Текст книги "История Франции в раннее Средневековье"

Автор книги: Эрнест Лависс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 54 страниц)

Этот деловой, шумный, космополитический город не мог долго тесниться на малодоступной вершине. Неодолимая сила тянула его вниз, к великой речной дороге, которая проходила у его подножия, звучащая от криков гребцов, бороздимая легкими лодками и тяжелыми купеческими кораблями. Прежде слияние Роны и Соны находилось не в том месте, куда в настоящее время перенесла его работа природы и людей, а неподалеку от Белькура. Здесь они соединялись в одну реку, обтекающую остров, болотистая и низкая почва которого была скоро оздоровлена и покрыта домами. Сперва это был только барачный, летучий городок – Canabae, как называли его римляне. Затем возникли более прочные и изящные постройки. Остров Роны заселился особенно густо. Здесь впоследствии найдены были лучшие мозаики. Здесь основалась корпорация виноторговцев – одна из самых богатых, тесно связанная с корпорациями лодочников Роны и Соны, основавшихся на противоположном берегу. Тут река как бы сама приспособлена к устройству порта, и тут найдены были следы античной набережной.

Картина еще раз менялась, если обернуться к северу. На месте, где громоздятся теперь черные дома «Фабрики», рождался третий город, топографически связанный с Лионом, но административно образовавший федеральную территорию, зависевшую от Собрания Трех Провинций^[205]. Здесь, на одном из склонов Круа-Русс, удержавшем имя св. Себастиана (греч. перевод имени Augustus, Август), в 12 году до P. X. вырос гигантский алтарь, изображение которого дают лионские монеты, и некоторые обломки которого хранятся в музее. Это был треножник на квадратной массивной базе, убранной щитами, скульптурными украшениями, лавровыми и дубовыми листьями и надписью Romae et Augusto (Риму и Августу), блиставшей на подножии своими огромными золочеными буквами. Направо и налево высились две высокие колонны из египетского гранита, на которых стояли Победы, державшие одна венец, другая пальму. (Ныне части этих колонн служат поддержкой ангелам хора в церкви на острове Эне). Вокруг этого алтаря располагались связанные с ним здания: храм, посвященный всем обожествленным императорам, цирк, амфитеатр, представления которого служили необходимым дополнением религиозных праздников, здания для депутатов городов, службы… Все это орошалось водопроводами, окружено было прудами, фонтанами, садами, украшено бесчисленными статуями всевозможных форм и размеров – конными и пешими, бронзовыми и мраморными, статуями городов, жрецов алтаря, губернаторов, императоров и принцев.

Этот третий город не был городом в строгом смысле слова. Под более бледным небом, с памятниками менее высокого искусства, он все же напоминал «священные ограды» Греции. Для галло-римлян он был тем, же, что Олимпия для греков. Молчаливый и безлюдный в остальное время года, он оживлялся с приближением месяца августа (Augusti). Прилив видных людей Галлии, игры, литературные состязания, ярмарка – все это привлекало толпы туземцев и иностранцев.

Культ Рима и Августа дополнял лицо Лиона как столицы. Его монетный двор, наряду с монетными дворами Рима, Таррагоны в Испании и Карфагена в Африке, имел право чеканить золотые и серебряные императорские монеты. Он уступал по количеству производства монет только Риму и Антиохии, и только в III веке с ним начинают соперничать Арль и Трир. Один из всех городов внутренней Галлии он имел гарнизон, который притом составляла одна из «городских когорт», созданных специально для охраны Рима. Эта честь была, кроме него, присвоена только Карфагену.

Чрезвычайная бедность надписей, упоминающих о городских магистратурах Лиона, вызвала предположение, будто он управлялся представителями центральной власти. Мы не знаем, так ли это. Во всяком случае, вряд ли это было бы ему выгодно, и только свидетельствовало бы об исключительности его положения. Неудивительно, если город, централизовавший управление столь значительной части римского мира, стремились освободить от местных влияний. Здесь замечается своеобразное сходство его с Парижем. Чтобы занимать во всех отношениях то же место, какое теперь занимает Париж, ему недоставало только первенства в научном и художественном отношении. Но от этого первенства он был очень далек. Его школы не славились, и молодые люди, учившиеся в них, охотно меняли их на другие.

События 197 года, поразившие Лион среди полного его процветания, сами по себе не имели бы тех следствий, какие им приписывают. Упадок Лиона был вызван более глубокими причинами, влияние которых продолжалось в течение III века и вскрылось в начале VI века. Между романизующейся Нарбоннской провинцией и остальной Галлией, погруженной в варварство, колония Планка имела единственное по своим выгодам положение. Но время шло, культура разливалась по всем направлениям, центр тяжести перемещался и вместе раздваивался. На севере им становился Трир, выдвинутый заботой об охране Рейнской границы. В противовес этому, ввиду отдаленности новой столицы, на юге, в Арле возникла вторая. Трир и Арль стали двумя полюсами, двумя центрами притяжения Галлии. Стоя между ними, Лион мог только отступить на второе место. Его роль была сыграна.

III. Три провинции. Аквитания^[206]

Галлия Трех Провинций во многих отношениях представляет нечто новое, по сравнению с юго-восточной Галлией. Завоеванная под конец, далекая от очага цивилизации, она осталась более верной национальным традициям и нравам. Колонизация здесь была ничтожна, италийский элемент очень слаб, поэтому в жилах здешнего населения течет чистая галльская кровь. Если и в Трех Провинциях не было систематической оппозиции влиянию Рима, и в конце концов высшая культура была принята в них, как и в остальной Галлии, все же по всему чувствуется, что ее действие здесь менее интенсивно и глубоко. Надписи и памятники не выступают из-под земли в глухих деревнях при первом ударе заступа, как это мы видели на юге. Археологические открытия сосредоточиваются преимущественно в городах. Эпиграфия менее правильна, пестрит кельтскими именами и не соблюдает правил латинской ономастики. Боги под иноземной одеждой ясно обнаруживают свое национальное лицо. Произведения искусства обличают слабое знакомство с античной мифологией.

Из Трех Провинций Аквитания более всего напоминает Нарбоннскую: и природой, и блеском своих городов. Находясь вне зоны, где разыгрывались войны и нашествия, она до конца осталась одной из самых цветущих стран Империи. В V веке, когда север Галлии был уже в руках варваров, Сальвиан упрекает ее население за их богатство и изнеженность, и одновременно восхищается ею. Аквитания простирается пред его глазами, «вся прорезанная виноградниками, зеленеющая лугами, пестреющая культурами, изобилующая плодами, обвеваемая лесами, освежаемая водами, бороздимая реками, покрытая жатвами. Взгляните на нее и скажите, разве хозяева этих имений не владеют, вместо клочка земли – подобием рая?»^[207].

Следует, однако, выделить старую иберскую Аквитанию, где римскому влиянию противостояла непобедимая раса, в свое время с успехом выдержавшая нашествие кельтов. Эпиграфику этой страны – нынешней Гасконии – характеризует почти полное отсутствие кельтских имен и множество иберских, попадающихся в разной пропорции наряду с римскими, что дает нам возможность судить о глубине римского влияния в разных местах. Слабо были еще затронуты им долины Пиренеев, но и они посещались римской знатью уже в эту пору, благодаря качествам своих вод. Страбон уже отмечает станцию Aquae Onesiorum (Аквье Онезиорум) (Люшон) и хвалит великолепие ее бань. Судя по развалинам, эти похвалы не преувеличены. Приток купающихся в этих странах распространял привычку к латинскому языку и утонченному быту. Такой городок, как Lugdunum Convenarum (Лугдун Конвенарум) (Сен-Бернар-де-Коммин), имел амфитеатр. Во всяком случае, под этим тонким покровом навсегда сохранилась первоначальная основа: здесь удержался язык басков. Сами боги не смешиваются с римскими, их имена, немного латинизированные, странно звучат для нашего уха. Как и галльские боги, они воплощают силы природы – ручьи, деревья, ветры, горы, грозу, но они не принадлежат к кельтскому пантеону.

Аквитанская долина включает и Ланды. В этой обездоленной стране не могло образоваться поселений, но на границах этой пустыни, на берегах Адура возникли два города: Atura (Атура) (Эр), главный город атуров, и Aquae Tarbelicae (Дакс), главный город тарбеллов с теплыми водами. К северо-востоку, в бассейне Жера группировались более значительные центры: Elusa (Элуза) (Оз), получившая звание колонии и ставшая столицей Новемпопулании, Elimberum (Элимберт), иначе Augusta Auscorum (Августа Авскорум) (Ош), снова захвативший первенство в VI веке, Lactora (Лактора) (Лектур), замечательный культом Митры и преданностью династиям Антонионов и Гордианов. Он был резиденцией прокураторов, в качестве центра финансового округа или в качестве императорского домена. Развитие городской жизни совпадало с успехами романизации. Иберские имена, все более редкие по мере удаления от гор, совершенно исчезают за Озом и Ошем.

Долина Гаронны была небогата большими городами. На среднем течении реки можно назвать только Agennum (Агенн) (Ажан), второразрядный городок, полный, однако, жизни и веселья. Своеобразие этой страны заключалось в интенсивных сельских культурах. На склонах, покрытых виноградниками, направо и налево чередовались виллы с их обширными постройками, террасами садов, портиками, статуями. Прогулка этой долиной до Бордо была сплошным очарованием^[208].

Бордо стоит на скрещении двух больших водных путей: один из них соединяет северную Францию с Испанией, другой – Средиземное море с Океаном. Он достаточно близок к морю, чтобы служить портом, и достаточно далек, чтобы ширина эстуария не мешала сообщению двух берегов. Городок, бывший иберским поселением (судя по имени Бурдигала), был занят потом кельтским племенем битуригов – вивисков и рано стал центром обширной торговли: долиной Оды приезжали сюда массалиоты, а потом нарбоннские купцы. При Августе и Тиберии многие бордосцы получили право гражданства, но только Клавдий, завоеванием Британии, открыл широкие перспективы будущему города. И ранее его жители обращали взор к великому Острову Океана. По пути к нему, в целях нагрузки, останавливались массалиоты на берегах Жиронды. Экспедиции Плавтия и его последователей укрепили и расширили эти сношения. Таким образом, на первых же страницах истории города мы находим сношения с Англией, создавшие его богатство в Средние Века и доныне являющиеся одним из важнейших элементов его процветания.

Если уже в I и во II веках Бордо был одним из важнейших рынков юго-запада, то не в эту еще пору он достиг полного своего расцвета. Единственные здания, которые наверное можно отнести к этой эпохе, это – термы, водопровод, фонтаны, удовлетворявшие первым требованиям римской жизни. Во всяком случае, интенсивная строительная деятельность открывается только столетие спустя. Тогда возник храм Защиты (Tutelae), гордые колонны которого снесены только разрушителями XVII века. Архитектура Северов развертывалась тут во всем своем великолепии, с той тяжеловесной декорацией и пышным убором, которые уже являются признаками упадка. Амфитеатр, неточно называемый «дворцом Галлиэна», задуман в том же стиле. Он тоже претерпел разрушение II, хотя местный вандализм несколько более пощадил его, – все же представление о нем можно составить только по описаниям и рисункам. Бордо был в эту пору прекрасным, населенным, правда, меньше, чем современный, городом. Судя по размерам его площади, по его амфитеатру, он вмещал около 60 000 жителей. Как и теперь, он простирался по левому берегу Гаронны, но отступив от реки, с которой его порт сообщался посредством канала: бассейн представлялся более надежным для непрочных кораблей того времени.

История Бордо делится на два периода нашествиями конца III века. Из этого кризиса город вышел преображенным. Прежде он непринужденно разворачивался во все стороны, без предварительного плана, разбрасывая в окрестность свои дома и улицы, свои виллы и могилы. Теперь он должен был, применительно к системе обороны, установленной для всей Галлии, запереться в высокие и мрачные стены, в которых он задыхался четырнадцать веков до того дня, когда разумная инициатива Турни при Людовике XV и Людовике XVI разрушила наконец эту темницу и вернула городу воздух и свободу. Этот Бордо IV-гo века в своей четырехугольной ограде, с узкими улицами, вытянутыми по шнуру, был не только менее обширен и менее населен, нежели прежний, но он стал гораздо менее красив и менее богат. Вряд ли он сделался снова центром большого торгового движения, зато он стал средоточием молодежи, благодаря культу науки, славе своего университета, своих профессоров, своих риторов^[209]. Раньше бордосцы не особенно отличались в работе мысли. Они любили хорошо пожить, много расходовали на удовольствия и еще больше – из тщеславия. Они любили пышность, шум. Так их представляет в конце I века эпиграмма Марциала^[210]: «Я жажду легких любовниц – тех, которые бегают в одном плаще. Красавицу, которая требует много денег и много разговаривает, я уступаю толстому бордосцу». Наследственное богатство, в конце концов, сделало их более утонченными. Их энергия, которую события отвратили от ее первоначального направления, или, по крайней мере, замедлили ее деятельность в этом направлении, обратилась на другой объект; и здесь впервые на берегах Жиронды расцветает тот изящный вкус к фразе, к блестящему и тонкому красноречию, который останется традиционной особенностью этого края.

Когда в IV веке, покидая Бордо, подвигались к Луаре, приходилось спускаться по Жиронде до Блавии (Блай). Отсюда направлялись по самой живой из галльских дорог, описанной поэтом Авзонием. По ней шел весь транзит Западной Европы с севера на юг. Первым этапом был здесь Сент – Mediolanum Santonum – столица племени сантонов, занимавших видное место в независимой Галлии. Сент вначале представляется самым счастливым, по положению, городом запада. Август мечтал сделать из него столицу Аквитании, очаг романизации. Прекрасный материал для этой цели представляла сантонская аристократия, спешившая использовать разнообразные пути карьеры, которые открывал ей новый режим. С самого начала благородные сантоны появляются в рейнской армии, во всадническом звании, а возвращаясь на родину, – с неменьшим рвением отдаются муниципальному служению. Это были самые послушные подданные Рима, самые ревностные миссионеры его культуры. Имя Юлий, присвоенное большинству из них, указывает на получение римского гражданства от членов династии Юлиев, многими даже – чем они очень гордились – от самого Цезаря. Выразительны в этом смысле их надписи. По ним можно проследить все переходные ступени, по каким проходил галл, превращаясь в настоящего римлянина (см. кн. III, гл. III, § 2). Вспомним историю рода Юлия Руфа, воздвигшего Тиберию, Германику и Друзу в 21 году по P. X. триумфальную арку, которая теперь перенесена ко входу в Сент. К той же эпохе относится постройка его амфитеатра, быть может, величайшего во всей Галлии. Этот блеск был недолговечен. Бордо скоро затмил Сент, но падение его было только относительным: его торговля при скрещении путей на Бордо, Пуатье и Периге должна была остаться интенсивной. Особенно цветущей была его промышленность. Его сукна соперничали с сукнами Лангра и Арраса. Наконец, он имел обширную территорию, плодородность которой вызвала в эпоху Цезаря жадность гельветов. По берегам Шаранты, на склонах Ангумуа разбросаны были многочисленные, смеющиеся виллы.

Аммиан Марцеллин, перечисляя – очевидно, в порядке их значения, города Аквитании, ставит Сент на 3-м месте после Бордо и Клермона, который называет уже не Augustonemetum (Августонемет), a Arverni (Арверны) (впоследствии Clarus Mons – Клар Моне). Хотя значение арвернов быстро пало, с того момента, как они должны были отказаться от власти над соседними племенами, но все же их город был одним из самых значительных. Они покинули тот oppidum, где чуть не повернулись судьбы Цезаря. Герговия опустела не сразу, как видно по найденным монетам, но столица арвернов переместилась к бассейну, очерченному высотами Пюи, на холм, вид с которого охватывает всю долину Лимани. Это – самая богатая часть Оверни. Клермонский архиепископ Сидоний Аполлинарий с любовью воспел «море жатв, чьи шумящие волны уплывают вдаль, – мирные волны, не несущие бурь и крушений; прекрасную страну, милую каждому путнику, богатое поле для жнеца и охотника; пояс гор с пастбищами, расстилающимися на их хребтах, с виноградниками, повисшими на их склонах, виллами, рассыпавшимися у их подошвы, и замками, венчающими их утесы; леса с их глубокими тенистыми приютами; полевые культуры под ярким солнцем, ручьи в расселинах почвы, реки в их скалистых ложах»^[211]. Конечно, не вся страна представляла такой вид. В местах с более суровым климатом долго сохранялись галльские привычки во всей их грубости. Люди продолжали зарываться в каменные хижины, в пещеры, вырытые в скале. Но в долине Алье благосостояние было очень высоко. Оно зависело не только от интенсивной земледельческой культуры, но и от высоко развитой индустрии. Целый ряд мастерских (Лезу, Тьер) вырабатывали терракоты, статуэтки, вазы, формы, расходившиеся на берега Рейна и в Британию. Другим источником доходов была эксплуатация целебных ключей: в Виши, Ройя, Мон-Дор, в Бурбули и т. д. Римские термы были предшественницами современных курортов. Римская Арверния не лишена была и обаяния умственной жизни. Студенты массами являлись в школы Клермона и Иссуара. Из их учеников следует назвать Сидония Аполлинария, а через 50 лет после его смерти в том же епископском дворце воспитывался Григорий, будущий епископ Тура, последний представитель классических традиций в варварской Галлии.

Недаром Клермон назывался в старину Augusto – nemetum (кельт. – храм). Здесь был центр культа национального бога, которого римляне отождествили с Меркурием. Завоевание не ослабило его почитания. Его святилище и после римских побед высилось на горе, царящей над городом II, быть может, ни одно римское или греческое божество не было окружено большим великолепием. Работы, произведенные в 1875 году на вершине Пюи-де-Дома, открыли остатки этого здания. Деталями конструкции и техники оно напоминает лучшие памятники августова века. По оригинальности плана и грандиозности размеров, оно единственно. На самой вершине горы, в центре обширного круглого плато высилась гигантская бронзовая статуя бога, – произведение грека Зенодора, знаменитого художника этой поры. По словам Плиния, она стоила 10 лет работы и 40 миллионов сестерций. Ни один колосс античной скульптуры не мог равняться с ней. Ниже развертывалась тройная ограда храма с его дополнениями. К нему поднимались по нескольким лестницам и террасам, которые усиливали грандиозный характер перспективы. Архитектурные обломки, куски драгоценного мрамора, вырытые из-под земли, свидетельствуют о роскоши убранства. Масса приношений говорит о множестве верных, стекавшихся сюда. Святилище Меркурия Арвернского было для галлов тем, чем для греков – храм Аполлона Дельфийского. Сокровища его были такой же приманкой для варваров, как и дельфийские. Григорий Турский рассказывает нам, как в III веке этот храм был разрушен шайкой аламаннов. Это был один из самых тяжелых разгромов, которые испытала Галлия.

На южном и юго-западном склонах Центрального Плато старые клиенты арвернов, веллавы, габалы, кадурки, рутены образовали вокруг них пояс народов – клиентов. Центром веллавов был Аникий (Пюи) и Дивона (Кагор). Столица габалов – Андерит, переименованная в Габалы, стоявшая на высоте Жаволь, потом была перенесена в Менд. От ее римского прошлого осталось довольно много следов. Эти четыре civitates соответствуют нынешним Веле, Жеводану, Руэргу и Керси. Эта местность была и осталась одной из наименее населенных во Франции.

И все же она не была вполне отсталой. Аристократия романизовалась здесь быстро: в Кагоре поставлена была статуя одному из граждан – жрецу алтаря Рима и Августа и потомку того самого Луктерия, под знаменами которого сражались последние борцы за независимость. В деревне Ланюэжоль (Лозер) сохранилась большая великолепная могила, обличающая у воздвигшего ее не только римские вкусы, но и большое богатство. В других местах сохранились обломки надписей, величиной букв своих свидетельствующие об огромных размерах гробниц, на которых они находились. Все эти города развивали известную промышленную деятельность. В Кагоре имелись фабрики полотна для парусов и белья. Габалы и рутены разрабатывали серебряные рудники, веллавы – железную руду. Овцы, пасшиеся на Косских горах, доставляли прекрасный сыр.

Петрукории, подобно другим племенам, с установлением римского мира покинули свой oppidum на вершине скалистого холма Экорнбеф и основали на правом берегу реки галло-римский город Везуна – ныне Периге, – почти равный ему размерами. Надписи упоминают о его термах, храмах, базиликах. Развалины его амфитеатра сохранялись довольно долго. В III веке город, подобно другим, сжался и концентрировался в одном из нынешних кварталов, сохранившем выразительное имя Сите. Он скрылся в стенах, мощные основания которых мы можем проследить, и в которые была включена масса полуразрушенного амфитеатра. Остатки старого города не уместились в этих пределах. Далеко вне их осталась огромная пустая башня, в которой с большим или меньшим основанием видят целлу исчезнувшего храма.

Соседями петрукориев были лемовии, столица которых Августорит (Лимож), кажется, имеет менее блестящее прошлое. Памятники ее очень бедны. Более значительным представляется город пиктонов Лимон (Пуатье). Он упоминается у Аммиана Марцеллина на четвертом месте. Его памятники исчезли, кроме части амфитеатра, который стоял еще 40 лет тому назад.

Загадочными являются недавно открытые развалины Санксе. Отсутствие надписей не дает возможности высказать по его поводу ничего, кроме гипотез. Санксе – Sancium (Санкий) (по одной грамоте X в.) не являлся (как думали прежде) исключительно местом периодических собраний – политических или религиозных. Это – город, только что в нем частные жилища были более легкой постройки и не оставили следов. Сохранились лишь публичные здания: храмы, бани, даже театр, что свидетельствует о высоком развитии культурных потребностей в сравнительно безвестных городках.

С битуригами-кубами мы подходим к границам Аквитании. Их столица Аварик (Бурж) считалась при Цезаре красивейшим городом Галлии. Потеряв потом это значение, она все же занимала еще почетное место. Ее положение при скрещении двух диагоналей, перерезывавших страну с северо-востока на юго-запад и с северо-запада на юго-восток, обеспечивало ей в дорожной системе Галлии то самое место, какое унаследовал Вьерзон в теперешней железнодорожной сети. Кроме того, битуриги обладали богатыми сокровищами почвы и подпочвы.

Славилось их ткачество, их железные рудники, причем они не только добывали руду, но и умели ее обрабатывать. Наконец, они научились у соседей – эдуев искусству лужения. Вся страна имела вид металлургической мастерской. Это – те самые места, где ныне дымят трубы Буржа, Вьерзона и Крезо.

IV. Лионская провинция^[212]

Лионская провинция представляет длинную полосу земли между Луарой и Сеной от высот Арморики до берегов Соны, полосу, рисунок которой получает свой смысл в общем плане Трех Провинций, в их отношении к общей столице. Менее выгодно очерченная, чем Аквитания, она отличалась от нее и в других отношениях: города более редкие и в общем менее блестящие, обличают жизнь менее изысканную, более близкую к галльским привычкам.

В нескольких километрах от Лиона начиналась страна эдуев. Она включала две непохожие области. Одна – это долина Соны, представляющая как бы продолжение долины Роны: плодородная, веселая, богатая виноградниками. Ее главными городами были, как и ныне, – Макон (Matisco) и Шалон (Cabillonum). Первый – торговый город, второй – военный пункт, отзывающийся уже близостью Германии, с его эпитафиями солдат и ветеранов. В Шалоне дорога раздваивалась, направляясь с одной стороны к Лангру, а с другой – к Отену. Дижон (Divio) был тогда незначительным городком лингонов, а большая дорога, связывавшая северо-западную Галлию с юго-восточной, проходила южнее, через страну верных союзников Рима. Когда перейдешь высоты, отделяющие Ден от Арру, на горизонте начинают вырисовываться линии Морвана – «Черных Гор» галлов. Они раскинули по четырем нынешним департаментам свои цепи, покрытые каштанами, буками, дубами, орошаемые ручьями, потоками, небольшими озерами. Лес и доныне остался глубоким и густым, тогда же он представлял непроходимую чащу, которая, примыкая к лесам Арденн и Центрального Плато, заканчивала водораздел между бассейном Роны с одной, и Сены и Луары – с другой стороны. Население, обитавшее в этих убежищах, позже других покинуло язычество. Памятники, воздвигнутые им своим богам, носят ярко-кельтский характер.

На пороге этой суровой и меланхолической страны вырос, как символ милости к верным подданным Империи, город Отен – цитадель Августа – Августодун. Монетная серия старого Бибракте останавливается на 5 или 6-м году до P. X. Очевидно, в этом году прежний oppidum был покинут окончательно. Отен был в несколько ином положении, чем открытые города Аквитании. В этом огромном лагере, укрепления которого уступами идут от Средиземного моря к Рейну, – столица эдуев заняла место, диктуемое ей географическим положением. Она оборачивалась лицом к Кельтике, как Безансон к Бельгике и Германии, составляя вместе с ним впереди Лиона первую линию обороны вокруг Нарбоннской. В его развалинах не заметно следов архитектуры III века. Здесь все обличает превосходную конструкцию эпохи Августа: прочные материалы, прекрасная техника, стиль ворот с верхней галереей на аркадах с пилястрами.

Отличная крепость Отен вместе с тем не уступает своей величиной и красотой самым блестящим городам южной Галлии. Его театр по размерам равнялся афинскому, эфесскому, смирнскому. Амфитеатр его уступал только римскому Колизею. Улицы, расположенные под прямым углом, имели ту, несколько холодную, но величавую правильность, которая характеризует быстро расцветшие города. Главная вела к так называемым воротам Арру. Шириной в 16 метров, она развертывала на расстоянии 1500 метров свою прекрасную мостовую и благородную перспективу своих зданий, частных и публичных. Из них самым замечательным и самым дорогим для обывателей были Scolae Moenianae (Школы Стены), получившие это имя от портиков с картой империи. Они усиленно посещались с начала I века – как явствует из событий, разыгравшихся во время восстания Сакровира – и делали из Отена первый культурный очаг Трех Провинций^[213].

Величие Отена быстро падает в конце III века, в событиях, оторвавших Галлию от римского отечества. Эдуи остались верны своему прошлому. Первые из галлов, получившие римское гражданство, «братья римского народа», они стали во главе движения, возвращавшего Галлию к единству Империи. Мы знаем, чем это кончилось: город был взят, сожжен и разграблен. Печальный вид явила после этого столь цветущая некогда страна (как это видно из описаний современного событиям ритора): деревни ее опустели, виноградники высохли на солнце или сгнили под дождем, нивы покрыты кустарником или залиты водой^[214].

Отен больше не поднялся после этой катастрофы. Тщетно Констанций Хлор и его сын сделали все, чтобы уплатить долг благодарности, которой обязана была Империя за все эти жертвы. Они всячески старались облегчить бедствия населения, восстановить здания, возвратить популярность школам. Упадок был непоправим и имел более глубокие причины. Старый престиж эдуев мог обусловить создание нового города у подножия их oppida, милость императоров поддерживала его, но все это могло обусловить только короткий расцвет. Местность, в которой находился Отен, была слишком изолирована, малодоступна, мало приспособлена к промышленности и торговле. Впрочем, «кельтский Рим» и в своем упадке сохранил нечто от своей прежней физиономии, от своих славных дней. Он остался приютом изящного, образованного общества. Еще любовались массой его укреплений, хотя и полуразрушенных и неспособных защищать его. Но Авзоний уже не упоминает его среди главных городов Галлии.

Чтобы добраться до сколько-нибудь значительного центра за Отеном, нужно было проделать долгий путь через огромный лес, перерезаемый Ионной. Прежде всего мы достигли бы маленького города Автессиодур (Оксерр), а затем Агендик – Санса, самого значительного в области Сены, как свидетельствуют богатства его музея и длина ограды, за которой он скрылся в эпоху нашествия варваров. Во время дробления августовых провинций Санс стал столицей Лионской 4-й II, стало быть, метрополией Парижа – отношение, долго еще удерживавшееся в церковной иерархии.

Столица паризиев, город Lucotecia (Люкотеция), латинская Лютеция (Париж) заставляет говорить о себе только в последние дни Империи. Блеснув на момент во время войн за независимость, благодаря совещаниям, которые в нем устраивал Цезарь, и особенно благодаря сражению, происшедшему у его ворот, город снова погружается в неизвестность на три с лишним столетия. Между тем в это время он продолжает расти и меняться, о чем за отсутствием документов рассказывает нам его почва. До римского завоевания Лютеция сосредоточивалась на Острове. Здесь под хорами Собора Парижской Богоматери найдены были алтари, воздвигнутые при Тиберии братством nautes (корабельщиков). Итак, старейший памятник города отмечен именем знаменитой корпорации, давшей городу свою эмблему и зародыш муниципальных учреждений, так как, по всей вероятности, мы имеем право признать в средневековой Ганзе – mercatores aquae Parisiaci (речные купцы Парижа) эпохи Людовиков VI и VII – более или менее прямых наследников nautes (корабельщиков) Тиберия. Их глава и получил в середине XIII века звание купеческого прево, которое впоследствии носил Этьен Марсель. Итак, очевидно, с самого начала Париж обязан был своему положению на узле обширной водной сети – главными элементами своей жизненной деятельности.

Вскоре он перешел за реку, удаляясь от болотистых равнин правого берега (на характер которых намекает нынешнее имя квартала Марэ), и притягиваемый зеленеющими склонами, которые мягко спускаются к Сене, и кульминационная точка которых, гора Lucoticius (ныне св. Женевьевы) стала колыбелью нового города – точнее, предместья. Путник, идущий в Лютецию с юга, направлялся большой дорогой от Орлеана (ныне – улица Сен-Жак, под этим именем долго остававшаяся главной артерией левого берега), оставлял позади арки Аркейльского водопровода II, пройдя кладбище (открытое в 1873 г. на улице Николь), оказывался перед термами, – великолепным сооружением, построенным по инициативе или с поддержкой корабельщиков. Их эмблема, которая есть, вместе с тем, эмблема Парижа, изображена в корабельной корме, украшающей углы сводов. Направо, на восточном углу холма виднелся амфитеатр, ступени которого были открыты в 1869 году при проведении улицы Монж (Rue Monge), и который вместе с термами представляет единственный памятник римского Парижа. Он был сравнительно небольших размеров. От других зданий сохранились только субструкции, открытые там и сям при проведении улиц: субструкции цирка – на месте винного рынка (Halles-aux-Vins), театра – на возвышенности лицея Людовика Святого, роскошной виллы – в Люксембургском саду.