Текст книги "История Франции в раннее Средневековье"

Автор книги: Эрнест Лависс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 54 страниц)

Каков был уровень нравственности при этом возбуждении душ? Фюстель-де-Куланж справедливо замечает, что от истории трудно требовать формальной оценки моральных качество народов. Чтобы проникнуть в жизнь галло-римлян, мы можем пользоваться литературой и надписями. Но эти документы не заслуживают полного доверия. Эпитафии умалчивают о недостатках, что же касается литературных текстов, то они дают очень разные показания, в зависимости от точки зрения писателя и его настроения. В конце концов, это общество, как и всякое другое, представляло смесь хорошего и худого. Оно отличалось трудолюбием, умственными интересами, жаждой веры; оно уважало семейные добродетели, супружескую любовь, сыновнюю почтительность, преданность рабов господам; но, несомненно, что оно само не всегда отличалось теми качествами, которые так чтило.

Вот некоторые посвящения, взятые из лионских и вьеннских надписей: «Богам-Манам и вечной памяти Марцеллины, дочери Солиции, душе чистейшей и редчайшей. Она умерла 24 лет, 5 месяцев, 4-х дней, не причинив мужу ни малейшего огорчения, радуясь тому, что первая заняла место в могиле. Мартин воздвиг эту могилу при своей жизни для своей дорогой супруги и для себя». – «Богам-Манам и вечной памяти Матии Веры. Она жила со мною 36 лет, 3 месяца и 10 дней, не причинив мне ни малейшего огорчения. Наша долгая любовь погибла, прерванная смертью. О, если бы было угодно богам, чтобы судьба уложила нас обоих одновременно в общей могиле!». Один ветеран германской армии женился на вольноотпущеннице. Она выражает ему благодарность в следующих словах: «Он кормил меня своим трудом, он относился ко мне с благосклонностью патрона, с нежностью отца». Отец и мать так оплакивают сына: «Прекрасное дитя, которое судьба показала его родителям, показала, но не дала, отняв его у них преждевременной смертью. Он жил 11 лет, 6 месяцев, 26 дней. Он уже блистал в литературных занятиях, был дорог всем своей детской прелестью, так же, как сыновней почтительностью; он обещал принести в этой короткой жизни славные плоды и оставил своим родителям бесконечную печаль». Иногда речь идет об alumni, детях, подобранных из милости, по положению – рабах или отпущенниках, потеря которых вызывает у их приемных родителей горькие жалобы… «Я воспитала его, как сына и обучила свободным знаниям… Ему не было дано насладиться ни собою, ни будущим, которое было ему приготовлено, а только могилой, которую несчастная женщина воздвигла для него и для себя». Молодых людей восхваляют за чистоту, за целомудрие: «Богам-Манам и вечной памяти Варения Лупа… юноши, исполненного целомудрием. Он жил 21 год, 7 месяцев и 15 дней. Надломленная судьбой, здесь покоится юность». – «Богам-Манам и вечной памяти Вирения Виталия, юноши удивительной ловкости в искусстве обрабатывать железо. Он прожил 19 лет, 10 месяцев и 10 дней… оставшись девственным и вызывая своей мудростью восхищение друзей и родных». – «Я благодарю богов – говорит Марк Аврелий – за то, что они сберегли нетронутым цвет моей юности, не сделали меня мужчиной до срока, и сохранили таким до могилы». Разве не трогательно встретить у простого ремесленника те же деликатные чувства?^[246]

Авзоний вводит нас в мир высшей буржуазии. Он родился в ее среде и выводит ее типы в портретах своих родных, несколько приукрашенных, но могущих дать необходимый корректив обличениям Сальвиана. В той самой Аквитании, где суровый священник-фанатик видит только бездну разврата – бордоский поэт рисует нам почтенный, солидный общественный круг, живущий в довольстве и наслаждающийся цветом самой тонкой культуры. Его отец был знаменитый врач; это еще не значит – хороший, еще менее – ученый, ибо всеобщий упадок не пощадил искусства Галлиена; но его личность представляется в лучшем свете, чем его талант. Он жил мудрецом, скромный в своих желаниях, хотя раньше, нежели сын, достиг высоких должностей, – бережливый без скупости, благодетель бедняков, всеми любимый и уважаемый. Женские типы в этой галерее – самые привлекательные и самые разнообразные. Женщины занимают почетное место в доме. Мать поэта была воплощением женской добродетели, серьезная без суровости, она правила домом мягко и вместе энергично. Его невестка, милая, веселая, красивая, неудачно выданная за легкомысленного человека, должна была взять в свои руки ведение дел, и «ни одно облако на ее лице не обнаружило тени упрека». Две его тетки остались девушками: одна, чтобы копить деньги для себя, другая, чтобы «отдаться занятиям наподобие мужчины». Она посвятила себя медицине, по примеру брата, и создала себе полезное, независимое существование. Для племянника она была второй матерью, заботы и нежность которой он вспоминает с глубоким чувством.

Тревожные симптомы, грозящие жизни этого общества, надо искать не в его нравах, а в дряхлости и как бы растущей вялости его мысли и гражданского действия. Мы видели, каково оно в умственной жизни: никакой инициативы, никакого усилия, никакой способности к обновлению. Та же атония замечается в публичной жизни. Аристократия является администрацией, но не правительством.

Она исполняет свою задачу машинально, пассивно, всегда готовая подчиниться событиям, которыми не она руководит, и властителям, которых не она избрала. Она обладает богатством, просвещением, всем, что нужно для того, чтобы повелевать, но она не имеет к этому склонности. С этой точки зрения очень характерно ее пренебрежение к военной службе. Покидая армию в то время, когда армия была единственной живой силой, она дает мерило своих способностей и своего честолюбия.

Человеческая энергия обратилась к другой цели. Религиозные вопросы, становясь на первое место, отбрасывают в тень все, что прежде захватывало внимание людей. Здесь будет поле битвы, где столкнутся умы и воли. Какое значение перед этими интересами имеет наука и политика? Ту и другую забрасывают по одним и тем же мотивам. Этим умственным состоянием объясняется многое. Оно обусловливает слабость Рима в борьбе с варварами, а с другой стороны, обусловливает успех восточных религий и подготавливает победу той, которая затмит их все – религии христианской.

Глава III.

Социальная организация

I Городские классы. Торговля. Дороги. Корпорации. – II. Земельная аристократия и сельский плебс. Крупная собственность и начало серважа.

I. Городские классы. Торговля. Дороги. Корпорации^[247]

Между галльским обществом, как оно рисуется в эпоху независимости, и тем, которое сменило его после завоевания, переход почти незаметен. Строй клана не vior удержаться под римским владычеством. Галльское общество перерождается, в нем создается тот же социальный строй, что и в остальной Империи. Оно по-прежнему глубоко аристократично, но иерархия отношений между людьми изменилась: как и повсюду, – здесь оказались рабы, вольноотпущенники, свободные плебеи и благородные разных степеней, положение которых регулироваюсь римским законом.

Низшие классы поднялись благодаря труду и массами приливали во вновь основывающиеся города. Здесь они образовали торговый и промышленный класс, деятельный и процветающий.

Земледелие делало быстрые успехи. Хлеба было так много, что его вывозили в Италию. Ячмень, просо, лен возделывались особенно успешно. Виноград, тановившийся источником национального богатства, уже давно был введен на юго-востоке массалиотами и оттуда быстро распространялся. Но римляне, овладев страной, запретили возделывать его, так же как и маслину, охраняя интересы италийского производства. Эта протекционистская мера, довольно редкая в истории Рима, применялась не слишком строго, особенно в Нарбоннской Галлии. Плиний в конце I века описывает вина этой провинции, и в частности то, которое культивировалось у вьенцев в местности, ныне называемой «Côte-rôtie» (Кот-роти). Оно имело – или ему умели придавать – смолистый аромат, очень ценившийся в Риме, где его продавали очень дорого. Другие вина области, кроме еще вин Безье, не особенно ценились. Галлы, потреблявшие их тут же на месте, портили их разными приправами. Вне Нарбоннской разведение лоз остановилось вследствие запретительных мер. Оно снова расцвело в долине Соны – в III веке, но только император Проб уничтожил навсегда все стеснения, продиктованные проконсулами республики и подкрепленные Домицианом. Слава бордоских вин относится к концу Империи, тогда же мы слышим впервые о мозелльских винах. Народным напитком служил сикер. Он был в употреблении в Париже еще во времена Юлиана.

Леса давали дерево для построек в очень большом количестве. Многочисленные пастбища служили для разведения скота. Лошади Белгики доставляли очень ценились в армии. Овечья шерсть была самого лучшего качества; окорока Секванирг считались изысканным блюдом; гастрономы очень ценили устрицы Медока. Подпочва была не менее богата. Пиренеи доставляли мрамор; если эксплуатация золотоносных песков и жил находилась в упадке, зато разработка других руд, открытых еще до римлян, процветала. Добывали медь в Пиренеях и в стране цеутронов в Альпах, среброносный свинец в Руэрге и Жеводане, олово в Лимузене, железо в Перигоре и Берри.

Металлургия осталась своеобразной промышленностью Галлии. Затем следует отметить производство льняных и шерстяных тканей. Кагорские полотна для парусов и для белья считались первыми на всем Западе. На сукна Арраса, Лангра, Сента, Турнуа был всюду спрос. Их высылали не только в виде тканей, но и в виде платья, которое пропагандировало галльские моды: плащ – сарум, пелерина с капюшоном – кукулла, блуза – каракалла носились и в Италии. Галльская промышленность произвела, можно сказать, революцию в одежде и привычках римлян. Плиний сообщает, что они спали на соломе, пока не познакомились с кагорскими полотнами. Они заимствовали у галлов petoritum – четырехколесную повозку, влекомую мулами, и большие кареты для путешествий, называемые esseda и redae.

Чтобы дать ход всем этим богатствам, нужны были дороги. Нельзя сказать, чтобы их не было в независимой Галлии, но это были простые проселки, более или менее протоптанные и не связанные никаким общим планом. Настоящие дороги создадутся только с римским завоеванием. Дорожные работы начались в юго-восточной Галлии еще во времена республики и возобновились при Августе по широкому плану, обусловленному завоеваниями Цезаря. По его приказанию Агриппа наметил широкую сеть, так удачно задуманную, что в главных своих линиях она существует и доныне, в чертеже французских национальных путей и железных дорог. Римские дороги отличались от галльских в двух отношениях. Во-первых, они были гораздо более основательны, вымощены широкими камнями, заботливо выглаженными и пригнанными друг к другу; иногда усыпаны мелкими камнями, плотно подбитыми; так что в общем они представляли компактную массу, окаймленную большими булыжниками, которые укрепляли ее по краям, и лежавшую на подстилке из гравия, бетона, песчаникового щебня или железного шлака. Во-вторых, они были планированы гораздо смелее. Тогда как галльские инженеры, избегая лишнего усилия, проводили их только на твердом грунте и охотнее всего искали путей, пробитых самой природой в изгибах долин, римские дороги, не обходя препятствий, идут прямо вперед, карабкаясь на плоскогорья и подстилая мощный фундамент в болотистой почве. Более любого другого памятника эти великолепные шоссе говорили населению о величии Империи. Императоры, прекрасно понимая, что ими обусловливается жизнь этого огромного тела, – до последнего дня поддерживали их с неутомимой энергией. Только варварские нашествия смогли остановить эту работу, хотя и после них долго еще делались попытки исправить причиненные ими разрушения.

Открытие этих путей было исходным пунктом преобразования Галлии, аналогичного тому, какое внесли в современную жизнь железные дороги. Можно сказать без преувеличений, что (если не считать нашего времени) никогда сношения между цивилизованными народами не были более многочисленными и легкими, чем в ту эпоху. Правда, ни для частных путешественников, ни для частных писем не существовало публичного транспорта. Императорская почта была прекрасно организована (особенно со времени Адриана) с ее специальной администрацией, ее praefecti vehiculorum (префектами транспорта), из которых два заведовали почтой Галлии: один для Нарбоннской, Лионской и Аквитании, другой – для Белгики и двух Германий. Но она функционировала только для государственных потребностей II, вследствие поборов, какими облагала частных лиц, была для них более обременительна, чем полезна. Зато существовали частные почтовые предприятия, быстрота транспорта которых достигала, судя по разным данным, 40–50 миль в день (в среднем 60 км).

Достаточно назвать главные артерии, опуская второстепенные дороги.

Пять больших дорог вели из Италии в Галлию. Две из них шли на север: одна направлялась на Сплюген и давала ответвление на Констанц и Базель; другая шла через Большой Сан-Бернар и Валлис; она делилась на две ветви, из которых одна подходила к Женеве и Лиону, а другая, обогнув Леман на севере, проходила через Аванш и в Базеле примыкала к одному из колен предыдущей дороги, затем она следовала левым берегом Рейна через Страсбург, Вормс, Майнц, Кельн до Лейдена. От нее отбегала ветвь на гельветское плато и через Понтарлье достигала Безансона и Лангра. Три дороги соединяли Италию с юго-восточной Галлией. Более северная выходила из Оста, следовала через Малый Сан-Бернар, долиной Изеры, и во Вьенне соединялась с Лионской дорогой. Вторая через Па-де-Суз и Мон-Женевр ответвлялась в одну сторону на Баланс, Вьенну, Лион, с другой – долиной Дюрансы загибала на Кавельон и Арль. Самая южная, являвшаяся продолжением, за пределами Италии, Аврелиевой дороги, шла берегом Средиземного моря до Фрежюса, входила в долины Аржана и Арка и соединялась с Арлем через Экс, давая ответвление на Марсель.

Узлами дорог являлись Арль и Лион. В Арле кончались два пути на Италию: путь через Мон-Женевр и Аврелиева дорога. Эта последняя под именем Домициановой – в память проконсула, впервые проведшего ее или укрепившего по-римски – продолжалась к Испании через Рим, Безье, Нарбонну и Пертское ущелье. Она давала ответвление к западу, к Гаронне и Бордо. Наконец, из Арля шла дорога, которая направлялась левым берегом Роны до Лиона. В Лионе прямо или косвенно сходились все галльские пути. Мы видели, что он сообщался с Италией тремя альпийскими дорогами – Мон-Женевра, Малого и Большого Сан-Бернара, а через эту последнюю, так же, как через дорогу Безансон-Понтарлье – со страной гельветов. Он стоял у начала дорожных линий, ведущих на запад и на север: 1) дороги на Бордо, идущей через Клермон, Лимож и Периге; 2) луарской дороги, идущей через Бурж и Орлеан; 3) сенской дороги, идущей через Отен, Оксерр, Париж; 4) дороги на Ла-Манш, отделявшейся от предыдущей в Окceppè и шедшей через Реймс и Амьен до Булони; и двух рейнских дорог: 5) через Лангр – Туль – Мец – Трир – Кельн и 6) через Безансон – Базель – Страсбург.

Трир, Менц, Орлеан, Реймс также были важными узлами. В Трире кончались дороги из Реймса и Лиона. Отсюда веером расходились дороги на Майнц и Кельн. В Меце скрещивались пути Лион-Трир и Реймс-Страсбург (единственный, пересекавший Вогезы в Саверне). Реймс концентрировал северо-западные дороги, Орлеан – западные и юго-западные. Эти последние встречались в Бордо. Из Бордо расходились: 1) дорога, которая через Овернь соединялась с Лионом, 2) дорога на Бельгику через Сент, Пуатье, Тур, Шартр, Париж, Суассон, Реймс, 3) дорога на Испанию через Дакс и западные Пиренеи, представлявшая соответствие Домициановой и 4) дорога, которая присоединялась к Домициановой через ущелье Норузы.

Речными путями пользовались много, особенно впоследствии, когда с растущим разложением галло-римского общества уменьшилась безопасность сухопутных дорог. Уже Страбон восхищался расположением галльских рек и удобством сообщения между ними. Неудивительно, что римляне постарались дополнить искусством этот дар природы. Марий облегчил посредством канала доступ в дельту Роны. Друз и Корбулон произвели подобные работы в устьях Рейна и Мааса. Но все это было далеко от какой-либо системы правильной канализации. Единственная попытка в этом смысле сделана Л. Антистием Ветом, легатом Верхней Германии при Нероне. Он составил план соединить каналом Сону и Мозель, т. е. Средиземное Море с Океаном. Но этот проект, к сожалению, потерпел неудачу в конфликте, возбужденном легатом Белгики^[248] и уже не возобновлялся.

Организация труда в большинстве отраслей была коллективная. В этом смысле мы видим действие римских привычек, которые быстро распространились в провинциях. Малые люди естественно тяготели к союзам, являвшимися промежуточными между тесной жизнью семьи и слишком широким кругом муниципия или государства. Аристократический мир civitates был слишком чужд и враждебен для малых людей, для всех, живших так называемыми рабскими занятиями, а под ними разумели даже торговлю. Они живо чувствовали потребность прижаться теснее друг к другу и противопоставить равнодушию и пренебрежению высших ту силу, какую дает ассоциация. Они соединились не во имя духа милосердия, не ради помощи бедным и больным: формулировать и осуществить этот идеал дано было еврейским синагогам и христианским церквам. Но и в этих корпорациях, в этих «коллегиях» царил дух солидарности, взаимной симпатии, который делал существование более отрадным. Императорское правительство сперва относилось к ним не особенно благосклонно, вспоминая роль, которую они играли под конец Республики. Оно смягчало эту строгость по мере того, как начинало чувствовать себя тверже. Но с самого начала оно сделало исключение в пользу двух видов коллегий: похоронных и профессиональных. Первые были разрешены в общем виде, с некоторыми, однако, ограничениями – например, под условием не собирать заседаний чаще, чем раз в месяц.

Похоронные коллегии были наиболее демократическими организациями: в них входили даже рабы, так как древнее рабство, не связывавшееся с расой и цветом кожи, не прорывало такой глубокой пропасти между рабом и свободным человеком. Между бедным плебеем и рабом существовало различие только с юридической точки зрения. Фактически оно было незначительно, и то не всегда в пользу первого. Целью этих ассоциаций объясняется их состав: необходимо было обеспечить их сочленам приличное погребение, с надлежащими почестями. Бедняки, не имевшие чем заплатить за эту роскошь, отпущенники и рабы, патроны и господа которых были недостаточно богаты или щедры, чтобы устроить им ее за свой счет – могли попасть после смерти в общую яму, а эта перспектива была невыносима, по представлениям древних. Скромный взнос обеспечивал им погребение в земле, принадлежащей корпорации, и погребальные церемонии, воздаваемые каждому почившему собрату.

Похоронные коллегии избегали называть себя так– вероятно, из суеверия. Закон называл их collegia tenuiorum – коллегии бедняков. Что касается их специальных имен – они называли себя по божеству, которое они избрали объектом культа. Ассоциации поклонников (cultores) Эрского источника в Ниме, поклонников Дианы и Антиноя в Ланувии – были не чем иным, как похоронными коллегиями. То же самое можно сказать о бордоских compotores («пьющих»), имя которых несомненно имеет мистический смысл.

В похоронные коллегии иногда объединялись люди, занимавшиеся одинаковым ремеслом, но профессиональными коллегиями в собственном смысле слова назывались те, которые получили свое имя от ремесла. Они также были религиозными, и вместе похоронными товариществами, но главный объединявший их принцип заключался в единстве профессии. Они не ставили целью ни обучение ремеслу, ни его усовершенствование, не имели никаких монополий на него, не исключали a priori работников иного ремесла и не включали необходимо всех работников данного. Далее, они не были торговыми обществами, слагающими свои капиталы для более широких общих предприятий. Если все это так, – спрашивается, какие выгоды, кроме чисто-нравственного удовлетворения, доставляли они своим сочленам? Несомненно, что сама ассоциация давала им силу, которую они могли использовать в чисто-практическом отношении. Так, например, корпорация валяльщиков получила при Августе землю, чтобы основать на ней свою индустрию, не платя за это никаких взносов. Эту привилегию два века спустя у нее оспаривал фиск, и она выиграла процесс.

Разрешая профессиональную коллегию, государство требовало, чтобы она «служила общественной пользе». Хотя этот приказ мог толковаться очень широко, тем не менее число коллегий было сперва весьма ограничено. Лишь с течением времени стали терпеть довольно большое и все растущее число так называемых «неразрешенных» коллегий. Эти последние не имели прав юридического лица и могли быть распущены полицейскими мерами.

Разрешенные или просто терпимые коллегии в Галлии далеко не представляют во всем ее разнообразии коммерческую и промышленную жизнь этой страны. Они многочисленны в Нарбоннской, кроме самой Нарбонны, где по непонятной причине на них смотрели неблагосклонно. Но особенно размножались и процветали они в Лионе. Вне Лиона, в Трех Галлиях мы находим лишь очень редкие их следы, по крайней мере до III века, вследствие ли скудности надписей или вследствие более сурового отношения администрации к слабо романизованному населению.

На первом месте среди корпораций, могущих оправдать свое существование услугами, оказываемыми публичному делу, стоят fabri tignarii – строительные рабочие. Их стали мобилизовать в качестве военных рабочих; в особенности это известно нам о fabri navales – кораблестроительных рабочих Арля. Fabri tignarii несли пожарную службу так же, как centonarii – производители грубых материй, брезентов.

К этим двум корпорациям присоединяются дендрофоры (лесоторговцы), связывающиеся с fabri по характеру своей индустрии. Помимо пожарной службы, на них возложена была обязанность несения священного древа во время церемоний в честь Кибелы. Отсюда их греческое имя, заменившее прежнее латинское.

Корпорации гребцов, судостроителей, судохозяев были использованы государством в целях обеспечения транспортом на воде и на суше. Это были самые почтенные, самые богатые ассоциации, принимавшие, кажется, только свободных людей. Мы видим их повсюду вдоль великой артерии, образуемой Роной, Соной и Рейном. Главные находились в Арле и Лионе. Лионская ассоциация nautes (корабельщиков) представляется нам то одной корпорацией, то распадающейся на две отдельные компании – для Соны и для Роны. В Арле, кроме речных судовщиков, находились еще navicularii maritimi – морские корабельщики, образовавшие 5 корпораций. Морские корабельщики группировались также в Нарбонне. Навигация по Сене находилась в руках парижских корабельщиков. Другие, менее важные корпорации существовали на Изере, Дюрансе, Увезе, Ардеше, Ааре, Неккаре, Рейне и Мозеле. Ratiarii – хозяева плотов в Женеве, обслуживали Леман и верхнюю Рону. Лодочники на Луаре соединялись с корпорацией лодочников на Соне.

Nautes (корабельщики) часто соединялись в качестве патронов с utricularii, делавшими мешки для вина и масла, а также с виноторговцами, которые были наряду с судохозяевами самой почтенной корпорацией Лиона, II, производя свою торговлю по воде, нуждались в их сотрудничестве. Выделыватели плащей, вероятно, обязаны были поставками для армии. Наконец, одной из могущественнейших лионских корпораций была корпорация цизальпинских и трансальпийских купцов, вторым центром которой был Милан, и которая выполняла различные транспортные комиссии на обоих склонах Альп.

Коллегии составляли маленькие республики, пользовавшиеся настоящей автономией. Некоторые из них, нуждавшиеся в ближайшем надзоре со стороны государства, ввиду важности представляемых ими интересов получали от государства особого префекта. Так было с корпорацией ронских судовщиков, цизальпинских и трансальпийских купцов. Но это было исключение. В целом государство не вмешивалось в их внутренние дела. Их организация, скопированная с муниципальной, следуя образцу, данному Римом, при всем разнообразии местных особенностей сводилась к немногим основным чертам. Так называемый populus, собрание всех членов, вотировал статуты, принимал новых членов, утверждал выдачи и награды, избирал должностных лиц. Коллегиальные магистратуры, подобно муниципальным, строились иерархически. Те, которые прошли весь ряд их, назывались, подобно муниципальным магистратам – omnibus honoribus functi. Число должностных лиц было различно, в зависимости от значения корпорации. Во главе их стояли председатели – magistri, почти всегда в числе двух, как duumviri. Их избирали на год, а иногда на 5 лет, и тогда они назывались квинквенналы. Далее шли curatores, ведавшие преимущественно финансовой администрацией; затем – низшие чиновники, из которых главным был квестор. Выше всех в коллегии стояли почетные члены – patrones. Коллегия имела свой дом – schola, расположенный чаще всего в квартале, где сосредоточивалась ее индустрия. Лионские виноторговцы имели дом в Canabae, около своих складов на острове Эне. Здесь, в более или менее роскошном помещении стояла статуя бога – хранителя корпорации. Здесь собирались на совещания, на празднества, жертвоприношения, пиры, – бывшие одной из главных прелестей корпоративной жизни.

Коллегиальные должности были источником дохода для коллегии. Magistri, curatores платили при вступлении в них summa honoraria (почетный взнос), не считая других пожертвований, которые вошли в непременный обычай. В еще большей степени коллегия считала себя вправе рассчитывать на кошелек патронов. Все эти пожертвования обыкновенно шли на украшение коллегиального дома и на разные учреждения. Нарбоннская надпись сообщает нам, что некий Фадий Секунд Муза, патрон строительных рабочих, подарил своим клиентам 1600 сестерций под условием устройства на проценты этой суммы ежегодного пира в день его рождения^[249]. Должностные лица выбирались из самых богатых и влиятельных людей, иногда даже другой корпорации, а иногда из граждан, вовсе не принадлежавших ни к какой корпорации. Чаще всего это были крупные купцы – августальные севиры, которые, будучи отстранены от муниципальных должностей, жаждали доступных им почестей. Иногда это были муниципальные магистраты, удостаивавшие принять патронат или представительство в коллегии, преимущественно, впрочем, только почетное. Иные коллегии решались искать патронов и выше: арльские моряки избрали патроном прокуратора анноны Нарбоннской Галлии и Лигурии. Ронские и сонские nautes были клиентами аллектора галльской казны – римского всадника. Таким образом, учреждение коллегий, как и августалитет, имело следствием установление связи между различными общественными классами.

Политика императоров в отношении корпораций сильно изменилась к середине III века. С этого времени они начинают решительно поощрять их, готовы создавать их повсюду. Естественно, впрочем, что похоронные коллегии просуществовали недолго и исчезли с торжеством христианства. Зато профессиональные выросли в числе и постепенно захватили весь трудящийся мир. Вместе с тем их строй сильно изменился.

Появление на престоле сирийской династии, враждебной традициям римского правительства, лишь отчасти обусловило новое положение дел. Оно имело более общие причины, коренясь в новых началах, проникавших в финансовую администрацию: 1) замена налога – барщинами и повинностями, 2) дифференциация налога в зависимости от положения облагаемых.

В связи с этим прежде всего увеличивается число коллегий, считающихся «общественнополезными». С другой стороны, установление специального для городских купцов и ремесленников налога, распределяемого их главою, повлекло за собой введение всего рабочего населения в коллегии, так как в них существовали уже готовые кадры такого распределения. Эта функция естественно была возложена на magistri, ставших синдиками. И так как эти кадры должны были быть заполнены, то государство начинает наследственно привязывать купцов, ремесленников к их коллегии, как колонов к земле, солдат к армии, куриалов к курии. Так развилось законодательство, связывавшее деятельность социального тела и толкавшее свободного человека в условия, близкие к рабству.

Корпорации были подчинены стеснительному режиму, тесно связавшему их с государством. Тяжелее всего он лег на корпорации рабочих на императорских фабриках, монетных дворах, оружейных заводах, в мастерских драгоценных тканей, в рудниках. Они не имели никакой автономии и всецело зависели от начальников, назначаемых императором. Корпорации, какой-либо стороной своей важные для общественного блага, производившие и поставлявшие съестные продукты и т. п., также находились под строгим надзором и обязаны были отдавать значительную часть своей работы государству. А если другие были свободны от этих повинностей, – все же, в качестве фискальных организаций, они были тягостны для своих членов и должны были набирать и удерживать их силой. Неудивительно, что из трудового мира стремилось спастись не меньшее число беглецов, чем из курии.

Компенсацией за все эти стеснения являлись разнообразные привилегии общего или частного характера: освобождение от военной службы, от муниципальных повинностей, от пошлин, субсидии, монополии и т. д. Корпорации имели почетные привилегии. Став официальными учреждениями, публичными организмами, они заняли свое место в муниципии, призваны были участвовать в его праздниках и церемониях. Когда Константин в 311 году вступил в Отен, они образовали шпалеры на улицах, развернув свои знамена. Здесь уже чувствуются средневековые гильдии – наследницы профессиональных коллегий поздней Империи.

II. Земельная аристократия и сельский плебс. – Крупная собственность и начало серважа^[250]

Социальная иерархия в Галлии была та же, что и в остальной Империи. В античном Риме создались две группы знати: сенаторы и всадники. В VI веке последние исчезли, поглощенные сенатской знатью.

Из сената вышло сословие знати, численно превосходившее действительный состав этого собрания: к нему принадлежали все, происходившие от сенаторов, безразлично, – действительных или почетных. Обычай давать титул без действительных функций все более входил в употребление и постепенно исчерпал кадры низшей знати. Только члены сенаторских фамилий могли достигнуть сенатских почестей, но они могли не претендовать на них, не обязаны были заседать в сенате, ни даже – жить в столице. Многие жили в провинциях, никогда не появляясь в Риме, и тем не менее считались сенаторами, одевались в латиклаву, именовались clarissimi (светлейшие) и из поколения в поколение передавали свой титул и соединенные с ним привилегии. И так как в сословие можно было вступить не только по праву рождения, но и после выполнения некоторых служебных функций, а также и по милости императора, то, будучи наследственной кастой, ordo senatorum (сословием сенаторов), вместе с тем оказался открытым сословием, блеск и преимущества которого подстрекали все честолюбия. Введенные впоследствии ранги spectabilis (высокородные) и illustris (сиятельные) для высших административных должностей были только степенями клариссимата, – чисто-личными, не передаваемыми наследственно отличиями.