Текст книги "История Франции в раннее Средневековье"

Автор книги: Эрнест Лависс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 54 страниц)

Силу этой аристократии составляла ее земельная собственность, являвшаяся в ту пору главным элементом общественного богатства и считавшаяся наиболее почетной его формой; естественно, что она была источником уважения и власти. В анализе того, как эта знать владела землей и эксплуатировала ее, вскрываются причины ее могущества, и вместе с тем выясняется положение земледельческого плебса, который она держала под своей властью. Мы сделаем очерк этих отношений для эпохи IV-гo века по P. X. Здесь мы можем опираться на свидетельство кодексов, а для Галлии – на ее национальную литературу.

В организации земельной собственности в Риме представляется довольно оригинальной концепция домена – fundus. Это слово имело несколько синонимов: ager (означающее собственное поле), villa (дом хозяина), curtis (двор); но точным юридическим термином было fundus. Римляне перенесли его в Галлию. Характерно для fundus – его неразрушимое единство. Чаще всего он называется по имени владельца, первого его собственника, очевидно, владевшего им тогда, когда земля вносилась в кадастр. Это имя уже не меняется, в чьи руки ни переходила бы земля. Пусть даже она будет раздроблена при продаже или наследовании, – она считается единой, и совладельцы считаются дольщиками. И наоборот: соединение нескольких fundi в одних руках, в так называемые massae, не сливает их в одно целое. Они сохраняют свои имена и свою индивидуальность, даже если вся massa покрывается, кроме того, сверху одним общим именем. Смысл этой системы, очевидно, в том, что она составляла надежную базу для операций кадастра.

Когда галлы приняли латинские имена или латинизировали кельтские, они привязали к своим имениям эти имена, превращенные в прилагательные – на -acus и -anus, причем слово fundus упоминалось или подразумевалось: Avrelianus (Аврелиан), Avrelicus (Аврелиак), Licinius (Лициний), Licinianus (Лициниан). Эти имена до сих пор сохранились в названиях французских деревень, на что можно было бы привести целые страницы примеров. Мы ограничимся немногими: галло-римское Julius (Юлий) превращается во франц. Juillac (Жюйак), Juille (Жюй), Juily (Жюйи), Juillan (Жюйак); Sabinius (Сабиний) – в Savignac (Савиньяк), Savigny (Савиньи), Savigneux (Савиньё), Sevigne (Севинье); Antonius (Антоний) – Antony (Антони), Antogny (Антоньи), Antoigne (Антуань), Antoignt (Антуан) и т. д., причем надо заметить, что все эти имена многократно повторяются во всех концах Франции. Равно пережили и те, в впрочем, довольно редкие имена, полученные не от владельца, а по какой-нибудь местной особенности: виллы Asinariae (Азинарии), Rosariae (Розарии), Canavariae (Канаварии) превратились в Asnieres (Аньер), Rosières (Розьер), Chennevieres (Шенневьер). Palatiolum (Палатиол) у Трира превратился в Pfalz (Пфальц), а у Парижа – в Palaiseau (Палезё); Mansiones (Мансионы) – в Maison (Мезон); многочисленные Mezieres (Мезьер) вышли из Maceriae (Макерии).

Нашествия варваров вносят некоторые изменения в эту номенклатуру. Переименования, в котором имя собственника заменено именем святого, относятся к VII веку; в более ранних – на место латинского имени ставится варварское: Huldriciacus (Хулдрикиак), Childriciacus (Хилдрикиак). Позже вместо суффикса -acus, -anus – к имени владельца начинают прибавлять villa, villare, curtis: Theodenis villa (вилла Теодена) – Thionville (Тионвиль), Ramberti villare (деревня Рамберта) – Rambervillers (Рамбервильер), Arnulfi curtis (двор Арнульфа) – Harcourt (Аркур). Имена германского происхождения чаще попадаются на севере и северо-востоке, хотя и тут они в конце концов оказываются в значительном меньшинстве. В само понятие fundi они не вносят никаких перемен.

Тождество французских деревень с галло-римскими fundi – чисто топографическое. Village в современном смысле не есть римское учреждение.

То, что во Франции называется village, не есть только деревенский поселок: это 1) территориальная единица, 2) коммуна. В качестве коммуны она независима от городского центра, и хотя составляет часть департамента, администрация которого находится в этом центре, но часть – в том же смысле и на тех же правах, как и этот самый город. Как территориальная единица, она включает все, что не включено соседними деревнями. Всякая частная собственность заключается в деревне, и никогда деревня не входит в частную собственность.

Этот двойственный характер чужд сельским поселениям римлян. Тщетно искали в их языке слова, соответствующего идее современной европейской деревни. Наиболее близко к ней понятие vicus (вик), означающее группу обитателей – безразлично, в деревне или в городе. Но вик не был коммуной. Внутренняя организация, которую он мог создать, есть лишь слабая тень коммунальной. Единственной коммуной в древности был муниципий, охватывающий большую зависевшую от него территорию. Вик, кроме того, не был и территориальной единицей, ею опять-таки был муниципий, в нем – паг, а в паге – fundus. Недвижимость заносилась в кадастр, как составляющая часть такого-то пага или fundi – никогда не вика. Но вик или несколько виков могли составить часть fundi.

Существовало два рода виков, состоявших: 1) из свободных людей и собственников; 2) из держателей земли, связанных обязательствами более или менее рабского характера. Первые не входили в fundus, но, кажется, таких было немного. Деревни, вышедшие из fundus, считаются тысячами, тогда как других очень мало. Вероятно, вики свободных людей состояли из ремесленников и купцов. Во всяком случае, мы знаем, что число их уменьшалось в пользу виков, включаемых в fundus. Таковы были итоги эволюции, приведшей под конец Империи к исключительному преобладанию крупной собственности.

Это явление вовсе не противоречит факту устойчивости fundi. Он не терял своей индивидуальности, соединяясь с соседним в одних руках. Притом земельная собственность могла состоять и не из смежных владений. В Галлии они представляли особенную чересполосицу. Протяжение их было очень различно. Наследство, состоящее из 50 десятин луга, 100 дес. виноградников, 200 дес. полей, 700 дес. леса – в глазах Авзония было скромным состоянием. Домены Сидония Аполлинария представляли очень пеструю картину: один состоял из полей, лугов, виноградников, другой включал виноградники, оливковые плантации, равнину и холм, третий – леса и пастбища для многочисленного скота. Все это предполагает значительные пространства. Правда, речь идет об Аквитании, и мы должны считаться с разницей, которая существовала между рано колонизованными странами, где земля была разделена на малые участки, и теми, где сохранилось положение вещей, предшествовавшее римскому завоеванию. Здесь крупная собственность уже создалась, ей предстояло только увеличиваться, с одной стороны, разработкой пустошей – saltus, которые закон по праву завоевания отдавал тому, кто их разработал, а с другой – всеми законными и незаконными средствами, которыми располагали сила и богатство.

Борьба между крупным и мелким собственником бывает всегда неравной, тем более в описываемую эпоху. Крупный домен представлял не только совокупность разнородных земель. Это вместе с тем целый мирок, обеспеченный всем, населенный не только земледельцами, виноделами и пастухами, но и всевозможными ремесленниками: булочниками, столярами, ткачами, шорниками, каменщиками и т. п. Независимые группы подобных работников были редки. Домен должен был удовлетворять себя сам. Перед этим скоплением ресурсов мелкий собственник был бессилен. Он имел больше расходов, меньше благ и в конце концов, в целом ряде своих потребностей находился в зависимости от своего грозного соседа. Всякое предприятие требовало от него больше риска при меньших шансах возместить свои потери. Лишившись капитала, он не имел кредита. Монетное обращение было слабо, процент высок, несчастный случай мог погубить все будущее. В эпоху непрерывных политических катастроф разорение было неизбежно. Это и произошло во вторую половину III века. Дурные стороны фискального режима довершили зло.

Недовольство выразилось в мятежах: в Африке – в движении донатистов, в такой же мере социальном, как и религиозном, в Галлии – в движении багаудов, настоящей жакерии. Страна уже с конца II века была добычей разбоев. Нужна была вся энергия Септимия Севера – тогда легата Лионской, чтобы подавить это зло. Багауды в собственном смысле слова появятся через 100 лет. К сожалению, их история малоизвестна; мы даже не знаем хорошенько, как объяснить их имя, взятое ими из кельтского и не забытое во французской деревне и доныне^[251]. Под этим именем группировалось все, что было в Галлии праздношатающегося бездомного народа – все те, кого выбросило из социальных рамок отчаяние, дух приключений: неоплатные должники, обезземеленные крестьяне, беглые рабы. Впервые багауды упоминаются в 286 году при Максимиане. Затем мы не слышим о них весь IV век. Восстановление императорского авторитета усмирило их. Они снова появятся в эпоху нашествий. В 407 году они оспаривают у римской армии проход через Альпы и продают его за ее же добычу. В 435 году они высказываются за узурпатора Тибато. В 441 году зараза захватила Испанию. В течение десяти с лишним лет испанские багауды дают работу римским полководцам и вестготским вождям. Священник Сальвиан, свидетель этих событий, видит в них как бы хроническое бедствие, ответственность за которое, не колеблясь, возлагает на неправды сильных людей. Как бы недоверчиво ни относились мы к его декламаторским выходкам, – здесь он вряд ли преувеличивает.

Порабощение сельских классов совершалось разными путями. Одним из самых обычных являлось расширение личного патроната. Как римляне, так и галлы до завоевания практиковали патронат, теперь он все более расширяется на область гражданской жизни. Этот обычай очень естествен в иерархизованном обществе. Пока сохраняется неприкосновенной идея государства, он сравнительно безвреден, но с ее разложением он становится чрезвычайно опасным. Деспотические правительства не всегда являются теми, которым больше повинуются. Примером этого может служить поздняя Империя. Она не имела власти над аристократией, сильной своими богатствами и местными связями, дух независимости в которой сама эта Империя развивала, ставя ее выше представителей центральной власти. Сенаторы, подсудные губернатору провинции в гражданских делах, в уголовных – зависели только от государя и его непосредственного представителя, префекта претория; стало быть, – от властей слишком далеких, чтобы быть реальными. Гарантированная им безнаказанность объясняет те злоупотребления, в которых они повинны, и из которых самым обычным был захват чужой собственности, присвоение земли обманом или насилием, вопреки всяческому праву, вопреки решениям трибуналов. Напрасно призывали императоры своих чиновников бороться с насильниками: они умели обезоружить самих чиновников, делая их бессильными попустителями или сообщниками.

Что же удивительного, если более слабый стал искать у сильного защиты, которой не давал ему закон? Он обращался к сильному человеку, «командировал» ему себя, чтобы избежать налогов, чтобы выиграть процесс, чтобы спастись от несправедливости, иногда – чтобы самому безнаказанно совершить ее. Патронат растягивался обширной сетью на все социальное тело. Государство поняло опасность. Оно не признало силы за этими контрактами и издало строгие меры против лиц, заключающих их. Ничто не помогало. Тогда оно решило бороться с патронатом его собственным оружием и противопоставило частному патронату – публичный. Оно сделалось само патроном – против самого себя в лице defensoris civitatis. Странное измышление, результаты которого были ничтожны, и единственный смысл которого заключался в отречении государства от самого себя.

Коммендация чаще всего дополнялась прекарием, который также являлся неумеренным развитием старого обычая. Прекарием называли добровольную уступку земли по просьбе (prex) того, кто ее получал. Прекарий предполагал со стороны дающего отказ от прав собственности и уничтожался фактом смерти одного из заинтересованных лиц, ибо носил чисто-личный характер. Сверх того, он мог быть отобран в любой момент, так как никто не должен быть связан собственной щедростью. Наконец, он был даровой уступкой: всякое обязательство, наложенное на прекариста, извращает сущность прекария, уподобляя его обоюдному контракту. Таким он был в принципе. Можно догадаться, что на деле не всегда бывало так. Прекарист неохотно мирился бы с таким ненадежным пользованием, и собственник редко был расположен к бескорыстной щедрости. Прекарий никогда не занял бы такого места в римской клиентеле, если бы он не был в интересах обоих контрагентов. Фактически собственник налагал известные обязательства на прекариста, выполнение которых гарантировало ему возможность отнять свой дар – ввиду отсутствия какого бы то ни было законного утверждения его. В свою очередь прекарист, если бы удовлетворял условию, мог быть морально уверен в прочности пользования и в возможности передать его детям. Итак, прекарий, в конце концов, является только арендой, не обязывающей ни к чему владельца, а для арендатора – фактически гарантирующей владение, вместо простого пользования.

Преображение мелкого собственника в прекариста могло произойти вследствие займа. Ипотечному залогу кредитор предпочитал другое обеспечение, более для него удобное: должник продавал ему свое имущество, считая уплатой сумму, данную в долг, и под условием возможности выкупить его обратно, возвратив капитал и проценты на него; до тех же пор пользовался им в качестве прекариста. Если он не уплачивал долга в срок, что и бывало чаще всего, он оставался прекаристом до смерти, так же, как и его дети – с согласия кредитора. Другой путь, которым устанавливался прекарий – кажется, самый распространенный – была коммендация, переходившая с человека на землю, так как ему недостаточно было стать под покровительство самому, нужно было обеспечить его и для земли. За это покровительство нужно было платить. Из этого выходило, что и человек, и земля попадали в зависимость. Мелкий собственник уступал землю крупному под видом продажи, которую закон осуждал, но которой он был бессилен воспрепятствовать. За это он становился прекаристом своего покровителя, считая, что хорошо защищенный прекарий лучше собственности, подверженной всевозможным превратностям.

Коммендация в соединении с прекарием была не единственным средством, обусловливавшим рост крупной собственности. Она содержала в зародыше два учреждения, к которым сводится весь феодальный строй: вассалитет и фьеф. Еще один факт в этом обществе подготавливает новую эру. Это – появление земельного серважа, который будет фундаментом феодального здания.

Домен распадался на две части: одну владелец эксплуатировал непосредственно, это – dominicum, другую – косвенно. Впоследствии ее будут называть mansi. Первая с течением времени все уменьшается в пользу второй.

Часть домена, эксплуатируемая непосредственно, возделывалась рабами, жившими вместе и работавшими группами под контролем надсмотрщиков, тоже рабов. Эта система имела свои неудобства. Раб, не получающий никакой личной выгоды от своего труда, работал плохо, не внося в него никакой инициативы, никакого стремления к улучшению. Чтобы подстрекнуть его рвение – стали отбирать старательных, отделять от стада и давать им участок земли, с правом обрабатывать его в свою пользу за известные повинности. Таких выведенных на участок рабов называли servi casati, так как у них была casa – собственный дом, собственный очаг. Они не переставали от этого быть рабами господина, принадлежащими ему телом и имуществом. Их положение упрочилось и повысилось, когда с конца III века их стали вписывать в кадастр в особой графе. Servi casati, с этих пор начавшие называться ascripti (приписанными), считались составляющими одно целое с землей, цену которой они определяли, так что впоследствии землю, на которой они сидели, запрещали продавать без них. Продавать их без земли не имело смысла, пока она процветала в их руках.

Рабы этой категории составляли еще незначительное меньшинство в конце Империи. Но с этим рабским держанием следует поставить рядом держания отпущенников, очень многочисленных, судя по месту, которое они занимали при наборе в армию. Освобождение не давало полной независимости. Оно налагало ряд довольно неопределенных обязанностей, соединенных под общими понятиями – obsequium, reverentia – уважение и повиновение. Патрон имел право определить ближе их содержание, специальным условием, силу которого гарантировал закон. Чаще всего тут требовались материальные услуги: известная доля труда отпущенника и его доходов. Деревенских отпущенников обыкновенно сажали на участок земли в качестве держателей. По положению они были, конечно, выше рабов, отличаясь от них некоторыми правами, но все же они стояли много ниже свободных людей, так как не вполне могли отделаться от связи с господином и стояли в разной степени зависимости, смотря по способу освобождения.

Так называемый iunianus или latinus мог приобретать земли и вне своего участка, но его приобретения по смерти переходили к господину. Отпущенник, получивший звание civis romanus, мог завещать имение детям, но господин получал долю, равную доле каждого, в случае же бездетности наследовал все. Это было уже феодальное право «мертвой руки».

Часть домена, косвенно эксплуатируемая собственником, отдавалась в аренду свободным людям. Но если рабы незаметно поднимались к положению, аналогичному положению арендаторов, то эти последние шли им навстречу, спускаясь до положения, близкого к рабству, – до положения колонов^[252].

Здесь мы уже имеем дело с преобразованием в самом факте, а не только в слове. Средневековый серв, очень отличный от римского раба, является потомком этого самого раба – в новом положении, но с прежним именем (servus). Человек, которого мы называем колоном, понимая под этим крепостного, носит то же имя, что и некогда свободный арендатор – colonus (колон). Каким образом изменилось положение при неизменности имени?

Колон конца Империи – не раб. Он свободный человек – ingenuus, он имеет гражданские права, которых лишен раб и которые отпущенник имеет только отчасти. Он может жениться, иметь семью, он наследует своему отцу, и его дети наследуют ему без всяких ограничений. Он не собственник своего держания, но помимо него он может иметь собственность. Он может предъявить иск владельцу своего держания – по поводу этого самого держания, чего не смеет сделать отпущенник. Только ни он, ни его дети не смеют уйти с этого участка. Это – не рабство. Рабство есть состояние личности, а его личность свободна. Это связь человека с землей – nexus coloniaris. Господина имеет не он, а его земля, но земля эта имеет раба, и он есть этот раб. Отсюда, в конце концов, вытекают ограничения его свободы. Он не только привязан к земле навсегда со всеми своими, но он не смеет покинуть ее ни на один день. Если он вздумает жениться, он должен брать женщину не только из своего класса, но и из того же домена, так как иначе ее господин теряет ее вместе с детьми, которых он может ждать от нее. Так уже намечается здесь средневековое ограничение – foris maritagium.

Связь, установившаяся между землей и колоном, определяет, однако, и известные обязанности господина: он не смеет ни выгнать колонов, ни продать землю без них, точно так же, как купивший землю с колонами – не может заменить их новыми.

По-видимому, колонат имеет в Галлии и местные корни. У Цезаря и у Тацита встречаются указания на задолженных людей – obaerati – в деревнях Галлии, положением своим, очевидно, аналогичных колонам. Но расцвет колоната в конце Империи имеет общие причины. По указанным ранее соображениям уже в эпоху Антонинов положение арендаторов становилось тяжелым, а с течением времени оно могло только ухудшаться. Мы видим, что они постоянно оказываются в неоплатном долгу у хозяев. Что было делать последним? Проще всего было бы конфисковать аренду и изгнать неплательщика. Но ведь на его место пришел бы другой, который скоро оказался бы в таком же положении. И собственники земли предпочитают, не выгоняя арендатора, воспользоваться его затруднительным положением и изменить его отношение к земле. Римский закон признавал силу только за такой арендной сделкой, где была установлена сумма денежной ренты. Заменяя денежный взнос, оказавшийся не по силам арендатору, долей продукта, собственник превращал обоюдный законный контракт в частную сделку, выгодную ему одному. Он держал в руках своего должника, который отныне не мог апеллировать к публичному праву и заставлять его выполнять свои требования под угрозой изгнания с земли.

Был и другой источник колоната. На пустошах селили рабочих, отдавая им землю под условием ее разработки. Это были бедняки, не способные, платить никакой ренты и не имевшие даже земледельческих орудий и какого бы то ни было инвентаря, могущего служить гарантией контракта, – ничего, кроме пары рабочих рук. Они давали собственнику то, что могли дать: дни барщины в настоящем, а в будущем – долю урожая, если он будет. За это они селились, где хотели, а когда земля была разработана – их не думали сгонять с нее, и они не собирались с нее уходить. Эти добровольные колоны, в конце концов, ничем не отличались от остальных. Третья категория состояла из варваров, поселенных насильно или согласно их просьбе внутри Империи. Среди этих сильных племен Рим искал не только воинов, но и земледельцев. Он сажал их на землях фиска или распределял по землям частных лиц. Подобные поселки были многочисленны в Галлии в конце III века на землях, опустошенных вторжениями, и автор панегирика Констанцию хвалил хорошие результаты этой меры^[253].

Очевидно, в связи с этими мерами и были изданы первые законы касательно колоната. Доныне он был только обычаем частных отношений. Но закон не мог не заняться им с того момента, как он становился публичным учреждением. Затем явилась финансовая реформа, упрочившая держание колона, как упрочено было держание рабское – и притом теми же средствами. Колон, вписанный в кадастр, стал вечным арендатором, но тот же самый закон, привязав его к земле, запретил и владельцу отрывать его от нее.

Разница между этими двумя родами держания была только в теории. В сущности колон имел господина, потому что его земля имела господина, а он был порабощен этой земле. Сам закон, отличая его от раба, отличал, однако, и от свободного человека, и чем дальше, тем больше отличал его от последнего и ассимилировал с первым. Человеком, свободным в полном смысле слова, не был и прекарист, порабощенный в своей личности и в своем имуществе.

Крупная собственность, развивающаяся путем коммендации и прекария, земельный серваж, создающийся путем ассимиляции рабскому держанию, держания колона – и до известной степени прекариста – вот факты, преобразившие галло-римское общество. Благодаря этому на развалинах государства возросла та земельная аристократия, которая, наряду с Церковью, устояла после падения Империи. В эту пору путем ряда узурпаций она захватила некоторые элементы суверенитета. Домен все более становился организмом, отделенным от муниципия, почти равным ему и независимым от государства. Владелец выполняет в нем функции магистрата. Иногда он представляет государство и умеет при случае противостоять ему или заменить его. Государство налагает на него его долю налога, но он собирает его со своих держателей и взносит, если желает, и если не начал с того, что прогнал сборщика. Государство определяет, сколько рекрут он должен поставлять, но он их набирает и отсылает. Он предает власти преступников, пойманных на его земле, и только в случае его отказа выдать их, посылают за ними в погоню солдат. Он имеет над своими «людьми» (слово, которое уже римский закон употребляет в его позднейшем значении) право полиции и даже юстиции. Над своими людьми, – это значит, не только над рабами, но и над колонами и отпущенниками: он может их наказать розгами, как и рабов. Правда, они могут вчинить ему иск, но на это они не решатся. Прекарист также бессилен против патрона. Собственнику остается еще только сделаться военным вождем, и он станет им, когда обстоятельства этого потребуют. Тот же Экдиций, который прокормил за свой счет 4000 бедняков во время голода, собирает за свой счет отряд всадников, чтобы отбить нашествие вестготов^[254].

Знатные жили на своих землях. После римского завоевания, не отрываясь от привычной им сельской жизни, они начинают тянуться в города, привлекаемые блеском римской культуры^[255]. Но города очень изменились с конца III века. За мрачными стенами, с их тесным пространством и узкими загроможденными улицами, с их душными домами, города утратили свою привлекательность. Неудивительно, что в таком случае аристократия снова возвращается к прежним привычкам II, появляясь в городах только изредка и ненадолго, в случае религиозных празднеств и публичных церемоний, она остальное время проводит в деревне, переезжая из имения в имение (так как крупная земельная собственность обыкновенно состояла из многих разбросанных в разных местах единиц), и всюду находя то же покойное, широкое, роскошное существование, тот же царственный образ жизни.

Описания Авзония, Павлина Пеллейского, Сидония Аполлинария дают нам представление об этих резиденциях и о жизни, которую там вели. Правда, последние два писателя принадлежат уже V веку, но нравы аристократии не изменились от соприкосновения с варварами, и поместье сохранило прежний вид. Посетитель прежде всего проходил через поселки сервов и колонов и затем попадал в виллу в собственном смысле, т. е. в господский дом или praetorium, как его называли в эту пору, – выразительное название, с которым римляне всегда соединяли представление авторитета, власти. Вилла состояла из двух различных частей – villa urbana и villa rustica. Последняя заключала службы, жилища рабов, их кухню, их темницу, стойла, риги, амбары, погреба для масла и вина, мельницу, печь, давильню, мастерские, кузницу. Все это группировалось вокруг широкого двора – cors или cohors классической латыни, curtis Средний веков. Неподалеку располагалась villa urbana, жилище самого господина. Это было обширное, удобное, богато разукрашенное здание – настоящий дворец, с термами, с портиками, крытыми аллеями, громадными столовыми, комнатами, различно расположенными для зимы и для лета, галереями картин, библиотеками, садами, которых правильное расположение, искусственные красоты, бассейны и каскады, статуи воскресают перед нами в созданиях Ленотра. Эти пышные жилища сотнями возвышались на почве Галлии, и многочисленные следы, сохранившиеся от них, позволяют точно восстановить их план^[256].

Разные дела наполняли жизнь благородного галло-римлянина. Не говоря о публичных обязанностях, от которых он не мог уклониться: управление имением, занятия хозяйством наполняли значительную часть его дня, что не мешало ему отдаваться разнообразным удовольствиям, таким как посещения приятелей, поездки верхом, игра в кости, в мяч и особенно охота. Галлы были страстные охотники, и полные дичи леса, которыми покрыта была их страна, давали возможность вполне удовлетворить этой страсти. Охотничьи сцены – один из любимых сюжетов мозаик, покрывающих стены их жилищ.

Они держали стаи собак и следили за их генеалогией. Они охотились на кабана, оленя, волка, зубра; стреляли из лука, увлекались и соколиной охотой, как рыцари XII века. Среди этих развлечений не оставалась в пренебрежении и литература: писали друг другу письма, полные изысканности и остроумия, в расчете, что их прочтет не только адресат, что когда-нибудь, подобно письмам Плиния, они составят сборник. Сочиняли стихотворения с рассуждениями и доказательствами, вступая в поэтические турниры^[257]. Аристократия, которая в Средние века наследует галло-римской, и которая столь многим ее напоминает, предпочтет турниры на мечах. Галло-римские магнаты, увлекавшиеся всевозможными спорами, не имеют никакой склонности к военному ремеслу, которое считают ниже себя и от которого отучила их политика императоров. Точно так же и виллы этой аристократии, приветливые и мирные, отличаются от средневекового castellum (замка). Мы чувствуем, что целый мир рушился между этим веселым приютом и цитаделью феодального времени.

И однако же, он уже появился, этот феодальный замок, чья тень будет в течение веков тяготеть над деревней Франции. Первые вторжения и неистовства багаудов оставили ощущение беззащитности, которое поддерживали растущие разбои. Римскому миру наступил конец. Каждый начинал это понимать более или менее ясно, и рано или поздно начинал принимать меры предосторожности против неожиданных нападений. Вилла преобразовалась, как преобразовались города после Аврелиана и Диоклетиана. Взбираясь на холм, она начинает окружать себя. оградой. Прекрасная резиденция Понтия Леонтия возле Бордо окружена стенами и башнями, способными выдержать осаду^[258]. Это – burgus (бург) Pontii Leontii, и не одна крепость Понтия Леонтия может принять отныне это боевое имя. И так всюду и во всех смыслах множатся симптомы, возвещающие конец великого исторического периода и появление на сцене нового общества^[259].

Книга шестая

Христианство и германцы в Галлии^[260]

Глава I.

Евангелизация Галлии^[261]

I. Лионская церковь и ее мученики. – II. Миссии III в. и положение христианства в Галлии в начале IV в. – III. Св. Мартин. – IV. Языческое и христианское общество. – V. Епископат в IV и V вв. Богословские распри. – VII. Духовенство. – VIII. Монахи. – IX. Культ и верные. – X. Христианство и Империя.

I. Лионская церковь и ее мученики

Введение и успехи христианства, появление и утверждение варваров открывают для Галлии новый период. Начинается то время, которое мы называем Средними веками.

Действие христианства было очень глубоко. Конечно, оно не проповедовало возмущения против императоров, не поднимало рабов против их господ; его апостолы не возвещали ни политической, ни социальной революции. Но, будучи несопоставимо с принципами языческого общества, оно ускорило его разложение. Это общество базировалось на тесном единении религии и государства: его жрецы были магистратами, его культ – официальным культом, его императоры – богами. Для христиан учреждения политические и религиозные были чем-то совершенно различным: монотеистическая Церковь не могла вступить в гармонию с политеистическим государством. Отсюда та роковая борьба, которая становится все более тяжелой и отчаянной, по мере того, как христианство становится сильнее, а государство чувствует над собой грозу. Тщетно христиане ссылаются на свое уважение к законам: одно исповедание имени христианина есть наказуемое преступление. Преследования, которые время от времени вспыхивают с ужасной силой, являются актами самозащиты со стороны государства. Их виновниками часто были даже мягкие и гуманные императоры.