вода теплее пресной. На здешней почве произрастают превосходные виноградники и даже фиги. Эти последние, впрочем, приходится на зиму окутывать соломой, чтобы предохранить их от зимней стужи»^[215]. Юлиан прибавляет, что в тот год зима была суровее обыкновенного, что по реке шел лед, и жители топили печи в домах. Все это не переменилось со времен Юлиана и доныне, кроме культуры винограда и фиг и прозрачности Сены, которую тогда не заражали в верхнем течении отбросы городов, стоящих на ее пути, и которая не доходила до Парижа в виде сплошного скопления нечистот.

В этой новой фазе Париж представляется открытым городом. Несмотря на ужасные уроки прошлого века, его не позаботились обнести оградой. Это был наблюдательный пост, а не крепость. Впрочем, он не вполне был лишен средств защиты. В пространстве между нынешним бульваром Сен-Мишель и улицами Суфло, Ройе-Колар и Сен-Жак вырос, как дополнение императорского дворца, от которого он отделялся площадью для маневров, – один из тех укрепленных лагерей, где римляне ставили, смотря по нужде, постоянные гарнизоны или временные отряды. Его стены имеют свое предание. Когда в 1358 году, после битвы при Пуатье, в Париже воздвигались оборонительные сооружения – между воротами Сен-Мишель и Сен-Жак открыты были стены огромной толщины. В них признали остатки замка Отфейль (Altum folium), воспетого в песнях о деяниях. В наше время, когда этот квартал перестраивался, эти стены появились снова. Похороненные глубоко под стеной Филиппа-Августа, они шли широким четырехугольником, сообразно правилам античного лагерного искусства. Здесь в 360 году произошла памятная сцена, которая после долгого молчания снова вписывает в тексты историков имя французской столицы. В этом лагере легионы провозгласили императором Юлиана, а вблизи этого лагеря благоредный цезарь, осажденный в своем дворце восторженной толпой, заглушив сомнения, принял ту диадему, которою венчал его мятеж.

Castra stativa (постоянный лагерь) – горы св. Женевьевы не остановили варваров после Феодосия. Город испытал новое нашествие, о котором свидетельствует второй слой золы и развалин. И только тогда парижане, сосредоточившись на Острове, решили замкнуться в прочную ограду. Раскопки позволяют нам установить ее очертания. Материалы были взяты, очевидно, из разрушенных памятников: в стене попадаются камни из амфитеатра, вероятно, в нее же были замурованы алтари корабельщиков. Она стояла еще в IX веке, и об нее разбились волны норманнского нашествия.

Суда nautes parisienses (парижских корабельщиков) быстро перенесли бы нас в Ротомаг (Руан) – столицу велиокассов. Этот город со времени Диоклетиана был столицей Лионской 2-й, но раньше его затмевала Юлиобона – город калетов (ныне Лильбонн), о былом значении которого свидетельствуют многочисленные памятники. Немного далее встречаем Карокотин (ныне Арфлер) – последний пункт навигации по Сене, значение которого в XVI веке было подорвано основанием Гавра.

В остальной Нормандии мы укажем Новиомаг (Лизье), Арегенуи (Вье), Августодур (Байе), Алавна (Валонь). Все это – не очень значительные центры, часто даже не civitates, тем не менее большинство из них может похвалиться развалинами театра. В Национальной Библиотеке хранится драгоценная серебряная посуда, найденная в окрестностях Берне^[216]. Все это свидетельствует о значительном богатстве населения этой страны фруктовых садов и пастбищ. Промышленностью, по-видимому, здешние города не славились.

Единственным значительным городом Арморики был Ренн (Кондате). Зато здесь было много обширных частных доменов. Виллы шли одна за другой по горным склонам. В стране, бывшей некогда ареной героического сопротивления венетов, крупные собственники вели широкую спокойную жизнь, не чуждую истинно римской утонченности и роскоши.

Население селилось более тесными группами по направлению на восток к Ле-Мансу (Свиндин) и Шартру (Автрик). В то время страна имела совсем иной вид, чем теперь: леса, бывшие некогда убежищем друидических собраний, уступали очень медленно движению культуры. Они охватывали поясом столицу карнутов. Но крупные перемены уже совершались. Не так давно в Уассо (департамент Сарты) открыты были остатки водопровода, театра и других построек на месте неизвестного нам II, стало быть, малозначительного города.

Нант был искони настоящей царицей запада. Мы не знаем его величины в это время, но ограда, в которую он замкнулся сжавшись, подобно другим, равняется 1600 с лишним метров, т. е. вдвое больше оград Ренна, Анжера (Юлирмаг), Тура (Цезародун). С древности устье Луары было центром притяжения для кельтской торговли, местом нагрузки едущих в Британию. Питей отметил здесь порт Corbilo (Корбило), единственную значительную гавань Галлии на океане. Но Корбило, место которого мы не можем определить с точностью, был забыт, когда началось процветание Condevincum (Кондевинк) – столицы намнетов. Город занимал выгодную для обороны позицию, на легком возвышении у слияния Луары и Эрдры. Приспособляясь к своему торговому назначению, он должен был спуститься к берегу реки, ввиду островов, разбросанных по ней как бы для облегчения сношений между двумя берегами. Здесь и развился Portus Namnetum (порт намнетов). Нантские судовщики построили в нем на свой счет множество прекрасных памятников, более всего в честь Вулкана, покровителя металлической промышленности. Следует отметить сильно римский характер населения Нанта. Здешние могилы напоминают итальянские, и ономастика их – латинская. Из 18-ти надписей галльское имя попадается только на одной. Это неудивительно в приморском городе, широко открытом влияниям извне.

V. Белгика и две Германии^[217]

Между западными частями Лионской и Белгики почти не чувствуется разницы. Только надписи становятся все реже по мере того, как подвигаешься к северу: верный признак того, что романизация теряет в широте и глубине.

Для этой поры совсем не приходится принимать во внимание страны, ныне называемые Фландрией и Брабантом. Это были необитаемые болотистые и лесистые области. Более благоприятный вид представляли нынешние Артуа, Пикардия и Шампань. Здесь главный ресурс населения составляли пастбища. Оно разводило коней для римской армии, баранов для суконных фабрик Арраса и Турнэ. Морины выделывали хорошие полотна.

Главный город ремов – Дурокурт (Реймс) стал столицей провинции. От римского его прошлого сохранился всего один памятник: огромные ворота грубого стиля.

Самым посещаемым портом здесь был Portus Itius (порт Итий) – иначе Гезориак, впоследствии получивший имя Бонония (Булонь). Здесь Цезарь снарядил флот для британской экспедиции. После римского завоевания он стал для севера тем же, чем был Нант и Бордо для центра и юга. Впрочем, Бонония была прежде всего военным портом. Как и Фрежюс, она служила гаванью мощного флота, оберегавшего море и перевозившего отряды, но, не в пример ему, до конца Империи она сохранила свое значение. Британский флот известен нам со времен Клавдия, но, вероятно, он стоял тут и раньше: еще Калигулой был построен на этом берегу колоссальный маяк, простоявший до XVII века.

На востоке и на севере шампанской равнины простиралась холмистая и лесистая страна, известная под именем Арденнского леса. Наряду с Морваном и Вогезами, она более других сохранила отпечаток первоначального варварства. Правда, дороги, шедшие из Реймса в Германию, пересекали ее в разных направлениях, но они тянулись среди пустынь, в тени густых лесов, кое-где только прерываемых полянами. Тщетно мы искали бы настоящего города по всей долине Мааса. Верден в начале III века был только поселением медиоматриков. Ниже, в окрестностях Намюра, начинали попадаться обширные домены, как и во времена предков Карла Великого. От римлян до австразийских франков картина, по-видимому, не изменилась.

Оживление начиналось по мере приближения к Мозеле. В дорожной системе Галлии долина этой реки имела очень большое значение. Вдоль течения Мааса по территории Галлии не шло никакой дороги. Дорога из Реймса в Тонгр только пересекала ее в двух местах и играла второстепенную роль. Долиной Мозеля, наоборот, проходила большая дорога, ведущая из Лиона к Рейну. Тут катилась волна легионов и все, что она увлекала с собой. Этот непрерывный транзит обусловил процветание этой страны, развитие в ней – на короткий период, не повторившийся более в ее истории, – блестящей активной жизни.

Диводур (Мец), на пересечении путей из Л ангра в Трир и из Реймса в Страсбург был первостепенным стратегическим пунктом. На время затемненный значением Трира, он впоследствии вернул себе первенство, став столицей австразийских королей.

Трир – единственное место в северной Галлии, которое вызывает римские воспоминания. Когда бродишь по молчаливым улицам рейнского города, невольно в мысли встает образ Арля. Под иным небом, в меньшем блеске, – это то же собрание величавых развалин, тот же контраст между теперешней безвестностью и славным прошлым. Северный Арль также развернулся вполне и выполнил свое назначение, когда судьбы Империи клонились к упадку. С самого начала он был свободным рородом. Затем, в наказание за его участие в событиях 60–70 годов он был переведен в категорию подчиненных городов. Возведенный затем Домицианом или Траяном в ранг Colonia Augusta Treverorum (Колония Августа Треверорум), он все же не выходил из безвестности до III века, когда опять усиливается напор варваров. В это время он представляется одним из важнейших городов провинции, стоящим наряду с Карфагеном, Александрией, Антиохией, Миланом. Это значение еще более возрастет, когда реформа перенесет на границу центр тяжести Империи. Тогда он становится одной из четырех столиц мира, – столицей западного цезаря. Отсюда цезарь правит не только Галлией, но и Испанией и Британией. Вместе с тем, здесь он стоит на своем боевом посту близь Кельна, Страсбурга и Майнца, достаточно близко от поля сражения, чтобы двинуться туда при первом призыве, – и при этом достаточно далеко, чтобы иметь возможность найти здесь безопасное убежище. Падение тетрархии не обусловило падения Трира. Потребности защиты и грандиозное оборудование этой крепости сохранили за ним его значение. Префект претория сменил здесь цезаря, стоя во главе той же территории. Константин и его сыновья, а также Валентиниан I, Грациан и Максим часто живали в Трире. В «Кодексе» Феодосия имеется не меньше 148 указов, подписанных ими в этом городе между 314 и 390 годами.

Интересную картину представлял он в конце Империи. Жизнь кипела здесь лихорадочно, полная шума дел, праздников и сражений. Как часто публичные торжества прерывались криком тревоги и появлением вражеских гонцов!.. – а затем снова возобновлялись, еще более блестящие, точно ощущение нависшей опасности, натягивая пружины воли, возбуждало острую жажду наслаждений. Эта двойная жизнь чувствовалась в нем с первого взгляда. Внутри обширной ограды, унизанной высокими башнями, рядом с форумом, базиликами, курией, термами, храмами – высились арсеналы, оружейные заводы, магазины съестных припасов: все, что кормило, одевало и вооружало защитников Рима: «Imperii vires quod alit, quod vestit et armat»^[218]. Большинство этих зданий было недавней постройки. В течение III века Трир также побывал в руках варваров II, очевидно, сильно пострадал, так как документы говорят нам о полной его перестройке, произведенной государями-тетрархами и их преемниками. Только амфитеатр и столбы моста на Мозеле можно отнести к предшествующему периоду.

Здесь, по повелению Константина, были перебиты 60 тысяч пленных франков; по крайней мере, такую цифру дают историки, и если это даже преувеличение – оно характерно: оно передает впечатление, произведенное на современников этой бойней. Кровавые зрелища вообще были любимы трирцами. Они сохранили к ним вкус в пору самых ужасных потрясений, в пору разгрома и всеобщего траура. В этом, со всем красноречием гнева, упрекает их Сальвиан в дни Алариха и Аттилы.

Лучше других памятников в Трире сохранились огромные «Черные ворота», – может быть самый полный образец военной архитектуры римлян. Со своими двумя фасадами и двумя этажами галерей, с внутренним дворцом и ведущими в него крытыми переходами, с четырьмя огромными башнями в четырех его углах, эти ворота кажутся самостоятельной крепостью, способной вместить большой гарнизон и выдержать упорное сопротивление. Тем же характером отличается императорский дворец, – гигантское здание, главная зала которого в 60 метров длины позволяет судить о размерах остального. Пышный и массивный, он соответствовал своему двойному назначению и гармонировал с общим видом города. Как и парижский дворец, только в значительно более обширном масштабе, – он построен так, чтобы выдержать осаду. Теперь он представляет руину, вздымающую на 20 метров в высоту свои кирпичные стены, пробитые большими дырами. Другие здания еще эксплуатируются: базилика превращена в лютеранский храм, а в центральной части местного собора мы находим круглую купольную церковь, воздвигнутую Грацианом, – старейшую из церквей Германии.

Трир расположен среди прекрасных окрестностей. Читая Авзониево описание Мозельской долины, понимаешь, что сделали триста лет римского владычества из этой местности, некогда столь же дикой, как и окружающая страна. Среди печальных лесов Германии и Арденн она представлялась бордоскому поэту цветущим оазисом – подобием его дорогой Гаронны. Светлая, богатая рыбой река змеилась между рядами холмов, покрытых лесом, полевыми культурами, виноградниками, уже знаменитыми, вино которых являлось предметом оживленной торговли. Направо и налево на выступах утесов или в изгибах долин высились замки, построенные поставщиками армии. Залы Трирского музея, мозаика, сохранившаяся в Ненниге, мавзолей Секундини в Игле свидетельствуют о великолепии этих жилищ. Вероятно, эта роскошь оставляла желать многого, в смысле изящного вкуса: Игльский мавзолей перегружен скульптурными украшениями, но эта выставка богатства, эта крикливая роскошь как раз соответствует тому, что мы знаем о нравах трирцев.

Этот блеск исчезает по мере того, как мы подвигаемся к югу. Распашка Вогез началась только при св. Коломбане – в конце VI века. Их пересекала только одна дорога через Савернское ущелье (Tabernae). Мы мало знаем о Туле, столице левков. Археологические находки здесь были обильны около простых виков: Назий (Не-о-Форж) и Гранда у Мааса. Лангр дал надписи и ворота III и IV вв. Это был довольно значительный мануфактурный центр. Его суконные фабрики соперничали с аррасскими, особенно по выделке плащей с капюшонами (cuculae), бывшими в употреблении и за пределами Галлии. Лангр был, впрочем, в течение II века превзойден Безансоном, – столицей секванов. Как и Лангр, он получил имя колонии II, вероятно, группу колонов. Во всяком случае, он всегда оставался крепостью, и галльский oppidum продолжал стоять на вершине венчающего его утеса. Он был слишком хорошо укреплен от природы, слишком удачно расположен между бассейнами Роны и Рейна, чтобы его решились уничтожить. Но ниже в изгибе Дуба создался другой город, который еще и доныне пробивается из-под накрывшего его современного Безансона. Сохранились его триумфальная арка, его театр. Инхересные раскопки восстановили лицо его Марсова поля (ныне Шамар). К северу от Безансона, недалеко от Монбельяра, многочисленные древности указывают на место Epomanduodurum (Эпомандуодур) – второго значительного города области.

На другом склоне Юры открывалась страна гельветов. После их поражения Цезарь обошелся с ними милостиво. Он отослал их на родину, обязав их быть только охраной против германцев, и ни он, ни его преемники не пожалели об этой великодушной политике: гельветы хранили верность, и даже в великом движении Верцингеторикса участие их было незначительно. Их территория была несколько обрезана со всех сторон. На севере, ради организации защиты левого берега Рейна – у них отняли угол, образуемый изгибом реки. На востоке августова Реция захватила большую часть нынешней Швейцарии^[219]. На юге Валлис сначала отнесли к Реции, потом к Пеннинским Альпам. Наконец, на западе колонии Augusta Rauracorum (Августа Равракорум) и Нион были вырезаны целиком из владений гельветов.

Нион на берегах Лемана вблизи Женевы и в соседстве с Нарбоннской Галлией напоминал блестящие колонии ронской долины. Как видно из его имени (Colonia Julia Equestris Noviodunum), он был основан до 27 года с помощью отряда солдат-всадников. Августа Рауракорум (Аугст) недалеко от Базеля – ровесница Лиона и также основана Планком. Только впоследствии она получила имя Августа. Она предназначена была служить поддержкой плохо еще организованной рейнской обороне. Сперва территории обеих колоний были невелики, и civitas гельветов покрывала всю центральную часть юрского плато с бассейном Рейсы. Ее столицей был Авентик (Аванш) на пути, который южнее раздваивался, направляя одну ветвь к Лиону, другую к Большому Сан-Бернару. Главное значение города обусловлено его положением на пути следования войск, и его развалины обнаруживают, что он сумел использовать это преимущество.

В течение века страна оставалась военной полосой, подверженной не только нападениям германцев, но и опустошениям альпийских племен. Против первых она была прикрыта легионом, стоявшим в Виндонисса (Виндиш), на слиянии Аара и Рейсы на полпути между рейнской и дунайской армиями. Неудивительно, что при таком положении эта крепость сразу затмила город Планка. Второго неприятеля сторожил ряд укрепленных постов вдоль военных дорог у входа в боковые долины, постов, всегда могущих подать друг другу руку. Гельветы участвовали в защите небольшими отрядами, которые они содержали на своей счет, под условием употребления их тут же на месте^[220].

Положение изменилось, когда римская граница перешла за Рейн. Это событие, совпавшее с превращением Авентика в Colonia Pia Flavia Constans Emerita Aventicum Helvetiorum foederata, открыло для гельветов эру мира и процветания. Это была пора романизации, правда, не везде проникшей на одинаковую глубину. Тогда как на юго-западе надписи часты, – на востоке и на севере они становятся относительно редкими и относятся только к чиновникам и солдатам. Доныне сохранившееся различие романской и немецкой Швейцарии восходит к древности, только вместо немецкой мы имеем кельтскую Швейцарию. Латинский язык удержался и при германском нашествии; кельтский, менее вооруженный для борьбы, уступил место языку победителя.

В германских провинциях немало поражает нас тот факт, что в них римская цивилизация гораздо более свободна от местной примеси, нежели в Белгике, Лионской и даже Аквитании: чистая латинская ономастика, преобладание латинских богов в местном пантеоне, римские мифологические представления: все это делает ее похожей на Нарбоннскую, только более грубую и варварскую. Но надписи и памятники не скажут всего. За этой декорацией мы находим непохожую на нее действительность. Если бы латинский язык и римские нравы пустили глубокие корни, они не исчезли бы бесследно. Латинская цивилизация не внедрялась постепенно, а налегла разом вместе с появлением армии и тех, кто шел ей вслед. Ветераны и купцы, основывавшиеся здесь, женились и составляли сильный и чистый латинский пласт, – но только на поверхности. В Галлии, как и всюду – армии, поставленные на границе, являлись, по отношению к провинциям, рамкой, бордюром, по-видимому, более римским, чем сами провинции.

Сделав армию постоянной, правительство Империи отвело для нее постоянные лагери – Castra stativa. Из них потом возникли города. Одним из интереснейших типов этой эволюции является Майнц. Его история есть история двух групп населения: военной и гражданской, эволюционирующих в противоположных направлениях, – вторая за счет первой, которая в конце концов будет поглощена муниципальной организацией.

Укрепленный лагерь, основанный Агриппой у слияния Рейна и Майна, потерял в 89 году половину своего гарнизона. У него, впрочем, еще оставался целый легион и вспомогательные отряды. Но вскоре сооружение и оборона limes вызвали выделение из них новых отрядов. Таким образом, местный гарнизон очень сильно уменьшился. С другой стороны административные должности в нем все умножались. Меры Септимия Севера завершили преобразование. До тех пор солдаты жили в казармах II, хотя им был разрешен брак, в низшей форме «конкубината», но они не смели жить со своими женами. Септимий разрешил им селиться вне ограды, и лагерь утратил свое значение. Покинутый солдатами, он стал только местом сбора, полем для маневров; он обстроился конторами, магазинами и т. п., занявшими место прежних казарм. Все это, однако, представляло довольно внушительный вид. К эпохе Северов следует отнести построение претория, дворца легата, базилики, «табулария» (здание архивов), терм, триумфальных арок.

Майнц получил имя от кельтского поселка Mogontiacum (Могонтиак), вблизи которого вырос лагерь. Здесь группировалось смешанное население, состоявшее из туземцев и римских граждан: поставщиков, промышленников всех родов и степеней, ветеранов. Большинство ветеранов и после окончательной отставки не уходило отсюда, оставаясь под покровом своего знамени, и не зная иного отечества.

Гражданское население управлялось военными властями и жило на «территории легиона», откуда в случае нужды могло быть изгнано в любой момент. Оно имело, однако, право образовать ассоциацию conventus, какие существовали повсюду в провинции, имело право внутри этого conventus, под надзором своего куратора, разбиться на специальные корпорации. Мы знаем здесь коллегию ветеранов, коллегию мелких торговцев (negotiatores manticularii). Во II веке появляется зародыш муниципальных учреждений. Мир, царствовавший на границе, и торговая деятельность благоприятствовали их расцвету. Гражданское население богатеет и растет, по мере того, как население лагеря уменьшается. Оно уже делится на несколько (по крайней мере 4) виков, постепенное возникновение которых раздвигает пределы первоначального поселения – vetus Mogontiacum (старого Могонтиака). К концу II века лагерь стал только одним из городских кварталов. В это время convent ом управляла уже ordo decurionum, и сам conventus величает себя – ordo civium romanorum (сословие римских граждан).

Однако только сто лет спустя Майнц получил право civitatis. Столица Германии долго оставалась только агрегатом вика, когда менее значительные города давно уже получили гражданство. Это объясняется исключительно выгодным положением группы римских граждан в Майнце. С тех пор, как они получили право организоваться в conventus, выделившись из общего с местными жителями vicus Kanabarum (от Canabae – хижины, где они сперва жили), они имели достаточные гарантии для защиты своих интересов. Превращение Майнца в civitas слило бы их с туземцами. Тем не менее, рано или поздно оно должно было произойти и было декретировано между 276 и 303 г. – вероятно, Пробом.

Майнц остался крупным военным пунктом и бастионом Империи на Рейне. Варвары дважды – в 406 и 409 годах овладевали им. Во второй раз город был разрушен. Он снова возвысился вместе со своими епископами и в Средние Века играл крупную роль. Из него шла христианская культура в Германию. Из римских зданий сохранилось немного: так называемая Eigelstein – вероятно, кенотафия, воздвигнутая Друзу, несколько пилястров от моста, построенного в 90 году и восстановлявшегося Каракаллой, а потом Максимианом. Но майнцский музей представляет огромное богатство. Здесь, среди надписей, барельефов и надгробных памятников оживает образ Рима в борьбе с германским варварством.

Глава II.

Духовная жизнь

I. Латинский и кельтский языки. Школы. – II. Литература. – III. Искусство. – IV. Религия и нравы.

I. Латинский и кельтский языки. Школы^[221]

Завоевание Галлии латинским языком – вот первый факт, бросающийся в глаза, когда начинаешь всматриваться в духовное ее состояние в эпоху римского владычества.

Самым ярким свидетелем «рассеяния» латинского языка является эпиграфия. Галлия усеяна более чем десятью тысячами надписей, многие из которых относятся к низшим классам общества. Из них не более 20 (притом относящихся к началу I в.) составлены на кельтском языке. «Рассеяние» латинского языка само но себе не предполагает еще исчезновения кельтского. На кельтском никогда не писали особенно много. Соотношение обоих языков в дальнейшем могло представиться в трояком виде: 1) население могло перестать писать по-кельтски, не перестав говорить; 2) оно могло выучиться пониманию латинского, не пользуясь им в обычной речи; 3) оно могло привыкнуть пользоваться им по преимуществу, не перестав еще понимать и употреблять кельтский. Нас интересует не только вопрос, распространялся ли латинский, что слишком очевидно, а тот – до какой поры и в какой мере сохранился кельтский.

Эпиграфика, не давая нам готовых решений этого вопроса, дает возможность точнее учесть влияние среды. В Нарбоннской Галлии, где уже при Тиберии, по словам Страбона^[222], кавары начали говорить по-латыни – кельтский уступил раньше всего; и именно нарбоннская эпиграфия наиболее богата, правильна и равномерно покрывает ее территорию. Эпиграфия Трех Провинций, довольно бедная – особенно в центре и на севере, вдали от очага культуры и военной оккупации – отличается плохой латынью и сосредоточивается в городах. Очевидно, в этой области, и особенно в сельских округах, успехи латыни были медленны.

История представляет немало примеров того, что народ разучивается своему языку. Процесс этот протекает очень медленно. В Галлии он потребовал четыре века.

До какого момента можно констатировать выживание кельтского языка? Тексты, собранные по этому вопросу, малочисленны и не все убедительны. Решительно ничего не дает часто цитировавшееся место из письма Сидония Аполлинария к другу его Экдицию, приблизительно от 471 года, где он хвалит последнего за обучение арвернской знати ораторскому и поэтическому стилю, «благодаря чему она отделалась от грубости кельтского языка»^[223]. Здесь речь идет тоже о латинском языке, но только провинциальном. Через 50 лет Сульпиций Север выводит в своих «Диалогах» одного галла из центральной Галлии, рассказывающего аквитанцам о чудесах св. Мартина. Так как он запутывается в ораторских ухищрениях и извиняется, что оскорбляет деликатные уши слушателей своей грубой латынью, один из них нетерпеливо ему замечает: «Говори хоть по-кельтски или, если хочешь, по-галльски, только говори о Мартине»^[224]. Мы не знаем разницы между галльским и кельтским II, вероятно, это – простая тавтология, или игра слов (gallus, gallice), но вместе с тем, не думаем, чтобы этот «кельтский или галльский» язык был чем-нибудь иным, кроме нечистого латинского; и если бы даже здесь речь шла о настоящем кельтском – ничего не доказывает, чтобы один из собеседников мог понимать его, а другой – говорить на нем.

Несомненно, что накануне варварских нашествий и после них еще были в ходу отдельные галльские слова. Авзоний, Фортунат, Григорий Турский^[225] цитируют и переводят те, которые употреблялись в их время. Марцелл Бордоский в своей «Фармакопее» переводит на местный язык имена известных растений. Все это не доказывает, что сам язык еще был живым. Более характерно то имя багаудов, которое присвоили себе восставшие крестьяне в III веке^[226] и которое отзывается кельтским. Как объяснить этот факт, если латинский был их обычным языком? Имеются и более выразительные факты. Ириней, епископ Лиона с 178 года, сообщает, что, живя среди кельтов, он более занят изучением «варварского диалекта», нежели совершенствованием своего греческого языка^[227]. Вряд ли выразился бы он так небрежно о латинском. Биограф Александра Севера рассказывает, что в 235 году последний, находясь в Галлии в приготовлениях к походу, в котором его убили, встретил друидессу, которая по-кельтски предостерегала его от его солдат. Анекдот, вероятно, вымышлен, но тот, кто пускал его в ход, исходил из факта существования кельтского языка в III веке. Наиболее убедительным является отрывок из Ульпиана, устанавливающий, что fideicommis может быть выражен не только по-гречески и по-латыни, но и на любом языке – например, пуническом или кельтском^[228]. Перескакивая через полтораста лет, мы имеем известный, хотя и спорный текст блаженного Иеронима (331–420). Комментируя послание апостола Павла к галатам, он замечает, что этот народ (как известно, кельтский, пришедший в Малую Азию в 278 г. до P. X.) принял греческий язык, употреблявшийся всюду на Востоке, но не забыл и своего, «похожего на язык тревиров». Авторитет этого места пытались отвести утверждением, что оно заимствовано из более древнего источника, но не надо забывать, что блаженный Иероним жил в Трире II, ища именно здесь предмет сравнения, очевидно, опирался на личные воспоминания^[229].